Читать книгу "Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е"

МОБИЛЬНАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

Сначала мы долго ехали, хорошо знакомые улицы постепенно переходили в вовсе неизвестные, вроде бы и не питерские. Потом, подкатив к огромным железным воротам, встали, водитель побежал с документами в глухую оштукатуренную будочку, там проторчал минут пятнадцать и вышел с хромым мужиком, открывшим нам ворота нажатием неприметной кнопки. Мы заехали на территорию складов, и мужик ещё какое-то время давал инструкции, размахивая руками и временами произнося старинное слово – пакгауз.

Инга сказала, что проблем не будет, мы получим контейнер на Бадаевских складах, но в целях экономии лучше сразу его на месте разгрузить. Для этого я наняла крытый грузовик-пятитонку и взяла с собой двух грузчиков, один из которых к тому же обладал правами категории «В» и мог пригнать микроавтобус, по всей вероятности находящийся внутри контейнера вместе с оборудованием. На самом деле, что там находится, мы так до конца и не знали.

– Зачем тебе с этим возиться, найми девочку, она тебе мигом всё растаможит без всяких проблем, – сказал Юрка и тут же, сделав пару звонков, передал мне номер телефона Инги.

Действительно, не прошло и трёх дней, как в Морской порт прибыл груз, а нас уже пригласили его забирать. Оформление обошлось недорого, но меня смущало то, что на руках не осталось никаких бумаг, и мы по большому счёту получали «кота в мешке». Приходилось надеяться на порядочность голландских поставщиков, надёжность Юркиных связей и профессионализм Инги.

Наш контейнер нашёлся на удивление быстро, у водителя появился в руках ключ, и он, поскрипев железом, распахнул створки ворот. В темноте внутренностей тут же засветился его путеводный фонарик – предусмотрительный какой! – и нашему взору предстали укутанные в прозрачный полиэтилен остовы, коробки с ручной маркировкой на голландском языке и масса светло-серых мониторов, сваленных в одну кучу. Но главное, в конце контейнера мы с радостью обнаружили белую «тойоту», долгожданный микроавтобус.

Пока все закутанные детали оборудования перетаскивались в крытый кузов, пока нам удалось завести микроавтобус – в нём почти не было топлива – наступил вечер. Уже в темноте всё разгрузили в типографии, оставив разборку на утро.

На другой день, когда всё было распаковано и пятнадцать раз переложено с места на место, выяснилось следующее. Нам поставили гораздо больше техники, чем значилось в контракте. Десяток мониторов, правда, глухих и слепых, ни на что не реагирующих; неизвестного назначения металлические ящики с компьютерной начинкой; километр проводов и коробок двадцать с явно не полиграфическими красками и разбавителями; в придачу какие-то тумбочки и полочки. К счастью, то, что значилось в контракте, тоже было на месте. Но в каком виде! Проявочная машина приехала с химикатами, растворы так и плюхали внутри, пробопечатный станок нуждался в капитальной чистке. Создавалось впечатление, что хозяева этого добра собирались выбросить его на свалку, причём прилично заплатив за утилизацию, но тут им подвернулась возможность всё скопом продать. Вот они и загрузили контейнер сверх списка тем, что стояло в цеху, чтобы о свалке не думать. С большим трудом нам удалось отделаться от лишнего хлама, а нужное оборудование больше месяца приводили в порядок с помощью редких в нашей стране специалистов. Вот что значит покупать подержанную технику!

Но основная проблема была с микроавтобусом. Кроме бледной копии голландского техпаспорта – а может, это были права? – при нём ничего не оказалось. Впрочем, такая же история со всей поставкой: никаких документов, паспортов и инструкций. А машину надо ставить на учёт! Для ГАИ сомнительная бумажка ничего не значила, там потребовали настоящие документы: технический паспорт, договор купли и, конечно, всякие таможенные бумаги. Я сунулась было к Инге, но она меня самым грубым образом отшила, заявив, что не отвечает за содержимое груза и вообще – её миссия закончена. Судя по всему, у меня на руках оказался нелегальный автомобиль, а может быть, и краденый. Так мне заявили таможенные брокеры Морского порта, к которым я обратилась за помощью. У них к тому же зависли компьютеры, и значит – никаких дел они всё равно не вели.

На следующий день я пришла снова, на сей раз компьютеры работали. Подошла к молоденькому брокеру, явному новичку – он у всех постоянно спрашивал то одно, то другое. Несколько раз объясняла ему ситуацию, показывала учредительный договор с химкомбинатом, где позиция «микроавтобус» стояла отдельной строкой в списке уставного фонда. Кроме этого слова и непонятной копии предъявить было нечего.

То ли юный брокер не умел отделываться от неудобных людей, то ли я напомнила ему мамочку, а может быть, на благодарность рассчитывал, только Костя – так его звали – принялся мне помогать. Мы осмотрели машину и обнаружили, что грузовой отсек нашпигован какими-то ремнями, штативами и держателями неизвестного назначения. Костя лазал под машину, переписывал фабричные номера деталей, пытался переводить с голландского, чтобы из бледной копии получить хоть какую-то полезную информацию. Потом разрешил мне позвонить поставщику, и я заручилась его обещанием переслать экспресс-почтой нужный документ. Костя почему-то всему этому верил и, слушая, как я свободно болтаю по-английски, даже приступил к заполнению декларации, не дожидаясь прихода бумаг и вставляя необходимые данные с моих слов.

Заполняя таможенную декларацию пункт за пунктом, он выяснил, что с сегодняшнего дня автомобили грузоподъёмностью до полутора тонн облагаются налогами и пошлинами. Ничего подобного вчера ещё не было. Так вот почему зависли компьютеры! Они перезагружали программное обеспечение. Костя показал мне, что, если правильно всё заполнить, от пошлины и налога никуда не уйти.

– А если грузоподъёмность больше полутора тонн, что тогда? – пробовала я раскачать ситуацию.

– Но ведь она не больше. Смотрите, я ввожу марку авто, год выпуска, и сразу 1,2 тонны выскакивают. Тут мы бессильны, – уныло сетовал Костик.

Но идея как-то обмануть умную машину его явно зацепила, и он стал подбирать данные. После нескольких попыток мы пришли к выводу, что ничего у нас не получится, придётся платить. Сумма получилась большая, это опять же программа считает, ей по фигу, что ты пытаешься цену снизить, она сама знает, что и сколько стоит.

Время близилось к обеду, Костя тоскливо тыкал в клавиши, не решаясь прерваться. Все его коллеги разбежались, и мы остались в комнате вдвоём. Вдруг лицо юного брокера прояснилось, и он весело произнёс:

– А мобильную лабораторию вы не собирались получать?

– Какую ещё лабораторию? – лепечу я, но, глядя на повеселевшего Костю, понимаю: он нашёл, как обойти компьютер.

– Есть такая дополнительная позиция – «оснащение», видите? Так вот, если там выбрать мобильную лабораторию, то пошлина уменьшается вдвое, а налога вообще нет! – радуется Костя.

А что, чем не лаборатория: грузовой отсек переоборудован и приспособлен для исследований – одни штативы и подвесные ремни чего стоят! Молодец Костя! Наш человек!

Так мы и получили в уставной фонд «мобильную лабораторию». Где-то с год ещё сохраняли камуфляж, освободив пространство по максимуму. Потом всё повыкидывали и при очередном техосмотре поменяли статус автомобиля.

Впоследствии я узнала, что в Голландии машину действительно использовали для поездок по стране и проведения экологического контроля на очистных сооружениях крупных типографий. Так что всё оказалось вполне законно!

ШТРАФНАЯ СТОЯНКА

Сижу и думаю, как рассказать об этом случае, чтобы не просто казусная история получилась, а настоящий литературный сюжет. Чтобы типичное для нашего времени явление развернулось в историческом ракурсе – было, было это, и есть, и будет! И не только у нас, но и по всей Земле, сплошь и рядом! Провести, так сказать, сквозную линию, показать глобальную картину мироустройства!

Начну с того, что наша маленькая, но вместительная Тойота (могла спокойно провезти полторы тонны груза) сновала по маршруту Санкт-Петербург – Хельсинки и обратно почти каждую неделю. В финских типографиях печатались шесть журналов в месяц плюс книги и разная мелочь. Финны готовили документы, а наш водитель Володя просто их предъявлял в нужных местах. Груз всегда тяжёлый, багажное отделение заполняется плотно и, как правило, досматривается поверхностно. А тут пристала Юркина родня: привези им желатиновые капсулы для биодобавок, у финнов вдвое дешевле. Капсулы лёгкие, получается большой объём, но маленький вес. Кто бы знал, что эта диспропорция может привести к неприятностям?!

Мы согласились, отправили Володю. Коробки с капсулами должны привезти в одну из типографий, документы оформят, всё чин по чину. На обратном пути звонит Володя: задержали его на таможне, шьют контрабанду. Как так, ведь все документы в порядке?! Оказывается, одновременно с треклятыми капсулами в типографию привезли расходные материалы, которые мы заказывали. Документы на них ещё не были готовы и, хотя Володе объяснили, где их оформить, он, языками не владея, ничего не понял и поехал обычным маршрутом, загрузив вглубь отсека тяжёлые рулоны плёнки, а потом лёгкие коробки. Финскую таможню проехал без проблем – им всё равно, что мы вывозим, а на нашей крепко сел. Дело осложнилось ещё тем, что, когда его спросили, не везёт ли он чего сверх декларации, он уверенно отрицал. Таможенники вытащили коробки, благо капсулы были лёгкими, как пух, и обнаружили эти расходники, которые в самом конце «были спрятаны». Короче, машину – на штрафстоянку, нелегальный груз – на склад, протокол составили и отпустили обескураженного Володьку до выяснения причин.

Что такое штрафстоянка, знает каждый автолюбитель. Но только на границе тариф такой, что через две недели машину не имеет смысла забирать. Конечно, первое, что мы сделали, оплатили пошлины и оформили якобы «нелегальный» груз. Кажется, что ещё надо? Так нет, должен быть суд, который назначит штраф, и только после этого нам отдадут и груз, и автомобиль. Юркина родня в панике – у них стоит производство без этих капсул чёртовых, а у нас счётчик тикает.

Я сразу к нашей службе безопасности. Мы после разборок в «Астории» договорились с Юркиным знакомым, Василием Михайловичем, бывшим комитетчиком, что он нас возьмёт под своё крыло за умеренную плату. Его контора занималась охраной грузов и разных непростых людей. Два года прошли спокойно: мы платим, но ничего, слава богу, не происходит. А тут произошло. Я – к Василию. Выручайте, говорю, а то мы без автобуса вот-вот останемся. Навёл он справки, с кем-то посовещался и велел мне ехать в Выборг, в таможенное управление, к начальнику на приём. Там всё уже договорено, обойдёмся какой-нибудь малостью.

Я спокойно еду, оделась поэффектнее, подкрасилась. Приезжаю – меня не пускают на вахте, говорят, нет пропуска. Так дайте, если нет. Не положено, приём только по записи. Звоню Василию Михайловичу, тот велит ждать. Прождала больше часа, наконец, прохожу к начальнику. Ну, думаю, сейчас всё разрешится. Захожу в кабинет – сидит здоровый боров неопределённого возраста и по телефону бубнит. Говорит примерно так, как Черномырдин: слова вроде понятные, но меж собой так слеплены, что не сразу доходит, о чём это он. Терпеть таких мужиков не могу, а значит, шансов ему понравиться мало. Впрочем, не на свидание и шла, а вопрос решать по наводке службы безопасности.

Пока не закончил разговор, в мою сторону не смотрел – будто нет меня вообще, стою как дура. Наконец положил трубку, мельком взглянул и предложил сесть. Ну, говорит, излагайте, только поскорее. Бодренько, как заученный текст, гоню и вижу по глазам – до фени ему всё это. Так что вы хотите? – спрашивает сухо и неприязненно. Я говорю прямо: хочу забрать автобус и груз, мы всё оформили и заплатили, как положено. Тут он в первый раз посмотрел мне в глаза и понёс, и понёс, повышая голос, так что к концу речи почти кричал. Мне даже показалось, что эта речь совсем не мне предназначалась, а кому-то другому, кто поблизости находился. Или у него там прослушка? Планомерно меня запугивал, даже тюрьмой стращал, про штрафы я уже молчу, пообещал по полной, ну а автобус… Что самое паршивое, так срок судебного разбирательства, которое у них же и происходит, назвать не смог, только там этих дел – как минимум на месяц.

Вышла и не соображаю, в какую сторону идти. Думаю, не поплакать ли. Но чувствую, что злость высушила все слёзы, не оставив даже места обиде. Причём злюсь я не на борова, с ним всё понятно, они другими быть не могут. Злюсь на Василия Михайловича, на себя, что поверила ему, на Юрку, что он меня уговорил взять эту дутую службу безопасности. Все-таки два года мы платили, а как коснулось помогать – ничего не могут. Примерно это я Василию Михайловичу и сказала в тот же день. Он спокойно – все гэбэшники спокойные – объяснил, что так и должно быть, что теперь мы знаем (я знаю!) истинное положение вещей и можем адекватно воздействовать на ситуацию. Что без взятки ничего не сделать, а вот её размер они постараются уменьшить.

Дни проскакивают, как раскалённые иголки. По вечерам начинаю думать, что бог с ним, с автобусом, забрать бы чужой груз. С утра мельтешу звонками, еду опять в Выборг, к другому борову, уже в гостиницу, которая кораблём, – там явочная квартира выборгского пахана. Он хоть той же комплекции, что и таможенный туз, но отличается простотой и общительностью. Нарассказывал мне кучу историй, предложил выпить стаканчик виски, успокоил, что дело решит, только ему нужно дня три. Жду в надежде, что они, выборгские, скорее договорятся. Василий Михайлович звонит и повеселевшим голосом произносит сумму: пять тысяч долларов. И тогда? Что тогда? Ну, это он точно не знает, но будет по минимуму. Деньги нужны сейчас, он может подъехать. А если я сама подвезу в Выборг? Исключено, от меня не возьмут. Хорошо, привезу завтра утром.

А на душе тяжело так, и не потому, что денег жаль, и не потому, что взятку даю. Просто чувствую, что не поможет, что ещё и ещё платить придётся. Не знаю почему, но чувствую. Видимо, та поездочка на таможню, где меня примерно высекли, не без ведома Василия была. Он, так сказать, показал мне, что меня ждёт, – чтобы сумму обосновать. Знаем мы эти комитетские приёмчики! С другой стороны, понимаю, что выборгский пахан скорее всего помочь может, только сколько между таможенным тузом, выборгским паханом, Василием и мной деньжат должно быть проложено? Не длинновата ли цепочка?

Вдруг – звонок, зам Василия Михайловича просит встречи, готов сразу подъехать. Игорь Иванович его зовут. Интересно, что ему понадобилось? Начал с того, что предупредил: Василий Михайлович о его приезде не знает. Узнает – уволит. А приехал он сказать, что, если я Василию пять тысяч дам, то до пункта назначения они не дойдут. Единственный верный вариант: он, Игорь, передаст означенную сумму выборгскому пахану – это его личный канал – а тот непременно отдаст своему корешу, таможенному тузу. А что же мне Василию говорить? Ничего не говорить, он сам скажет, что надо. Только ему, Игорю, за хлопоты тоже заплатить не мешает, ведь от Василия благодарности не дождёшься. Договорились на пятьсот баксов, он всё получил и уехал.

Опять жду, два, три дня проходят. Наконец Игорь звонит и сообщает, что дело выгорело, что судебное разбирательство на завтра назначили, чтобы я на всякий случай какие-нибудь награды и благодарности с собой прихватила – для проформы. До ночи искала нужные бумаги, сочиняла в адрес издательства благодарственные письма, нашла даже диплом – второе место по району за сдачу серебра, которое в наших проявителях-закрепителях содержится. Заодно прихватила несколько самых значительных изданий, показать, что мы не ловкачи какие-нибудь, а настоящие издатели.

Со всем этим барахлом еду в выборгскую таможню. На сей раз моё имя в списке, меня проводят к тому же кабинету. Возле него такие же, как я, бедолаги, ждут решения своей судьбы. Меня вызывают быстро. За столом сидят человек шесть во главе с таможенным тузом. Если бы мне не сказали, что он председатель комиссии, ни за что бы его не признала: приятный такой дядечка, лицо доброе, улыбается. Да и все остальные смотрят так ласково, душевно. Стали мне вопросы задавать. Я, готовая к бою, от такого комфорта совсем растерялась, мямлю что-то невпопад, но это их только умиляет. Главный принимается мне объяснять, что штраф может быть от пяти до ста процентов от стоимости груза. И тут же предлагает мне самой решить, какой штраф назначить. Остальные заулыбались – оценили шутку шефа. Я отвечаю, что отпустила бы без всякого штрафа. Никак не можем, это должностное преступление, говорит таможенный туз с сожалением в голосе. Ну, тогда бы я десять процентов назначила, отвечаю. Опять улыбки, а главный изрекает, что они приняли решение: учитывая, что нарушение первое, а также в связи с социальной значимостью нашего издательства, назначить штраф в размере пяти процентов. И ещё. Изначально дело было заведено на водителя, но вчера они ознакомились с документами и с водителя обвинения сняты; стоимость штрафстоянки за этот период – три недели – будет возмещена из федерального бюджета, а наше издательство заплатит только за три дня. Устраивает? Все опять улыбаются, и я улыбаюсь. Конечно, устраивает. Хитренькая улыбочка главного и напоследок: прямо сейчас можете забрать и автобус, и груз, за стоянку только заплатите. Вот это подарок! К нему я была готова, Игорь велел на всякий случай Володьку брать с собой.

Едем обратно, в уме прокручиваю всю ситуацию. И вдруг меня осеняет. Ведь этот ход с визитом Игоря Ивановича был явно Василием Михайловичем придуман, он понял, что я не доверяю ему, и решил рокировочку сделать, подстраховаться. Понятно, деньги уже обещаны, а при таком раскладе назад пути нет. Всё просчитал! Мало того, лишние пятьсот долларов получили, операцию не сорвали и благодарность клиента заработали. Ну, комитетчики!

Политики и издатели

1996—1997 годы

Письмо Лёли

3 ноября 1996

Нью-Йорк

Марина, Юра, здравствуйте!

Сегодня исполнилось ровно 5 лет, как мы в Штатах. А как будто уехали только вчера! Хотелось бы пожаловаться на быт и суету, наподобие Марины Ивановны Цветаевой в изгнании, но быта в общем-то нет, наше подвальное существование бытом не назовёшь, хотя я развела цветы и завела кота. А суеты тоже нет, сижу дома, изредка пришивая пуговицы на разные рубашки, или хожу по определённым адресам, предлагая себя в прислуги многосемейным хасидам (это ортодоксальные евреи, которые рожают по 10—15 детишек). Я им пока не нравлюсь. Горничной в гостиницу меня не взяли, сказали, что для этой работы я выгляжу слишком хрупкой. Хотя я здесь, по-моему, не похудела, а наоборот. Язык мой по-прежнему такой же мекающий и бекающий, несмотря на пополнившийся словарный запас. Парадоксально, но по телефону я, не видя собеседника, говорю увереннее. Когда я говорю по-английски с Даней, он бесится и уверяет, что с моим произношением мне лучше не открывать рта, и вообще: мы русские и дома он хочет слышать русскую речь.

Ты пишешь, что одна ваша знакомая ездила в Штаты, работала сиделкой, привезла кучу денег и т. д. Охотно верю при одном «но»: американцы, как правило, берут домработниц, сиделок с проживанием в доме. Для тех, кто приехал на заработки, это отличный выход: не надо платить за квартиру, да ещё и зарплата неплохая, где-то 200 в неделю. Но я-то не могу бросить своих и уйти к кому-то жить! Так что мне это не светит. Я бы с удовольствием выучилась на парикмахера, но за это опять же надо платить, а денег ни хрена нет. Короче, заколдованный круг.

У нас (у нас!) уже совсем осень, наш крохотный асфальтовый дворик весь завален сухими листьями, и у меня всё нет настроения их убрать. По ночам заморозки, и цветы в горшках мне пришлось занести в дом. Они заняли всю кухню, и Шарап объедает листья.

Так хочется праздника! Скоро Рождество – с кем мы его встретим?

Целую крепко.

Лёля.

ГУБЕРНАТОРСКИЕ ВЫБОРЫ

Сколько себе и окружающим ни тверди: «Мы не занимаемся политикой, мы не занимаемся политикой», – политика вездесуща, она сама занимается нами, занимает наши умы, наше время и… даёт работу. Правда, заработки сомнительные. Иногда можно за пару пустяковых дел отхватить недельную выручку, а можно нажить большие неприятности и даже расстаться с бизнесом. Не могу забыть глаза Паши Воробьёва, владельца небольшого печатного комплекса, издающего православную литературу. Паша – наш давний заказчик, для его печатных машин мы делаем цветоделённые плёнки. Это такая печатная технология, которая… Впрочем, кому до этого дело и зачем в этом разбираться? Вот никто разбираться и не стал. Нелёгкая попутала Пашу взять на первый взгляд безобидный, простенький, но денежный заказ: отпечатать огромный тираж листовок для предвыборной компании какого-то депутата из стана Жириновского. Паша, ну ты хоть различай: где иконы, а где Жирик! Изначально на беду нарываешься! Наши девчонки тоже не вникли: подумаешь, обычная плёночка формата А4 для чёрно-белой печати, копеечный заказ в ряду большого потока. А в этой листовке куча ошибок оказалась. Так в тираже и сверкают. Особенно одна, судьбоносная: вместо «выполняет данное народу обещание» написано «выполняет данное народу обнещание». То есть ошибка на ошибке, но суть понятна. Никто в этом и не сомневался.

Помощники этого самого претендента на престол – двое здоровенных амбалов – нарисовались в нашем чистеньком белом офисе как вестники смерти: оба в чёрном, бошки бритые, сцепленными кулачищами прикрывают причинное место, с носков на пятки пружинят, накачиваясь злостью. Витя, наш оператор, примерно одной с ними комплекции, но безобидный до инфантильности, проявил несвойственный ему героизм, а может, просто не успел испугаться. То есть он ничего особенного не делал, но был абсолютно спокоен и понятным языком изложил суть проблемы. Дескать, мы просто делаем плёнки, не имея возможности повлиять на содержание. То ли Витькина фактура впечатлила, то ли его сонный невозмутимый вид, а может, они что-то поняли, – один из посланцев тут же за телефон, звонит, видимо, шефу, излагает ситуацию.

Следующий в цепочке – Паша, его доставляют к нам для очной ставки. Вот эти Пашины глаза я и запомнила: в них читались ужас и обречённость. И хотя типография тоже была не виновата (а виноват чей-то безграмотный сукин сын, понаделавший эту тьму ошибок), Паше пришлось ответить по полной, долго потом раны зализывал…

Несколько таких эпизодов, по касательной пролетевших мимо нас, быстро всех воспитали. Каждый сотрудник, вплоть до водителя, научился разбираться в «опасных» заказах, и всё подозрительное проверял и перепроверял. И ни боже мой самим с такой работёнкой связаться – это табу. Никогда и ни за какие деньги! Но ведь опасность может принимать разные формы и обличия. Особенно коварно она пролезает через друзей…

Я частенько задумываюсь: что бы случилось, если бы Собчак выиграл на выборах, стал мэром на второй срок? Как бы изменилась жизнь Питера и питерцев? И не стало ли поражение на выборах причиной преждевременной гибели Анатолия Александровича? И нет ли в том моей личной вины? Все детали той предвыборной компании начинаю перебирать, пытаясь понять, что в действительности привело к провалу. Иногда пульсирующей болью, как заноза в пальце, отзывается позорная картина: жалкими заплатками кое-где висят безликие, коричневые, как дерьмом вымазанные, плакаты в поддержку Собчака. Не наши плакаты.

А началось всё со звонка Ивана Уралова. После «Контакта» мы с ним как-то ближе сошлись. Не сказать, чтобы подружились, – дистанцию держали, имели деловые и приятельские отношения. Так уж получалось, что как только речь заходила о живописи, выставках, я тут же Ивана вспоминала; а коли что издать или напечатать, Иван сразу меня рекомендовал. С Собчаком они соседи по дому, это мне давно известно, как и то, что для Ивана Собчак придумал должность главного художника города. Это было широко известно в узких кругах. Вот в этот узкий круг я и попала…

Так вот, звонит мне Иван, приглашает на встречу, тон более чем интригующий. Прихожу к нему домой на Мойку. В подъезде, конечно, охрана, очень любезная, на лестнице горшки с цветами и стулья, квартира Ивана на третьем этаже. Собчаки живут выше, прямо над ним. Как-то я сразу поняла, о чём речь пойдёт, не удивилась. Про выборы ещё Ковалёв много раз говорил. И хотя мы больше не печатаем визиток всему Петросовету, с Алексеем связи не порываем. Он сетовал, что мэр нисколько не заботится о своём продвижении, больше переживает жена, она и штаб создала под своим руководством, влиятельных людей позвала. Уже несколько заседаний прошло, пока без явной пользы. Слушая Ковалёва, бездумно кивала – это меня не касается. А тут возник Уралов и предложил конкретику: обеспечить предвыборную компанию Анатолия Александровича наглядной печатной агитацией, вплоть до трассовых плакатов. Собчак доверяет Ивану, Иван доверяет мне.

– Только имей в виду – денег пока нет. Придётся так поработать, потом всё вернётся, – предупреждает Иван.

– Боюсь, нам не потянуть, нужна своя типография, – говорю я, а сама думаю: вдруг найдём деньги под такое дело.

Как бы читая мои мысли, Уралов говорит:

– Попробуй обойтись своими силами, к этому никого привлекать нельзя – потом не отмоешься. Нам надёжные люди помогут. Сам Ельцин своего копирайтера обещал прислать. Пока идеи, эскизы, согласования, потом деньги появятся, уверен.

Надо сказать, что сила убеждения у Ивана колоссальная. В институте среди друзей у него была кличка «Я – Уралов». Никто, кроме него, не мог так быстро и без переплаты добыть номер в гостинице, билеты на поезд в сезон или пробить койку в хорошей больнице. Действовал он до примитивности просто. Подходил к окошечку и с уверенным видом говорил: «Я – Уралов. Мне на завтра должны были оставить два билета на „Красную стрелу“». Как правило, билеты находились. Срабатывали законы блата и телефонного права. Кассирша, решив, что она не в курсе, и боясь возможной расправы от власть предержащих, предпочитала выдать «заначку» уверенному и солидному просителю.

Короче, убедил меня Иван, что мне надо браться за это дело, не раздумывая. Я как будто ослепла и оглохла, а заодно и память потеряла – и что в политику лезть нельзя, и что работать в долг в этих случаях – подавно. Конечно, обаяние личности Собчака сыграло не последнюю роль. Впрочем, других претендентов просто не было. Ну, не Яковлев же, в конце концов! Их и рядом поставить нельзя, представить невозможно, как вместо тонкого, образованного интеллигента, умницы Собчака нашу Северную столицу начнёт представлять его хозяйственник, с трудом подбирающий слова! Да бог с ними, с речами, лишь бы дело знал. Но ведь именно к состоянию городского хозяйства у нас, его жителей, так много претензий! Его сторонники с трибун нас будут уверять, что Собчак не давал размахнуться своему заму, буквально держал за руки и не позволял проявить никакой инициативы?! И кто в это поверит? Победа Собчака на выборах была предопределена – никого другого с таким весом в международных кругах, с такими достижениями и близко не было. Так что наша роль сводилась к показу этих достижений. К убедительному показу.

Но время шло, а никакого копирайтера нам не давали, договоров никто не заключал, полномочиями не наделял. Иван только поторапливал, подбрасывал кое-какие идейки. Они сводились к одному: показать, что хорошего произошло за период правления Анатолия Александровича. Первыми на ум пришли продовольственные талоны, которые при Собчаке были упразднены. А что если сделать небольшие плакаты, напоминающие людям о недавнем почти блокадном прошлом? И с вопросом: не хотите туда вернуться? Собчака вообще можно не поминать – достаточно, чтобы народ задумался, а не лучше ли стало жить без этих талонов. Развесить плакаты в продовольственных магазинах, прямо на входных дверях и в витринах. Тут же пришла идея: настоящие талоны наклеить, благо они у многих сохранились.

Пока с этим проектом носились, прибыл копирайтер. Хотя не знаю, прибыл ли. Возможно, так и сидел в своей кипящей и бурлящей Москве, рассылая направо и налево вспышки идей. Потому как с ним мы общалась исключительно по телефону и факсу. Голос копирайтера был глуховатый и отстранённый. Он не вкладывал в свои слова ни одной эмоции, будто роль вчерне прогонял. Зато эмоций было навалом в пересылаемых факсах. Хотя какие могут быть эмоции у цифр и сухих фактов? Однако же были.

Мы обалдели, когда прочли, сколько всего понаделано за прошедшие пять лет. Хосписы построены, церкви отданы приходам, зарплаты без задержек стали платить, покончено с карточной системой… Я тут же припомнила слова приятельницы из Первого медицинского института: «Мы теперь живём нормально, двойную зарплату получаем – из федерального и местного бюджета, а то от нас раньше все открещивались».

На основе прочитанных фактов мгновенно созрел видеоряд: из прошлого – в будущее, из тьмы – на свет, из серости – в золото. Мы как раз фотошоп хорошо освоили, и приём коллажа тут отлично подходил. Сама все сюжеты придумала, день и ночь в голове только образы и цвет, цвет и образы. Рисовала даже во сне. Наконец эскизы были готовы. Сделали распечатки и на большой стол выложили – посмотреть картину в целом. Иван заискрил своими кошачьими глазами, заулыбался. «По-моему, хорошо», – сказал сдержанно, но видно было, что доволен.

Иду на заседание штаба. Возглавляет его жена Собчака, Людмила Нарусова. Человек пятнадцать пришло, рассаживаются за длинным столом. Какие-то оргвопросы решают, мало интересные и к делу не относящиеся. Доходит очередь до нашей темы, слово берёт Дмитрий Рождественский, возглавляющий «Русское видео». Его все называют Митей, видимо, за моложавость и демократичность. Он кратко докладывает о предстоящем сегодня вечером телемосте «Москва-Петербург», на котором пройдут дебаты, соберутся разные люди и вместе со зрителями будут задавать кандидату вопросы. Уже всё подготовлено так, чтобы вопросы касались самых показательных достижений Анатолия Александровича. К примеру, пока только у нас в городе здания храмов переданы православной церкви.

И тут Рождественский замечает мой эскиз – как раз на эту тему. Это всего лишь стандартный листок бумаги, он лежит на самом верху пачки. На нём изображено, как обгоревшая чёрная церквушка без крестов и колоколов, охваченная ветром – ветром перемен, превращается в ослепительно сияющую куполами, возносящуюся к солнцу заново отстроенную церковь. А в роли ветра – сухие говорящие цифры: сколько храмовых зданий Петербурга было передано приходам за последние пять лет, сколько церквей реставрировано, и прочее. Рождественский выхватывает из пачки этот листок и, показывая его присутствующим, продолжает: «На фоне этого задника наш кандидат будет отвечать на вопросы. По-моему, более чем убедительно».