Читать книгу "Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е"

Немцы в России

1992 год

Письмо Лёли

8 октября 1992

Нью-Йорк

Мариночка, здравствуй!

Всё жду от тебя писем, каждый день с надеждой смотрю в почтовый ящик, но что-то почта не торопится. У нас всё более или менее нормально. Переехали в бейсмент (подвал). Я время от времени мою полы и посуду у богатых евреев, но это кошкины слёзы, а не деньги. В полной мере осознала: без блата здесь, как и в совке, на приличную работу не устроиться. Только здесь это называется «рекомендации»…

Записалась в библиотеку, беру русские книги, которых здесь, в бруклинских библиотеках, крайне мало, но они довольно неплохие. Брала учебники для Даньки, чтобы подготовить его в хай-скул. Школа эта очень далеко, метро здесь поганое и ужасно при этом дорогое. Но ему дадут бесплатный проездной (стьюдентам всем дают, слава Богу!).

Данька как увидит в магазине всякие там бластеры-шмастеры, фигурки шварценегеров и динозавров, говорит – это надо купить для Лёньки. Всё лето он подрабатывал по субботам с отцом, несколько дней проработал на стройке, но потом я запретила – тяжело. Зато смогли купить ему джинсы, рубаху, джемпер и сапоги.

Побывали на литературном семинаре в клубе поэтов (русском). Там все такие умные и загадочные! Я, как всегда, чувствовала себя дурой и болтушкой, тем более что Валеркины стихи понравились, а мои вроде нет. Все они там хотят «перебродить» Бродского, так что я для них чересчур проста, старомодна и, конечно, неинтересна. Тем более, что пишу рифмованные стихи, а это непрестижно: они все пишут, в основном, «белым стихом».

Здесь уже осень, дожди. По ночам и особенно утром у нас в подвальчике холодно. Наверное, пора утеплять окна. Мы нашли на помойке ужасно красивую антикварную лампу, со всякими бронзовыми штучками и мраморным основанием. Я всё пытаюсь создать уют, но наш Шарап навострился точить об неё когти и изодрал уже весь абажур.

Марина, попроси Юру, пусть он напишет для нас парочку успокоительных изречений Шри Ауробинды, а то мы что-то разучились философски смотреть на вещи.

Наш старый адрес ты знаешь, это рядом, мы туда ходим за почтой. А новый адрес:

701 ave M, apt. B

Brooklyn, NY, 11 230 USA

Лёля

РУССКОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО

Такого жаркого августа давно не было. А может, я привыкла проводить лето за городом, без плавящегося асфальта, нагретых стен и душных помещений? Пока что побывать на даче удалось считанные разы: наконец-то сдвинулись дела с покупкой техники и мы на стадии подписания контракта. Мой почти потерянный партнёр Женька Келин снова поверил в модернизацию его печатного производства. На данный момент у меня на руках вполне приемлемый список оборудования, куда твёрдой Женькиной рукой вписан тот минимальный перечень дизайнерских бумаг и красок, на который делает ставку его – а теперь и мой – партнёр Саша Голубин.

Сашка – мухинец, классный дизайнер и ещё более классный переговорщик и выдумщик. Как теперь принято говорить – креативщик. Благодаря ему тёмное и обшарпанное помещение, в котором Жека губит своё здоровье, согнувшись над ручным печатным станком и дыша острыми красочными испарениями, – этот мрачный зал поделён на светлые модульные комнаты-отсеки, собранные в течение нескольких дней из лёгкого выставочного оборудования. Кругом пластик, двери-купе, вентиляция и продуманный свет. Обошлось это Жеке и Сашке недёшево, зато суперсовременный вид и нет больше угрозы резкого подъёма арендной платы после ремонта помещения.

Этот парадокс сложно объяснить. Почему цена аренды жутких катакомб повышается в полтора раза после того, как ты вложишь в эти развалины кучу своих денег? Ответ такой: теперь это помещение стоит дороже, разве нет? Резоны железные. Бандитизм чистой воды, в том числе и на государственном уровне. А Саня предложил остроумный ход, и теперь уже катакомбы отдельно, интерьеры отдельно.

Что ещё хорошего придумал Голубин? Он научил Женьку ценить идеи и держать на них высокий прайс. Правда, Женькино производство в таком раскладе стало занимать подчинённую роль, но его это не пугает – уровень и стоимость заказов поднялись, престижной работы, платёжеспособных клиентов стало больше, а как результат – выросла прибыль. Меня взяли в компанию в расчёте на будущее: я покупаю технику, они на ней работают. Не женское это занятие – производство, моё дело – искусство, выставки, культурные акции.

Вот как раз к очередной такой акции готовимся вовсю – ответный визит немецких художников в Питер. «Контакт – немцы в России». Программа большая. Сначала открываем выставку в Доме дружбы, потом дня три-четыре – знакомство с красотами Северной столицы и окрестностей. Затем поездка в Сибирь, в Тобольск – этого наши гости не ожидают, будет сюрприз.

Маргот и Манфред приехали в Питер на пароме. Вся экспозиция поместилась у них в микроавтобусе: холсты были сняты с подрамников и свёрнуты в рулон, подрамники разобраны на досочки и связаны в пучки – военные хитрости Манфреда. Зато вместились софиты, которых не нашлось в Доме дружбы, и прочие выставочные прибамбасы.

И вот мы второй день готовим выставку, а на улице – плюс 35. Вчера я еле двигалась, хотелось всё с себя снять и работать в купальнике. Сегодня придумала, что надеть. В Пфулендорфе Маргот подарила мне несколько больших красивых футболок. Одна из них – в зеленовато-охристо-голубую поперечную полоску, с картинкой на груди, будто нарисованной пером и тушью: элегантные цветочки, сердечки и птички вперемежку с витиеватыми буквами. Вероятно, на итальянском или французском – ни слова не понятно. Короче, покрой рубашки, вид платья. Очень даже модно. Тем более хлопок, продувает – не жарко. К тому же хотелось сделать приятное Маргот – ведь это её подарок.

В самый разгар развески примчался Квашенко со срочным сообщением: звонили из Смольного, надо ехать в аэропорт, встречать бургомистра, который специально прибывает открывать немецкую экспозицию. Через полчаса подкатит чёрная «волга» и ехать надо мне как руководителю принимающей стороны. Вот где депутаты бы пригодились… Но делать нечего – еду!

Водитель «волги» приехал с большущим букетом – я должна встретить высокого гостя и препроводить его в недавно реконструированную гостиницу «Европейская». В аэропорт мы доехали быстро – нас сопровождала «зелёная волна», так что до прилёта оставалось более получаса. Потом по радио объявили, что рейс из Штутгарта на час задерживается по техническим причинам. Я слонялась по вестибюлю зала прибытия, обмахиваясь букетом. Стали выходить пассажиры, прилетевшие из Парижа, я с любопытством разглядывала их, они – меня, причём женщины высокомерно, а мужчины заинтересованно. Оно и понятно – французы! Едут в чужую страну и прежде всего на баб пялятся. Может, что то не в порядке с моим туалетом? Так нет, я несколько раз пристально оглядывала себя, крутилась перед зеркалом в уборной зала прибытия – ничего особенного! Ни смешного, ни вызывающего, ни особо привлекательного. Что за фокус?

Потом прилетел рейс из Канады и ситуация повторилась. Дамы смотрели на меня хмуро и поджав губы, а мужчины – как под гипнозом.

Да, пользуюсь я вниманием у сильного пола – что есть, то есть! Вроде и красавицей назвать нельзя, но, как любила повторять моя мама вслед за Фаиной Раневской: «Я никогда не была красива, но всегда была чертовски мила!».

Наконец, объявили посадку штутгартовского самолёта, и я вышла вперёд, чтобы не пропустить бургомистра. Конечно, я его помнила, но от жары да ещё после полутора часов ожидания в глазах мелькало, боялась не узнать. Но он-то меня обязательно узнает, буду на всякий случай букетом махать. Я так и сделала: улыбалась всем подряд подходящим по виду и возрасту мужчинам и с радостной улыбкой махала полузавядшим букетом. Меня уже не удивляло, что прибывшие пассажиры начали спотыкаться, вернее, спотыкались мужчины, дружно провожая меня взглядами, а дамы сердито их подталкивали. Ревнуют, наслышаны про русских женщин, вот и злятся.

Юргена Биндера, пятидесятилетнего бургомистра, я увидела издалека, но он почему-то меня никак не хотел признавать. Даже когда заметил, похоже, не узнал: улыбался во весь рот, но глазами продолжал шарить вокруг. Тогда я подошла вплотную и вручила ему букет со словами: «Mister Binder, welcome!». На какую-то долю секунды глаза его изумлённо расширились, но тут же пришли в норму, и бургомистр что-то произнёс по-английски. Слов я не разобрала, говорил он бегло, как говорят американцы. Мы сели в машину, и он, улыбаясь как-то уж совсем по-дружески, не замолкал. Я не припомню, чтобы в Германии мы с ним так непринуждённо болтали, да и встречались только раз – на открытии нашей выставки.

Когда подъехали к «Европейской», я стала прощаться с гостем, но бургомистр и слушать не захотел. Он плёл что-то невразумительное про русские отели – в них-де бывают разные казусы: куда-то исчезает бронь, нет номеров и прочие ужасы. Очень быстро выяснилось, что с номером всё в порядке, и я хотела ретироваться, но Юрген мёртвой хваткой вцепился в меня, предлагая пройти в бар и выпить с ним пару коктейлей. Но только недолго, согласилась я, и мы отправились в бар. По тому, как бургомистр уверенно шёл, я поняла, что «Европейская» ему хорошо знакома. Он вёл меня, подчёркнуто взяв под локоток, его костюм был безупречен и прекрасно подходил к столь же безупречному интерьеру.

Что касается меня… Комфортная футболка-платье никак не соответствовала интерьерам пятизвёздочной гостиницы. Впрочем, об этом уже не имело смысла говорить, мы были та ещё парочка…

В баре я попыталась скользнуть за какой-нибудь неприметный столик, но не тут-то было. Бургомистр углядел кого-то из знакомых, лицо его ещё больше оживилось, и мы чуть не в обнимку устремились к пожилой, весьма респектабельной паре. На сей раз его английский был абсолютно разборчивым, он говорил медленно, чтобы я всё понимала.

– Позволь познакомить тебя с графом и графиней Баден-Вюртембергскими, – это он сказал мне, а им меня представил по-немецки, и я поняла только одно слово «кюнстлерин» – художница. Пожилая пара благосклонно взирала на нас, граф поцеловал мою руку, а графиня добродушно улыбнулась. Господин Биндер – Юрген, как он предложил мне его называть, – и не думал меня отпускать, затеял разговор о завтрашней выставке, так что графу пришлось задавать мне все эти скучные вопросы. Как бы то ни было, я решила все же вырваться из этого неподходящего для меня окружения, да и за развеску беспокоилась. Видимо, в моем взгляде появилась непреклонность, господин Биндер проводил меня до машины, простившись до завтра.

Развеска как раз подходила к концу, и народу в зале было много. С Пушкинской, 10 нам помогала Марина Каверзина. Сегодня вечером приедут немецкие художники, а у нас уже всё готово. Постепенно моё настроение улучшилось и я со смехом рассказала про встречу бургомистра. Как он меня знакомил в Европейской с графьями, как не хотел отпускать. Вот только наряд у меня оказался не очень подходящий – видимо, на мне всё же ночная рубашка. Кто-то вспомнил о подобном случае: как жены номенклатурных работников за границей покупали на распродажах пижамы и ночные рубашки с лентами и блёстками, а потом являлись в таком наряде в Мариинку, где всегда полно интуристов, – ну, и реакция соответственная. Тут Марина Каверзина подошла совсем близко и, шевеля губами, стала читать надпись на груди. Потом тихо сказала:

– Я твоя на всю ночь.

– Что? Что ты сказала? – переспросила я.

– На твоей рубашке написано по-французски «Я твоя на всю ночь», – повторила Каверзина, которая учила французский в школе.

Так вот почему парижский и канадский рейсы были в таком смятении! То-то будет у них разговоров о русском гостеприимстве! Но и бургомистр хорош, любитель розыгрышей!

Открытие немецкой экспозиции в Доме дружбы вполне соответствовало дворцовым интерьерам. Только сама живопись им не соответствовала – абстракции или мрачнуха. Остальное было на уровне: и состав приглашённых, и камерный оркестр с классической немецкой музыкой, и фуршет в круглом зале в стиле рококо. Я вдруг поняла, что очень устала, а тут ещё эта несносная жара, новый костюм и туфли на каблуках…

До чего я не люблю всё новое! Особенно одежду и обувь. Какими бы мягкими, натуральными они ни были – для меня это всегда мучение. Не приживаются, хоть плачь! Порой я годами делаю к ним подходы: чуть поношу – опять в шкаф. Но вдруг наступает такой день, когда что-то у нас с этой «обновкой» срастается, мы начинаем нравиться друг другу, я почти не расстаюсь с этой вещью и занашиваю её до дыр. Понимаю, что обе стадии: неприятия и обожания – весьма осложняют мою жизнь, но что я могу сделать с этим?!

Вот и сейчас, находясь в «фазе неприятия», я надела новый голубой костюм с узкой юбкой и большими квадратными пуговицами из ракушечника на жакете – последний писк европейской моды! Но самое ужасное – каблуки! Я и так на рост не жалуюсь, каблуки меня ещё больше приподняли: глядите, мол, люди добрые, это я вчера щеголяла в ночной рубашке с весьма фривольной надписью!

Тем временем звучали приветственные речи, играла камерная музыка – всё шло по плану. Дама-устроительница подошла к микрофону и обратилась к собравшимся с речью, смысл которой сводился к заезженной теме дружбы немецкого и русского народов.

– В знак большой симпатии и на память о прекрасной выставке, устроенной в самом лучшем зале Дома дружбы народов мира, – дама возвысила голос, – бургомистр города Пфулендорф господин Юрген Биндер дарит госпоже… – далее прозвучало что-то неразборчивое, видимо, дама запамятовала имя, – памятный подарок и приглашает на тур вальса!

Тут же из динамиков, закамуфлированных под выступы колонн, грянуло вступление к «Вальсу цветов» Свиридова, и бургомистр вдруг возник передо мной, ловко подхватив за талию и вывел в центр зала. Ничего подобного я не ожидала, вальсов никогда раньше не танцевала, да ещё эти ужасные каблуки! Впрочем, не падаю и не спотыкаюсь – уже хорошо. Ноги, конечно, давлю, тут уж ничего не поделать, но Юрген этого как будто не замечает. Он ведёт очень умело, что-то при этом говорит на ухо: что он рад нашему знакомству, как он не хочет завтра уезжать, и что вчерашняя я очень оригинальна, а сегодняшняя – неотразима. Я не вижу ничего вокруг, только устремлённый на меня чуть насмешливый взгляд, слышу обволакивающие модуляции голоса, чувствую его руку на талии и запах лёгкой смеси дорогих сигарет и мужского одеколона с ярко выраженной «древесной» нотой… С последними звуками вальса бургомистр достаёт из внутреннего кармана тонкий шёлковый платок и завязывает мне на шею, как пионерский галстук. Платок исключительно подходит к голубому костюму: синие и жёлтые ирисы на бледно-голубом фоне…

Осенью, когда я приехала забирать выставку, Маргот показала мне несколько августовских номеров немецких газет. В них было одно и то же фото: бургомистр целует меня в щёку, повязывая на шею платок. Правда, это я знаю, что он повязывает, но вполне можно подумать, что снимает. В некоторых газетах дополнительно даны фото самой выставки, но очень мелкие и непонятные, в других – как мы танцуем, причём видно, что танцуем только мы. Маргот, посмеиваясь, рассказала о последствиях нашего танца: жена бургомистра чуть не подала на развод, еле помирились. Господина Биндера называли в одних газетах «попавшимся на коммунистическую приманку», в других – «легкомысленным и безответственным». Осенью должны проходить перевыборы, и его противники схватились за полученный «компромат» и выжали из него всё возможное.

– Хорошо, что рядом не было папарацци, когда ты встречала его в аэропорту в этой рубашке, – со смехом добавила Маргот.

Хорошо, что графья Баден-Вюртембергские всё же, действительно, его друзья, подумала я.

ТОБОЛЬСКАЯ ЭКЗОТИКА

Оказалось, что в Тобольск могут поехать только Маргот с Манфредом, они на всякий случай сделали расширенную визу по всей России, остальным был доступен только Питер. Впрочем, это хорошо: мы с ними очень сдружились, а поездка предстояла не совсем понятная.

Прежде всего, в Тобольске уже не было Дашкевичей, они мыкались в Штатах, присылая из Нью-Йорка не слишком весёлые письма. Вторая сложность заключалась в том, что японская гостиница химкомбината перестала так беспрепятственно принимать всех наших гостей. В последний приезд с Гуссенсом нам просто выкатили неслабый счёт, правда, потом всё утряслось, но предупреждение получили: согласовывать пребывание наших гостей с руководством комбината. Кажется, чего проще, в руководстве все свои люди: замы Филатов и Коханов, да и сам генеральный, Юдин, можно сказать, главный покровитель. Тем не менее, я отчётливо ощущала перемены в отношениях. То ли гибель Резникова, то ли акционирование комбината, а может, и что покруче, – но все как-то дистанцировались, по телефону никого не застать. Что касалось Юдина, то он практически переехал в Москву и, будучи депутатом Верховного Совета, решал там какие-то серьёзные дела.

А мне так хотелось удивить моих немецких друзей интересной программой! Хорошо, что Костылев, возглавляющий тобольский «Рекорд», был всегда на связи и устроил-таки нам японскую гостиницу. Остальное с неизменным радушием предложил Коля-Ваня, который по-прежнему держал в своих руках телефонную связь Тобольска, правда, уже с австрийским оборудованием.

Немцам хотелось экзотики. Они, конечно, были далеки от мысли, что в Сибири можно на каждом углу повстречать медведя или что там круглый год лежат сугробы снега. Но про полноводные сибирские реки, богатые рыбой, про непроходимые леса, устланные сплошь черничным и брусничным ковром, – они слыхали и мечтали всё воочию увидеть. Ещё в Германии, когда мы парились в их крошечной электрической сауне, я им рассказала про баню «по-чёрному». Так что «black sauna» их особо интересовала. Они прямо жаждали попасть в те места, куда не проникла цивилизация, где экология сохраняется не государственной политикой, а элементарным отсутствием людей.

Их просьбы я выложила Коле-Ване, на что он с жаром пообещал всё устроить в лучшем виде: и рыбалку, и парилку, и путешествие в тайгу. Мысленно потирая руки, я напускала на себя загадочный вид, туманно намекая немецким друзьям, что они получат нечто необыкновенное, что запомнится им надолго. Мне хотелось вместе с ними испытать «географический шок», насладиться их удивлением и восторгами. Я мечтала отплатить им той же монетой за гостеприимство и прекрасные дни, которые я провела в Германии.

Началось всё неплохо.

Первая удача – мы успели на паром. За это я переживала больше всего, памятуя предыдущие летние поездки, особенно ту, с Александром Дольским, исполнявшим всю ночь свои «лимирики» в застрявшем на берегу автобусе.

Вторая большая удача – в японской гостинице не только всё работало: водопровод, вентиляция, буфет, но и проживало несколько иностранных специалистов, для которых эта гостиница когда-то и строилась. Так что немцам было с кем пообщаться, и меню буфета оказалось пристойным. Я многозначительно поглядывала на немцев: вот, мол, Сибирь – это не медвежий угол. Но они, похоже, восприняли такой сервис как должное.

Явился Коля-Ваня и сообщил, что всё устроено: с баней договорился, завтра нам персонально её истопят, рыбалка послезавтра прямо с утреца, а вечером – милости просим к ним с Валентиной в гости. Пельмешек самодельных поедим, винца попьём, по-домашнему посидим.

На следующий день повела немцев в старый город, в новом-то смотреть нечего – одни панельные дома. А старый, деревянный, хоть и запущен основательно, зато колоритный – домики с резными наличниками, дворы с крепостными стенами, кое-где бревенчатые мостовые. Маргот не переставая фотографировала, а Манфред снимал на видео. Пока ждали Колю-Ваню, я им по третьему разу про «чёрную» баню рассказала, предупредила, чтобы стены и потолок руками не трогали – везде сажа, возле каменки ходили бы осторожно. Тут и наш друг подъехал на своём лендровере, мы погрузились и отчалили.

По дороге Коля-Ваня стал расписывать, с каким трудом ему удалось эту баню для нас зарезервировать. Вся верхушка туда ходит, еле уговорил освободить на полдня. Берёзовыми дровами стопили, воду в бассейне поменяли.

– В каком ещё бассейне? – обомлела я.

– Так это лучшая баня в городе, с сауной и бассейном, частники держат, – гордо поведал Коля-Ваня.

– Ведь речь шла о деревенской бане «по-чёрному»! – Я так и представляла себе свою алтунскую баньку с закопчённым потолком и стенами, с каменкой из тщательно подобранных камней, с деревянными ушатами, холодным предбанником…

– Такая баня иностранцам ни к чему, – возразил Коля-Ваня, – это сплошная грязь, антисанитария, а то, что я застолбил, немцам понравится, они к такому привыкли.

– Ничего себе – «привыкли»! Я их для других целей сюда везла, они экзотики хотят. Эк-зо-ти-ки! А ваша хвалёная сауна только для вас экзотика.

Коля-Ваня слегка обиделся:

– Пусть тогда к тебе на Псковщину едут, ты свою баню гарантируешь, а я, – говорит, – не могу гарантировать безопасность иностранцев в «чёрных» банях.

– А с рыбалкой как? Тоже на трейлере с сетями поедем? – я уже забеспокоилась не на шутку.

– С рыбалкой всё в порядке, – заверил мой тобольский друг. – Завтра поутру, часиков в шесть, подходите к пристани, что у парома, там вас подберёт мужик с большой лайбой и снастями.

Я не знала, как немцам сообщить про смену статуса бани. Предупреждать или нет, а может, сразу отказаться? Но – уже едем, отступать некуда. Вдруг само как-то решится: не понравится, пойдём дальше наличники фотографировать, в кремль зайдём, тюрьму посмотрим – это уж точно экзотика.

У дверей нас встречал сам хозяин, немцам это было приятно, правда, на помпезную баню они поглядывали с недоверием. Хозяин, Фёдор Евгеньевич, оказался весьма колоритным: с окладистой бородой, в рубашке-косоворотке. К тому же он бойко говорил по-немецки, так что я предоставила ему возможность самому объяснять, где чёрное, а где белое. Мои гости явно соскучились по общению на родном языке и забросали Фёдора вопросами, а он им обстоятельно и довольно уверенно отвечал. Коля-Ваня уехал, пообещав вернуться часа через три.

Мы направились вслед за хозяином в комнату, уставленную диванами и маленькими низкими столиками. Откуда-то вынырнул парнишка с самоваром, следом появилась пожилая тётка в национальной одежде и с подносом в руках. Она поставила на столы стаканы в серебряных подстаканниках, банку мёда, положила связку румяных, с маком, бубликов.

Похоже, ни раздеваться, ни париться никто не собирался. Может, это и к лучшему, вдруг они за разговорами забудут про баню «по-чёрному»? Но о чём они так оживлённо беседуют? Фёдор Евгеньевич, заметив, что я ни слова не понимаю, с улыбкой пояснил:

– Земляков встретил. Мы же из немцев, перед войной сосланных. Раньше жили в Белоруссии, а потом вот в Сибирь угодили. А предки мои из тех же мест – земля Баден-Вюртемберг, там у прадеда до революции свои конюшни были.

– А как же с баней? Я-то им «по-чёрному» обещала, не знаю, как и быть.

– Так вы идите попарьтесь да искупайтесь, а мы потом тоже подойдём, если гости пожелают. Мы тут родственные связи ищем, нам теперь не до бани, – на полном серьёзе заключил Фёдор.

Вот тебе, хвастунья, и баня «по-чёрному»! Ведь давно взяла за правило – отвечать только за себя, нет, понадеялась на Колю-Ваню. Я сидела одна в небольшой раздевалке с отделанными под бревно стенами, расписным, как в театре, потолком. И баня, и крохотный бассейн оказались так себе, вода жёлто-коричневого цвета попахивала торфом. Никто так и не появился, и я вернулась в «диванную». Там уже вместо самовара стояли бутылки с пивом, на тарелочках – разнорыбица, что-то мясное, сыры и сухарики. И они всё продолжали говорить по-немецки…

В гостиницу пришли поздно вечером. Манфред, раскрасневшийся от долгих разговоров и выпивки, мигом вырубился. А Маргот мне кое о чём рассказала. Оказывается, этот дядя Фёдор приходится дальним родственником её близкой подруги. Это пока предположительно, надо проверять, но шанс велик. Если всё подтвердится, можно устроить им счастливую встречу на родной земле. До самой ночи мы обсуждали вероятные возможности, и в наших мечтах счастливая подруга Маргот встречала своего четвероюродного брата, а мы скромно держались неподалёку, прижав платочки к покрасневшим глазам…

Про баню никто не вспомнил.

На следующее утро, ещё шести не было, мы стояли на пристани. Манфред без конца задавал мне вопросы, касающиеся рыбалки: какая рыба сейчас клюет, да на какую снасть будем ловить. Маргот старательно переводила, но я мало что понимала – не знаю этих английских слов про рыбу и снасти. Отговаривалась общими фразами о красоте утреннего тумана и глубине реки.

Мы прождали целый час, паром уже пристал к берегу, выгрузил пару внедорожников и микроавтобус с надписью «Сибирские пельмени», а мужика с лодкой все не было и не было. Немцы мои перестали улыбаться и шутить, озабоченно поглядывали вдаль, переговариваясь вполголоса. Наконец, когда туман совсем рассеялся и выглянуло солнце, показалась довольно утлая лодчонка, плывущая к берегу. Лицо Манфреда просветлело, он вмиг повеселел и не сводил глаз с лодки. Это ничего, что поздно, перевела Маргот его слова, он читал, что рыбы в сибирских реках всегда полно, так что без улова не останемся. Да ведь рыба для нас – совсем не главное, главное – процесс.

Лодка пристала к берегу, из неё ловко выскочил небольшого росточка мужичонка, одетый, несмотря на летнее время, в зипун и ушанку. Он принялся здороваться со всеми за руку, представившись Василием. Попытку Манфреда забраться в лодку мягко, но решительно пресёк. Я подошла поближе и увидела, что весь нос лодки завален рыбой. Серебристая чешуя так и сверкала на утреннем солнце, несколько стерлядочек выделялись тёмными спинками, часть рыбы была ещё живой и разевала рты. Немцы тоже увидели рыбу и остолбенели.

Василий слегка смутился и пояснил, что с ночи не спалось и он приехал ещё затемно. Решил разведать, где клёв хороший, да и заплыл далеко, а тут как пошла рыба – невозможно оторваться. Как такое бросишь, ведь это теперь дело редкое, чтобы хорошо клевало, не то что раньше! Ну и не заметил, как время идёт. Зато рыба – просто отличная, сейчас он её почистит, а что нам не надобно, домой отнесёт: семья у него – пятеро детей, и поросёнка на даче держат, тому рыбу только подавай.

На наши возражения и пожелания всё же отправиться на рыбную ловлю, отвечал вполне резонно: а куда ж эту рыбу девать, она протухнет, пока плаваем. Да и клёва уже нет, солнце встало – клёв сразу закончился, теперь только на вечернюю зорьку если… Поняв, что мы крайне недовольны, с виноватым видом принялся извиняться и сетовать на свой азарт. Всё, мол, забыл, когда клёв бешеный начался, вот, думал, ещё только одну вытащу – и сразу на берег. Я пересказала немцам его оправдания, и Манфред вдруг засмеялся и признался, что поступил бы так же, не смог бы всё бросить и к берегу поплыть. Услыхав в моём изложении ответ Манфреда, Василий мигом приободрился и тут же предложил ехать к нему на дачу – там как раз всё его семейство. Они настоящий пир устроят, лес рядом, малины, брусники поесть можно, искупаться, самоварчик на шишках, водочки выпьем, шашлычков сготовим, с вечера замочены. Нам ничего не оставалось, как согласиться, других планов на сегодняшний день всё равно не было, а тут всё же какая-никакая – экзотика.

Дача оказалась не так близко, как Василий обещал. Вообще, путешествуя по Европе, я заметила, что расстояние – дело весьма относительное, причём его восприятие зависит от многих факторов. В частности, чем больше страна, в которой живёт человек, тем короче ему кажутся маршруты. К примеру, для меня проехать всю Германию с востока на запад – это недалеко, всего 600 километров, до моей псковской дачи почти столько же, всего каких-то семь часов пути. Для немцев же такой путь – даль несусветная. Видимо, живя на необъятных просторах Сибири и колеся по ней уже много лет – Василий работал шофёром грузовика, – привыкаешь мерить расстояния не километрами, а световыми днями: от зари до зари можно добраться, значит – близко. Короче, приехали мы уже к полудню, изрядно голодные. На счастье, стол был накрыт, и, пока хозяйка и старшие дочери чистили и готовили рыбу, нас потчевали закусками: солёными рыжиками, копчёным угрём, свининой с картошкой, огурчиками и помидорами прямо из теплиц – всё своё, домашнее.

Водка не сходила со стола, и, к моему удивлению, Манфред пил одну за одной, практически не пьянея. В Германии я такого за ним не замечала, он вообще водки не пил, потягивал пиво и вино, и то в меру. А тут на его вопрос, нет ли пива, сразу целый ящик из подвала достали, но предложили пить с водкой – иначе какой толк! Манфред, несмотря на мои предостережения, послушался хозяев и вообще как-то перебазировался ближе к местным. Его облепили девки и молодухи, подкладывая и подливая, Маргот только посмеивалась. Местные подходили и подходили, всем хотелось поздороваться с «живыми» немцами, да и выпить за знакомство.

В какой-то момент я обнаружила, что Манфред исчез, но вскоре он нашёлся сладко спящим на коротенькой детской кроватке в дачном домике. Ноги его наполовину свисали, на губах застыла блаженная улыбка. С его «уходом на покой» гости быстро разбрелись, да и хозяева засобирались в город. Но Манфреда никак не удавалось поднять, на все наши попытки он улыбался сквозь сон, что-то бормотал и даже напевал. С большим трудом нам удалось чуть не волоком дотащить его до машины. В пути Манфред пришёл в себя и всё повторял, что «водка без пива – деньги на ветер» – эту фразу он выучил от мужиков, и хотя страшно коверкал слова, понять было можно.

Возле гостиницы нас высадили, и мы пошли, поддерживая Манфреда с двух сторон. Маргот уговаривала его вести себя тихо и спокойно, когда будем проходить мимо консьержки. Манфред пообещал, но, как только мы вошли в холл, он стал выделывать ногами разные кренделя и к тому же запел – громко и фальшиво. Мы еле его удержали и поспешили к лифту под сердитым взглядом хранительницы порядка. Уже перед самым лифтом Манфред слегка нас отстранил, обернулся и подмигнул молоденькой консьержке. В лифт он вошёл совершенно самостоятельно, держась прямо и сияя своей белозубой улыбкой. Но лишь дверцы закрылись, снова обмяк и повис на наших руках. В номере с трудом его раздели и уложили, Манфред рвался в ресторан – продолжать. Но Маргот на него прикрикнула, и он немедленно успокоился и уснул – до самого утра…

В день отъезда жара стояла нестерпимая. Пока ехали до тюменского аэропорта, было сносно – работал кондиционер. Но как только оказались в здании аэровокзала, будто в парилку попали. Народу было тьма. Вскоре выяснилось, что это пассажиры предыдущих рейсов, отменённых из-за отсутствия топлива.