Читать книгу "Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е"

«ЛОДКА»

Я выполнила свою миссию только наполовину – привезла деньги. Вопрос с процентами и долями – шкуру неубитого медведя – решила не затрагивать до лучших времён. Об этом невозможно было даже начать разговор: лавина расходов выводила Тизенгаузена из себя. Благо хоть денег на покупку картин выдал! Интересно, что вывоз валюты из страны у нас строго регламентирован: ты должен предъявить документы, подтверждающие легальность вывозимых денег. Ввозить же можно сколько угодно без заполнения декларации. В моей сумке, на самом дне, завёрнутые в махровый халат, лежали семьдесят тысяч немецких марок. Ими надо было заплатить за отобранные картины. Оставалась кое-какая мелочь на всякий случай – вдруг что-то подвернётся. И такой случай произошёл.

Захожу я в психдиспансер – взять справку, что наша семья не состоит на учёте. Для жилищного обмена нужно. Попутно вспоминаю Райкина: «Дайте мне справочку, что им нужна справочка, что вам нужна справочка…». Так всё и происходит. В регистратуре говорят: если мы начнём выдавать справки всем, кто у нас на учёте не состоит, то одними справками будем заниматься. А что мне делать, срочно эту справку требуют, сделка может рухнуть?! Приносите, говорят, от них запрос. Не зря Райкина вспомнила, ничего с тех пор не изменилось. Запросами заниматься некогда да и неохота. Я – к главврачу. Прямо в кабинет захожу, никого ни о чём не спрашивая. В нашей стране спрашивать – это нарываться на неприятности либо лишние траты. Куда да зачем, да с трёх до пяти по вторникам, да не принимает, или запись на следующий месяц. А так идёшь себе уверенно, все думают – так и надо, не цепляются. Короче, захожу, врач что-то пишет. Не поднимая головы, предлагает присесть. Хороший знак. Сижу, кабинет рассматриваю. Над головой главврача картина висит в псевдобагете, по стилю – годов пятидесятых. Пейзаж с лодочкой, водой и зеленью. Волны хорошо прописаны, в добротной академической манере.

– А откуда у вас эта картина? – спрашиваю.

– Какая картина? – отрывается главный от писанины.

– Вот эта, у вас над головой.

– Да? Никогда не замечал. Действительно, картина… тридцать лет в этом кабинете, а картины никакой не видел. Да я в этом и не разбираюсь, – главврач явно смущён.

– Так продайте её мне, если вам не нужно, – ни с того ни с сего предлагаю я. Ещё минуту назад подобной мысли не было. Вот что значит «великая сила искусства»!

Врач смущается ещё больше:

– Да как-то я не уверен, что её можно продать, она клинике принадлежит, наверняка инвентарный номер есть.

Переворачиваем картину, действительно есть инвентарный номер, только он на раме.

– А мне рама не нужна, оставлю её вам.

Главный выражает опасение, что рама без картины может привлечь к себе внимание. Да, дела… Картина тридцать лет внимания не привлекала, а её отсутствие – привлечёт.

– Давайте, я вам другую картину принесу взамен этой, – импровизирую я.

– Ну, хорошо, раз она вам так понравилась, берите. Только чтобы другая к раме подошла.

– Что значит – берите? Я вам заплачу. Сто долларов вас устроит? – на ходу и цену придумала.

– Да я бы вам и так отдал, меня живопись не увлекает, но сами знаете, какая у врачей зарплата, – по-прежнему смущается главврач.

– Кстати, не знаете, откуда она? – спрашиваю.

Не знает, до него появилась, иначе бы он запомнил. Наверняка подарок от пациента его предшественнику, художников много здесь бывает…

Уже на выходе вспомнила, за чем приходила. Без слов взял бланк с печатью и быстро написал требуемую справку.

Так в нашем собрании оказалась картина если и не антикварная, то всё же с историей. На ней в правом нижнем углу было написано: «Л. Януш, 37 г.», а на обороте: «Пейзаж с лодкой, 62×84». Ничего себе, тридцать седьмой год! Тогда в психушках по политическим мотивам держали вполне нормальных людей. Мне вдруг так расхотелось отдавать эту картину! Будто это наследство моего родственника. Я сразу вспомнила, что вывоз произведений искусства, созданных до 1945 года, из страны запрещён. Отдам я барону эти сто баксов – и дело с концом! Но Тизенгаузен, как только услыхал о приобретении, пришёл в восторг. Видимо, смекнул, по какой цене картину можно продать. Только вот с вывозом, говорю, проблема, но попробуем решить. Показала знакомым реставраторам. Они предложили тройку на пятёрку исправить, благо на обороте год не указан. Так что получится пятьдесят седьмой, а не тридцать седьмой год. Дадут и разбавитель, который снимет только свежий слой. Чтобы на месте вернуть всё в исходное состояние.

Ну, вот, вторая партия картин готова к переезду. Они собраны в моём кабинете, но Карину с Ириной не зовём, ждём барона и главного разговора. Вскоре Надька звонит: барон приехал, завтра в десять часов утра будет в издательстве.

На другой день приходит один и без опоздания. Сразу к «Лодке» – так я прозвала новый раритет. Картину специально отдельно от других поставили, чтобы впечатление было сильнее. А ещё на тот случай, если не договоримся: это моя картина, на собственные деньги куплена.

Видим, что понравилась, всю внимательно просмотрел. Холст с обратной стороны потемнел от времени, подрамник немного повело, но это всё только плюсы. Дату создания разглядывал долго, руками трогал, даже понюхал. Не беспокойтесь, дорогой барон, пока всё чисто. Подделка даты – вопрос решаемый, поедет картина в Германию, придётся маленькую чёрточку пририсовать. Всё объяснили: и про закон, и про специальный разбавитель – закивал согласно.

Сели за стол, термос-чайник наготове – у финнов научилась, чтобы на пустяки при переговорах не отвлекаться и от посторонних ушей избавиться. Иван подготовился, сдержанно и обстоятельно рассказал о проделанной нами работе, о перспективах. Предложил решить вопрос с долевым участием. Мы себя проявили, наши возможности понятны, пора договариваться. Барону явно разговор не по душе, нахмурился, губами зажевал по-старчески.

– А какие такие у вас возможности? – спрашивает. – Что-то я ничего особенного не заметил.

Мы от изумления потеряли дар речи – молчим как виноватые.

– Пока все вложения с моей стороны, – продолжает барон. – Всё на мои деньги куплено, доставлено и в моём магазине продаётся. Это немалого стоит. Вот Марина была у меня, тоже расходы. Хотя, простите, я не спросил, на что вы претендуете?

Иван уже взял себя в руки и спокойно наши расчёты изложил: нам с ним по пятнадцать процентов, а Тизенгаузену – семьдесят. Орест Георгиевич рассмеялся нарочито громко и воскликнул:

– А за что, позвольте вас спросить?! – Он встал, принялся ходить вдоль картин, тыча в них ребром ладони, как бы говоря: вот, мол, всё на мои деньги куплено. – Шофёра я могу нанять гораздо дешевле, а секретарём и Надюша может быть, при таком образовании она прекрасно справится. Тридцать процентов? Я не ослышался? Вы ничем не рискуете, своих средств не вкладываете. Вы просто пользуетесь своими связями, которые вам ничего не стоят. Окончательно за ваши труды на двоих – не более десяти процентов, и того много!

В кабинете наступила тишина, все смотрели в разные стороны: барон – чтобы успокоиться после гневной речи, мы – от стыда за него и за себя тоже. После того как Ивана приравняли к шофёру, а меня «уволили» из секретарей, никаких совместных дел уже быть не могло. Зато «Лодка» у меня останется, яркой радостной мыслью мелькнуло в голове! И подделывать ничего не надо.

Мы с Иваном встали, давая понять, что разговор окончен. Уже в дверях барон более спокойно произнёс:

– Не расстраивайтесь, вы так молоды, я вам завидую. И потом – вы живёте на родине, это много значит.

Наконец-то мы узнали про свои преимущества! Что ж, хорошо хоть вторую партию картин не оформили на вывоз. Правда, Орест Георгиевич ещё об этом не знает, но теперь это уже не наша забота.

На следующий день в издательство подъехал некий Валентин с запиской от барона, из которой следовало, что все дела нужно передать ему вместе с финансовым отчётом и остатком денег. Валентин оказался копиистом, ему барон посулил трёхмесячное проживание в Ницце на его вилле – в обмен на все работы, которые он там накопирует. А пока ему нужно заняться отправкой картин и для начала их перевезти к барону на квартиру. Тизенгаузен проживал в доме на территории Петропавловской крепости в квартире Елизаветы Гавриловны – бывшего коменданта крепости. Он занимал самую просторную комнату с видом на Монетный двор, которая всегда оставалась за ним. Вот туда и отправлялась вторая партия картин. Все, кроме одной – «Лодки», за которую я сама заплатила.

Дальнейшее можно было предположить. Барон негодовал, узнав, что картины не оформлены на вывоз. Подсылал к нам Надюху – выведать адреса и явки. Но Надька – наш человек, к тому же своим скупердяйством он достал и её. Несколько раз приезжал Валентин. У него уже были готовы паспорт с визой, он должен был сопровождать груз, но… Мы были неумолимы. Шофёр и секретарша явно не могли владеть подобной информацией, это мы Валентину объяснили. Он кивал с тоскливым видом, сетуя, что ввязался, и опасаясь прогневить барона…

Полгода спустя у «Пяти углов» я встретила Надьку. Она была шикарно одета и шла под руку с немолодым представительным мужчиной. Что-то ему шепнув, подошла ко мне и, характерно пошмыгивая носом, рассказала, что с бароном порвала, ревностью замучил и скупостью, особенно после той истории, когда ему пришлось на таможне заплатить чуть ли не столько, сколько стоили сами картины. Но больше всего он сокрушался о потерянной «Лодке», на которой мечтал хорошо заработать. Зимой у него было плохо с сердцем, думали, помрёт старик, но он всё же оклемался, а с картинным бизнесом завязал. Она уже второй месяц с Ильёй Вениаминовичем, работником торгпредства Испании, скоро поедут туда отдыхать, а потом, быть может…

«Лодку» я отдала в реставрацию, там сняли слой копоти и перетянули холст. Картина сразу похорошела, и захотелось думать, что тот художник излечился от своего недуга либо вовсе не был болен, а попал к участливому и смелому врачу, который, вместо того чтобы сводить его с ума галоперидолом, позволил заниматься любимым делом, писать по памяти речку из детства и лодку, которую каждую весну чинили и красили в зелёный цвет.

Криминальные хроники

1990-е

Письмо Валеры Дашкевича

3 декабря 1997

New York

Марина, Юра, здравствуйте!

Когда вы получите это письмо, Лёля, наверное, уже родит. Я собираюсь присутствовать при этом. Надеюсь, хватит закалённости жизни выдержать это прекрасное зрелище до конца и не двинуться умом. Лёлька очень боится, даже хотела просить сразу кесарево, но американцы предпринимают такие меры лишь в крайних случаях (а может, просто не хотят возиться с безденежными клиентами). Одна знакомая по женскому отделению госпиталя переходила свой срок на три недели, приходила с болями и кровотечением в delivery room, но жрецы медицины, проверив на мониторе и не обнаружив электрических сигналов схваток, отправляли её назад – «дозревать». Такие вот дела. Всевозможные неврологи и пр., на приём к которым так трудно попасть, после минутного визуального осмотра дают Лёле заключение, что никаких проблем у неё нет. Мы в растерянности: как-то не верится, что все эти годы Лёля притворялась…

В общем, медицина здесь, на мой взгляд, – самая плохая в мире. Ибо устроена система таким образом, что им невыгодно излечивать человека, – гораздо выгоднее иметь много хронических больных, регулярно приносящих свои зарплаты некомпетентным докторам за неквалифицированный осмотр. Это, пожалуй, самая плохая сторона американской жизни. Всё остальное как-то попроще или менее безнадёжно.

Да, кстати, Лёлин материал «Мастер и Маргарита, Или уроки капитализма» опубликовали в неплохом женском журнале «Марина» (в первом номере), журнал цветной, на хорошей бумаге, издаётся в двуязычной версии в Москве, Лос-Анджелесе, Париже и ещё где-то. Прислали гонорар и предложение о сотрудничестве. Статья неплохо смотрится между страницами с автографами М. Шемякина и Эрнста Неизвестного. Возможно, у Лёли будет какая-то творческая отдушина. Мне же пока никто своих страниц не предлагает, чаще – упрекают в том, что мои «писанины» – слишком русские (!!!).

Честно говоря, я больше занят добыванием денег на жизнь, чем литературной деятельностью. Хотя писать стихи ухитряюсь в сабвее. Иначе не могу, начинаю чувствовать себя механизмом.

Посылаю вам последнее из написанного в качестве иллюстрации одной из граней нашего бытия.

В Нью-Йорке, накануне Рождества,

Пишу тебе, пока немного пьяный,

Пока ещё душа моя жива

И требует словесных излияний,

Пока забот унылых чехарда

Не загасила праздничные свечи…

Как жаль, что тут никто не топит печи —

Беспечна эмигрантская среда.

Здесь холод, прислонившийся к дверям,

Пугается искусственного зноя…

А я своё сокровище лесное

Несу по населённым пустырям,

Сменив зелёный долларовый хруст

На шум зелёной бесполезной ели,

Шагаю с ней к своей заветной цели,

Названья улиц пробуя на вкус.

Ещё чуток, и я сверну на «зи» —

В свой уголок скупого алфавита,

В своё гнездо, что хоть и наспех свито,

Но там мы сыты всё ж и не в грязи.

И нам никто не может помешать,

Магнитофонным звоном колоколен

Утешив душу, Родиной дышать —

Как эту ель, спилив себя под корень.

Там встретят эмигрантку на ура,

Ей лучший угол выделят по праву,

И, воплотившись в сыне, детвора

Воздаст ветвям игрушечную славу.

Как аксельбанты, связки мишуры

Прославят ель, с ветвями блеском споря…

Вот так и нам блестящие дары

Вручают смысл хожденья за три моря.

Но всё ж мы живы. Значит – ничего.

Хватает зла не думать о повинной,

Не замечать великое родство

Креста и безобидной крестовины.

В колоде судеб выбрав эту масть,

Мы всё ещё надеемся на прикуп.

Но коли крест нам не даёт упасть —

Приемлем крест без жалоб и без крику.

Хоть житиём и платим за жильё,

Оно – как вздох на склоне каменистом…

О том, что тут распутство и враньё,

Почти совсем не врали коммунисты.

Язык раздвоен мой, но он немой.

Увы, я местных нравов не ценитель,

И снегу здесь не выпросишь зимой,

Зато дождя навязчивые нити

Опять шуршат, сплетаясь в темноте.

И я усну в своём потёртом кресле.

Погибнет ель, страдая на кресте,

Но через год, конечно же, воскреснет,

Чтобы, влачась сквозь жизненную грязь,

Смогли мы обойти тоску и пьянство

И сохранить времён святую связь —

Рождественское это постоянство.

Чтоб сквозь лета, пока не канем в Лету

Со старомодной влагою в очах

Вот так шагать, спеша к теплу и свету,

По пустырям и улицам планеты

С рождественскою ёлкой на плечах.

1996, Brooklyn

Вот такие вирши пишутся.

Ваш Дашкевич.

ПОХИЩЕНИЕ

Часу в шестом – телефонный звонок. В трубке неизвестный голос, но что-то знакомое прорезается: «Привет! К тебе можно зайти?». На последнем слове узнаю: это Саша Аристов, мой бывший коллега по «Рекорду». Он – режиссёр концертных программ на телевидении, а по совместительству – главный режиссёр «Рекорда». Обычное дело – на двух стульях сидеть, на одну зарплату не проживёшь. Только некоторым и двух стульев мало, алчут лёгкой и быстрой наживы.

Сто лет бы его не слышала! Если звонит – значит, деньги нужны. Да, в долг, да, с распиской, даже под проценты. Только как-то неуютно и от его просьб, и от им же назначаемых довольно высоких процентов. В последний раз прямо спросила: «Для чего деньги, Саша?». Ответ, судя по его содержанию, был совершенно искренним: «У меня водочный бизнес. Покупаю партию по оч-чень привлекательной цене – но деньги вперёд. Продаю с отсрочкой платежа. Нужен, так сказать, начальный капитал. Не буду скрывать, даже с учётом твоих процентов сухой остаток впечатляет».

Вот оно что… Это входит в полное противоречие с моей заповедью: не иметь дело с водочным бизнесом ни в какой форме. Практика показала – эта тема не для нас, всегда проблемы и убытки.

Теперь понятно, почему Аристов так изменился. Раньше благодушный, внимательный, он всё больше каменел. Отвечал после долгого раздумья, если не сказать ступора, обращался лишь по делу, а дело только одно: дай денег в долг. Некогда голубые и выразительные глаза редко смотрели на собеседника, всё больше куда-то в угол. Что он там видел?! Аристов, оставь всё это, пока не поздно. Всех денег не заработаешь, и грязные эти деньги, на слезах и горе добытые. Ты ведь режиссёр, Саша, кругом столько возможностей, на клипы большой спрос, а у тебя ведь опыт…

Не дала тогда денег. Больше он не обращался. Вот уж полгода ни одного звонка. А тут – зайти хочет. Как бы предупреждая мои вопросы, добавляет: «Дело не в деньгах». Ага, так и поверила! Но зачем-то соглашаюсь на встречу, и через пятнадцать минут звонок в дверь.

Батюшки! Встретила бы на улице – не узнала, отшатнулась бы и ускорила шаг. Обросший, на скуле ссадина, вид больной и запущенный. Одежда мятая, башмаки в пыли, запах какой-то бомжовый. И это аккуратный и педантичный Сашка Аристов!

Входит и с порога:

– У тебя поесть что-нибудь найдётся?

– Конечно, еда всегда есть. Мясо под майонезом с рисом устроит?

– Всё устроит. А выпить нету?

– Есть коньяк. Будешь?

Никогда не видела пьющего Аристова. Беда с ним случилась, точно. Но молчу, кормлю без вопросов. Голоднющий! Только вилка мелькает. Но коньяком не злоупотребляет: рюмку выпил и отставил. Оторвался от тарелки и скороговоркой:

– Меня держали в заложниках. Четыре дня. Не кормили, только вода. Требовали пять тысяч баксов. Откуда они у меня?!

– А почему тебя? – спрашиваю, а сама знаю почему. Всё это водка проклятая и деньги вперёд. Должно было когда-то именно так закончиться.

– Да вот, проплатил очередную партию, как ты понимаешь, заёмными деньгами. Деньги взяли, а товар – хрен поставили. И скрылись, все телефоны обрубили. Я метался, пытаясь их найти, потом уж только деньги искал, чтоб отдать, – проценты ведь каждый божий день… Заёмщики, видно, поняли, что у меня проблемы, даже в разговоры вступать не стали, наняли каких-то урок. Уроды долбаные!

– А жена с дочкой?

– С ними всё в порядке. В Германию на прошлой неделе уехали. Ты же знаешь, Оля пианистка, на гастролях с театром, а дочку по моему настоянию взяла.

Значит, чувствовал неладное, раз дочку отправил.

– Много был должен? – спрашиваю с подтекстом: ведь на месте заёмщиков могла оказаться я.

– Ровно половину выкупа, две с половиной. А эти отморозки вдвойне накрутили. Да у меня и сотни нет, и взять негде.

Аристов подходит к окну и невидящим взглядом смотрит на машины во дворе, розовеющий прямоугольник неба, снующих по-пластунски котов.

– Как тебе удалось убежать?

– В какой-то момент понял, что они меня грохнут, если ничего не предприму. Всё-таки я режиссёр, придумал историю про лоха из Сибири с чемоданом денег. Удалось обмануть, прикинулся, что мне их принесут. В метро. Там сбежал, пять часов под землёй провёл, вылез здесь, на «Василеостровской». Про тебя вспомнил.

Про лоха из Сибири с чемоданом денег – вполне правдоподобно, даже выдумывать ничего не надо. А вдруг бандиты узнали, что я его раньше выручала, вдруг про лоха – всё туфта, а он взял и раскололся, привёл туда, где можно денег взять? Видимо, я побледнела, раз Сашка руку мне на плечо положил и спокойно так говорит:

– Не бойся, о тебе вообще ни слова. Неужели ты думаешь, что я пришёл бы к тебе, если бы они были в курсе наших дел?

Очень даже думаю. Потому что водка – такая зараза, людей ломает и с говном мешает. Свяжешься с водочным бизнесом – и ничего не стоит даже друзей предать, а я ведь и не друг вовсе. Так, бывшая коллега…

– От тебя позвонить можно? – спрашивает, а сам уже трубку взял и номер набирает. Назначил кому-то встречу, хорошо хоть не рядом с моим домом.

– Что делать думаешь? – спрашиваю для проформы, на самом-то деле мне лучше не знать о его планах.

– Сначала высплюсь. Спать гады не давали, по очереди трясли. Потом денег раздобуду и к жене с дочкой подамся. Мы в Германии останемся, если всё сложится, как задумано. Здесь мне всё равно житья не будет, да и что это за жизнь!

Ну, не знаю, по мне так – жизнь, не хуже и не лучше, чем где бы то ни было. По крайней мере, если с людьми честно поступать и жареных тем не касаться.

То-то я и не касаюсь…

Провожаю до двери. Смотрит уже более уверенно, на человека стал похож.

– Спасибо тебе. Знал, что выручишь. Прости, если что не так, я позвоню, как устроюсь.

Но так и не позвонил. Из писем Дашкевичей узнала, что Аристов был какое-то время в Штатах, но потом навсегда потерялся из виду.

ТОБОЛЬСКИЙ СЛЕД

Первое и самое важное – разобраться с телефонными звонками. Вернее, с их отсутствием. Тобольск молчит. Почти полгода ни один телефон не отвечает. Может, у них началась новая жизнь, комбинат акционирован? Всё равно непонятно – вдруг так разом прекратить все отношения! А ведь мы немало денег им должны за оборудование, но платить не имеем права: техника не оформлена, и налоговая нас уже оштрафовала за незаконные платежи. Ситуация патовая: нельзя платить, иначе напоремся на штрафы или нас совсем прикроют. Нельзя не платить – долг комбинату растёт, как потом такую прорву деньжищ разом выложить?

Конечно, можно позвонить Рогову, он наверняка в курсе – всё же директор представительства комбината в Питере, но душа не лежит с ним связываться. Решила отыскать Инденка – вдруг он что-то знает. Оказалось, и искать не надо, там же живёт, над Центром Фирменной Торговли, правда, номера телефонов всему дому поменяли, а заодно и название улицы. Но такое уж наше время – время перемен.

Что он знает про Тобольск? Да всё знает. У них сгорела телефонная станция. А как же комбинат, ведь не может такой гигант остаться без связи?… Несколько номеров есть. Это новая система – спутники, телефоны беспроводные. Но! Работают только через Москву. Удивляюсь, почему нельзя починить телефонную станцию. Она ведь совсем новая, на гарантии должна быть. «Гарантия не действует в случае неправильного подключения, – говорит Инденок. – А твой любимый Коля-Ваня решил сэкономить или не в курсе был. Он подключил к станции старые телефоны, а у них другой стандарт, программное обеспечение в один день рухнуло».

Да, что-то вспоминаю… В последний мой приезд с немцами в Тобольск Коля-Ваня был озабочен, мол, с этой австрийской станцией сплошные проблемы, вот если бы купили ту, югославскую, которую он присмотрел, все было бы в порядке. Она была нашей, советской разработкой, телефоны любые подключай – никаких тебе сбоев. И программное обеспечение русифицированное – все инструкции понятны.

А ещё одна его фраза: «Мы с Валей решили на юга перебраться, к морю, теплу. Хотя здесь, похоже, скоро жарко станет». Интересно, перебрался или нет? Ведь если станция рухнула при нём, вряд ли позволили спокойно уехать. Наверняка дело бы завели, диверсию какую-нибудь шить стали. Но об этом Инденок ничего не знал.

– А ты в курсе, что Юдин почти всё время в Москве? У его сына фирма по экспорту сжиженного газа, комбинат – поставщик. Не хочешь к нему съездить, всё бы с платежами и решили на месте? – посоветовал он.

Что ж, видно придётся ехать, с компанией сына заодно познакомлюсь, нам богатые клиенты нужны. Только собралась – звонят из конторы Рогова, просят прибыть по очень важному делу. Для нас очень важному.

Ладно, днём раньше, днём позже – Москва не убежит. Пойду, послушаю, что там господин Рогов надумал. Была у него только раз, с Филатовым, почти три года назад. Тогда ещё Рогов надеялся меня с Юдинскими деньгами под своё крыло взять.

Иду по проспекту Майорова и прикидываю, что мне Рогов предложить собирается. Меня сразу в кабинет проводят. Рогов стоит спиной к дверям, смотрит в окно – а там такой ливень, домов напротив не видно. Не поворачиваясь ко мне, тихо произносит: «Молодец, что пришла. Я опасался, что в Москву укатишь».

Надо же, всё знает. Инденок, что ли, доложил? Но зачем ему, он ведь сам меня на поездку агитировал? Всё может быть: для того и агитировал, чтобы было, что докладывать… Нет, это уж совсем дичь несуразная. Вот что значит антипатия – на любой чих стойку делаю.

Рогов нисколько не изменился, все такая же моль, пыльная и бесцветная. Только волосы ещё больше поредели, да небольшое брюшко наметилось.

– Не буду наше с тобой время пустяками занимать, сразу к делу перейду, – начал он своим бесцветным голосом. – У тебя проблемы с платежами комбинату. Я могу их легко снять. Будешь перечислять деньги сюда, в представительство. Документы хоть завтра получишь.

– Но у меня обязательства перед комбинатом, а не перед его представительством.

– В комбинат сейчас бросать средства бессмысленно, там бездонная яма, а здесь деньги будут работать, – спокойно произносит Рогов, одновременно щёлкая клавишами компьютера.

– У меня обязательства перед Владимиром Васильевичем, директором химкомбината.

– Господин Юдин больше таковым не является, – Рогов говорит как бы нехотя, словно ему неприятно мне это сообщать.

– А кто же является? – задаю вопрос, а сама уже ответ знаю, знаю!

– Я – генеральный директор комбината и питерского представительства, – также нехотя проговаривает Рогов и, нажав чёрную кнопку на столе, громко произносит: «Света, нам два кофе, один со сливками и чего-нибудь к нему.

Надо же, помнит по «Рекорду», что я кофе со сливками пью!

Полдня Рогов показал всё, что только могло бы меня заинтересовать. Альбомы с фотографиями завалили весь стол, монитор в параллель являл один репортаж за другим. Вот подшефные детские дома, праздники, новый интернат, построенный на средства Химкомбината. А это фестиваль сатиры «Золотой Остап», Рогов награждает победителей. Вот колокола, отлитые для Казанского собора, а рядом с ними – опять Сергей среди первых лиц города. И только под конец, как бы между прочим, из вороха бумаг вынул ту, из-за которой меня пригласил. Это был приказ о его назначении генеральным директором акционерного общества «Тобольский нефтехимический комбинат». Что ж, это меняет дело. Будем платить Рогову.

Спустя год у меня в кабинете – длинный звонок, так межгород обычно вызывает. Голос Юдина узнаю сразу: «Машенька, слушай меня внимательно и не отвечай ничего. Я всё знаю про Рогова, про то, как он перевёл платежи на себя. Молчи, мне не нужны твои объяснения. Больше не плати, жди моих указаний. К тебе подъедет…». Звуковой фон, сопровождавший его речь, – так работали глушилки во времена холодной войны – достиг своего пика, и секунд двадцать ничего было не разобрать. Потом помехи исчезли, и я услышала: «Всё поняла? Жди и ничего не бойся».

Я даже не успела вклиниться с вопросами. Чего ждать? Чего не бояться? И как я могу не платить, если есть договор, подписанный Роговым, новым директором комбината? Что я ему скажу? Что звонил Юдин, который теперь никто, и велел не платить? Глупо и неубедительно.

Опять телефон, и опять длинный звонок. Быстро хватаю трубку: «Да, Владимир Васильевич…». Вот это денёк! Тобольские голоса из пучины времён. На проводе не кто иной, как Коля-Ваня, и звонит он из Краснодара. Всё-таки успел! Собираются с Валей приехать в Питер, здоровьем её заняться. Ну конечно, я буду рада их видеть, конечно, поговорим. Естественно, никому не скажу про их приезд. Под конец разговора Коля-Ваня многозначительно произносит: «Представляешь, я уехал за неделю до поломки станции. Повезло-то как!».

Так-так, Бог троицу любит. Кто-то из тобольчан должен ещё проявиться. К вечеру приходит письмо от Валерки Дашкевича из Штатов. А что, тоже ведь тоболяк! Хотя теперь уже американец, правда такой же неустроенный, каким уехал из Союза.

Приехал Коля-Ваня, рассказал много интересного. Последней каплей в решении уехать из Тобольска стали бесконечные кражи: их квартиру раз пять обчищали, причём дерзко, средь бела дня, когда Валя уходила в поликлинику. Ещё сказал, что вариант переезда в Краснодар ему прямо в руки передали: покупатель сам приехал в Тобольск и предложил поменять их квартирку в панельном доме на его двухэтажный коттедж на берегу Кубани. Они с Валюхой сразу согласились. Откуда узнал, чёрт его ведает, слухами земля полнится.

Подозрительно что-то. Главного связиста сначала доводят до нервного срыва кражами, потом выполняют его заветную мечту – уехать на юг. И это за неделю до аварии. Неплохо сработано…

А Юдин больше не звонит, и я не знаю, что мне делать. Всё же решилась – один платёж пропускаю. Реакции никакой. Попробую и дальше не платить, скажу Рогову, что с деньгами туго. Ведь Владимир Васильевич сказал: кто-то должен подъехать, всё объяснить…

Иду домой по Большому проспекту. Снег паутинным кружевом переливается в свете фонарей. Сегодня 19 ноября 1996 года, и мы до полуночи отмечали седьмую годовщину нашей компании. Вот, старушка, а ты говорила, что бизнес – не женское дело.

Всё правильно, могу повторить: бизнес – не женское дело! Он меняет тембр голоса, кривит улыбку, сушит взгляд, отнимает сердечное тепло, толкает на обман, ссорит с друзьями. А главное, он забирает жизнь, самую обычную жизнь: с мелкими заботами и удачами, хандрой в плохую погоду, с душевными разговорами, необязательностью, с ленью, в конце концов! Оставляя взамен разбитую семью, бессонницу, сомнительные дензнаки и прочий непригодный хлам.

Я поднимаюсь на второй этаж и уже с площадки слышу, что в квартире трезвонит телефон. Вот! Ещё этот проклятущий бизнес устраивает такую пакость, как телефонные звонки в любое время суток!

На проводе Инденок. Скороговоркой произносит: «Включи Пятый канал» и тут же кидает трубку. На Пятом новости:

«…свидетелей нет, жильцы ничего не слышали. По предварительной версии, это заказное убийство и произошло оно вследствие давних споров вокруг акционирования крупнейших нефтяных гигантов Сибири. Ещё раз напомню, что сегодня в городе Пушкине около 21 часа в парадной дома номер 36 по улице Магазейной неизвестный преступник из огнестрельного оружия выстрелом в голову убил Сергея Рогова, генерального директора финансово-экономической группы „Росско“, контролирующей нефтяной бизнес Тюменской области».

Продолжение следует.