Читать книгу "Похождения бизнесвумен. Книга 2. Лихие 90-е"

ПУШКИНСКАЯ, 10

По мере созревания экспозиции назревали и вполне реальные вопросы. Прежде всего – финансы. Выставку надо оформить, оплатить доставку туда и обратно, пара сопровождающих – это тоже расходы на билеты, визы. Со слов Селезнёва я поняла, что от наших городских властей помощи ждать нечего, они нашли «коммерческую структуру», то есть нас, и мы должны всё взять на себя. Или договариваться с немцами. Я решила, что договорюсь, иначе какой смысл? В конце концов, это им нужен культурный обмен, это к нашей культуре у них интерес.

Когда Маргот с Манфредом приехали, мы вместе обошли все выбранные мастерские, уставая к концу дня до крайности. Вопрос с продажей картин решился довольно легко: они не против, но в таком случае пусть немецкие художники тоже смогут продавать свои работы в Петербурге. Конечно, почему нет, ответила я, а про себя усмехнулась: где они у нас, эти ценители искусства?

Манфред производил на всех сильное впечатление своим невозмутимым видом: почему-то все полагали, что именно от него зависит выбор экспонатов. Когда-то он был военным, специалистом по производству бомб. Выйдя в отставку, занялся реставрацией мебели и оформлением выставок по просьбе Маргот. Так что и впрямь, несмотря на отсутствие художественного образования, он довольно точно определял, что пойдёт, а что не очень. Манфред не знал английского, и все разговоры затягивались из-за двойного перевода, что никак не сказалось на отношении к нему, советоваться продолжали. В мастерских накрывались столы, гостей угощали, и после часового застолья языковой барьер куда-то исчезал. Мой друг, живописец и преподаватель Академии художеств Иван Уралов вполне сошёлся с Манфредом, они знали английский примерно одинаково. Иван вдохновенно говорил: «We can understand each other without language!»1818
  Мы понимаем друг друга, не зная язык.


[Закрыть]. С чем довольный и слегка пьяненький Манфред охотно «соглашался»: «That’s problem!»1919
  Это проблема! (искаж. англ.)


[Закрыть].

После третьей или четвёртой мастерской Маргот с озабоченным видом спросила, где же левые художники. Как где?! Мне казалось, что добрая половина из тех, кого я отобрала, – абсолютно левые: без высшего художественного образования, работают смело, властями не признаны, в творческих союзах не состоят. Оказалось, что мои левые – прямо-таки ортодоксы по сравнению с теми, кого считают левыми на Западе.

– Но у вас тоже такие есть. Это Пушкинская, 10, – сказала Маргот. – Нам нужны эти художники, в Германии только о них и говорят.

Вот так раз! Ничего об этом не знаю. Иду к Уралову, они с Валей тоже участники выставки, более того, Иван взялся организовывать немецкую экспозицию в Доме дружбы народов и тем самым как бы вошёл в оргкомитет. При упоминании Пушкинской, 10 Иван хмурится. Это не просто левые художники, а по большому счёту – вовсе не художники. Захватили расселённый для капремонта дом на Пушкинской, устроили там притон: грязь, наркота, бомжи, люмпены. Есть пара-тройка талантливых молодых людей, ушли из семей, поселились в квартирах-развалюхах, творят потихоньку.

Да, хорошего мало. Что ж, надо хотя бы на это посмотреть. С какого же конца подступиться? Не идти же сразу с немцами в этот зияющий пустыми проёмами дом. Да и двор там не лучше: на подступах горы мусора, обломки мебели, а в центре расчищена площадка, где, как мне сказали, проводятся спектакли – не спектакли, выставки – не выставки, а нечто среднее, перформанс называется.

Как выяснилось, Селезнёв лично знал организатора этих левых художников и пообещал с ним познакомить. Им оказался тоже городской депутат – Юлий Рыбаков, которого все называли Юликом. Мне дали его служебный телефон в горсовете, но застать по нему Юлика было непросто. Помог Ковалёв. Они вместе с Рыбаковым заседали в Комиссии по правам человека, так что глава неформалов был заодно и правозащитником. Что ж, логично…

Пока я наводила справки, Маргот уехала, взяв с меня твёрдое обещание, что не менее половины выставки будет левой. Какие работы? На наше усмотрение, лишь бы это была Пушкинская, 10.

Да, видно, без депутатов никак не обойтись!

Рыбаков назначил мне встречу на Пушкинской, 10. Почему-то я решила, что мы сразу пойдём к художникам отбирать картины для выставки, но вышло иначе. Квартиру, номер которой указал Юлик, я нашла с большим трудом. Давно расселённый и запущенный дом постепенно лишался своих опознавательных знаков. Таблички с номерами квартир на парадных отсутствовали – цветмет! Номера на дверях квартир тоже по большей части были сбиты, местами не было дверей и окон, так что ветер гулял по лестницам и заброшенным квартирам, набивая в углы прошлогоднюю листву.

Я проплутала по лестницам довольно долго, пока не наткнулась на вполне мирную, семейного вида парочку, сидящую за столом в одной из квартир с открытой дверью. Они что-то ели прямо с газетки и ничуть не удивились моему появлению. Узнав, что я ищу Рыбакова, мужчина встал из-за стола и вызвался меня проводить. Одет он был подобающе обстановке, то есть бомж бомжом. Небритость ещё как-то могла сойти за художественный образ, но вот линялая сиреневая майка и накинутый сверху женский беличий тулупчик, замусоленный и протёртый на обшлагах до дыр, – это было уже слишком. Тем не менее держался он уверенно и чему-то улыбался в усы, а когда мы вошли в квартиру Рыбакова, быстро исчез, произнеся только одно слово: «Апартаменты».

Дверь квартиры Рыбакова была открыта, замка в ней не было, как, похоже, и на всех дверях этого дома. Но всё же квартира была жилой. Вернее, жилой выглядела одна маленькая комната, с раскладушкой у окна и коробками, заменявшими стол и тумбочки. Зато на коробках, сверкая хромированными деталями и приглушённым блеском чёрных корпусов, стояли новенькие хитачевский телевизор, видик и магнитофон. Стандартная тройка, всеобщая мечта советских людей.

Сам хозяин квартиры лежал на раскладушке и глядел на меня снизу вверх. А я стояла практически в коридоре, на стенах которого висел всякий хлам, не представляющий уже никакой ценности: плетеная, с остатками лака пылевыбивалка, ёршики для мытья бутылок, линялые рабочие халаты, открытки «С новым годом!» двадцатилетней давности, пластмассовое детское корыто. Отдельно угрожающе нависал кожаный потрескавшийся ремень с оторванной бляхой. И нигде ни одной картины! Хоть бы рисуночка какого или акварельки – ничего, что говорило бы о художественных занятиях хозяина. А он, вроде, в нашей Академии художеств учился…

Видимо, от неудобства ситуации я понесла такой бред, что сама через какое-то время плохо понимала, что к чему. Я перескакивала с одной темы на другую, немецкая выставка у меня каким-то образом вытекала из наших с тобольчанами договорённостей о совместных культурных акциях, «Рекорд» Вити Резникова был представлен как организатор этой акции, а трагическая гибель основателя вроде бы являлась поводом показать именно андеграунд питерского искусства – в память о непризнанном властями и официальными «союзами» творчестве почти андеграундного композитора.

Слушая мои пространные излияния, Юлик из последних сил пытался понять, к чему я его склоняю. Сообразив наконец, что речь идёт об участии его подопечных в зарубежной выставке, поднялся с раскладушки и сразу взял бразды в свои руки. Ухватив пару-тройку ключевых моментов, он стал уверенно и с напором развивать дальнейший план. По его сценарию вся культурная программа переходила в непосредственное его управление, тем более что законный лидер – увы! – трагически погиб. Участников он подберёт сам, мне не о чем беспокоиться. Документы на вывоз – не проблема. Для каталога слайды я получу, но с одним условием: в выходных данных будет стоять «Фонд поддержки независимых художников», никаких там «Мартов» и «Рекордов». Официальные художники – раз без них нельзя – будут присутствовать в очевидном меньшинстве, а вся акция пройдёт под флагом означенного фонда – и это главное условие участия Пушкинской, 10, обсуждению оно не подлежит.

Вот так разом и припечатал…

Есть в моём характере одна каверзная черта, которая частенько помогает выбираться из сомнительных раскладов. Сама я эту черту определила как ситуационное изменение личности. Чем комфортнее отношения, тем охотнее я соглашаюсь с любыми, самыми невыгодными для меня условиями, тем глупее и легкомысленнее выгляжу. Могу запросто отдать то, что мне самой позарез надо, войти в положение почти незнакомых людей. При общей благоприятной обстановке я – сама мягкость, сама жертвенность, сама уступчивость. Во все времена находились люди, воспринимающие меня эдакой наивной дурочкой, которой по непонятному стечению обстоятельств судьба подбрасывает невиданные возможности. Весь мой облик, начиная с непрестижной, довольно поношенной одежды и заканчивая специфичным юмором, – всё говорило о недалёкой и немного «приветливой» гражданочке, у которой просто необходимо всё отобрать, что не составит никакого труда. Неожиданное и беспричинное перевоплощение всякий раз вводило предвкушающих близкую победу в форменный ступор. Причём я точно знаю, в какой момент я из восторженной глупышки превращаюсь в расчётливую и довольно стервозную дамочку, просчитывающую ситуацию на пять ходов вперёд. Это состояние сопровождается, как правило, лёгким ознобом, я как бы отдаляюсь от провальной ситуации, становлюсь к ней равнодушной и даже вроде собираюсь всё бросить и уйти. И вот там, почти на выходе, сидя на дальней орбите перевёрнутого сознания и хладнокровно взвешивая все мельчайшие гирьки обстоятельств, я постепенно (то есть долгие три минуты) меняюсь ролями с моим вторым я. Эта новая личность как ни в чём не бывало появляется на сцене, но только произносит совсем другие слова. То есть – в корне другие. Те, кто поумнее, сразу резко всё бросали, сообразив, что ошиблись; тугодумные и самоуверенные пытались добить ситуацию и на этом, как правило, сильно горели. Да, ещё одна немаловажная подробность. Для начала перевоплощения мне необходим «перебор». Чересчур уж циничная фраза, либо поступок, вызывающий сильное неприятие, а иногда просто вдруг возникшая спешка – давай, давай! Всё. Словно включается цепочка ядерной реакции, и далее всё происходит как бы само собой.

В тот момент подобным катализатором стало условие замены флага. Не лишение меня руководящих полномочий, не превращение моих друзей-художников в вынужденный довесок, а именно смена флага. Я твёрдо знала, что для будущего успеха не важны деньги, не важна моя личная слава, даже моё непосредственное участие не так уж важно. Но снять флаг издательства «Март», предприятия тобольского нефтехима – ни-за-что!

Отойдя вглубь коридора, я совершенно чужим, сонным и безразличным голосом произнесла: «Ваша позиция мне понятна. Так я примерно и предполагала. Что ж, надо подумать, всё взвесить, посоветоваться с нашими учредителями и поставить в известность немецкую сторону. Это ведь не моя инициатива, я лишь исполнитель». В ту же минуту я почувствовала знакомый толчок в груди – вот оно, пошло! И деревянной походкой направилась к выходу, с удовлетворением отмечая: так, визитку я ему не дала, имён никаких не называла, главное, Селезнёва-Уткина не упоминала, вообще про депутатов ни слова не было сказано. «Рекорд», Тобольск – не в счёт, они в этом раскладе не игроки. Так, пока всё отлично… Ковалёв, правда, в курсе. Но в курсе чего? Что мне для выставки могут пригодиться левые художники – вот и всё!

Дальнейшее произошло настолько быстро, что я не успела полностью утвердиться в новом амплуа. Юлик в доли секунды проскочил передо мной и оказался в проёме входной двери. Я было подумала, что он просто таким образом меня провожает, но он недвусмысленно перекрыл дорогу. Пока я делала неуклюжие попытки проскочить справа-слева, Рыбаков чеканил отрывистые фразы: «Оставьте телефон. Можно вместе. Договоримся». Но всё же я вывернулась и быстро побежала вниз по лестнице. Правило перевоплощения гласило: необходима пауза.

В последующие дни я была занята подстраховкой: искала более-менее левых художников, чтобы в случае необходимости обойтись своими силами, при этом соблюдая условия немецкой стороны. Вот я и стала размышлять, кто из «наших» имеет или имел хоть какое-то отношение к Пушкинской,10. Это оказалось делом нелёгким – никаких формальных признаков принадлежности к этой группе не существовало. К концу недели в моих руках был новый список участников. В него вошли два изначально отвергнутых кандидата, которые некоторое время примыкали к Пушкинской, 10. Вскрылись и новые факты творческого пути некоторых «официальных» художников. Один участвовал в совместной с левыми выставке в ДК Газа, другого для солидности избрали в оргкомитет нашумевшего «шествия с пустыми холстами», и он впоследствии еле увернулся от дачи показаний. Одна девушка, чьи акварели напоминали детские работы, честно призналась, что ей неоднократно предлагали участие в различных акциях Пушкинской, но она побоялась попасть «на заметку». Все эти факты, завуалированные под недосказанность, должны попасть в пресс-релиз.

Но пока список выглядел не очень убедительно.

Пауза затянулась. Рыбаков не проявлялся, я на встречу не стремилась, понимая, что повторного перевоплощения не будет, и он позиции не сдаст. Ребята меня теребили – что да когда. Маргот я успокоила: всё в процессе, отбираем работы, которые сможем оформить на вывоз. Последняя фраза пришла на ум случайно, навеянная рассказами самих немцев о репрессиях против активистов Пушкинской, 10. Маргот предложила помощь по дипканалам, но я отказалась – пока нужды нет.

И вот, когда я уже почти решилась идти на попятную, позвонил Ковалёв. Оказывается, он только вчера приехал из командировки и обнаружил множество записок о звонках Юлика по поводу выставки в Германии и участия в ней его художников.

– Он спрашивал о тебе, просил твой телефон, – Ковалёв явно хотел добавить что-то ещё, но, видимо, передумав, спросил: – Так давать или нет?

Чёрт, я ведь не оставила Рыбакову свою визитку, а звонка жду!

– Да, конечно, – отвечаю почти безразлично и тут же задаю волнующий меня вопрос: – Скажи, а тебе как с Юликом? Ну, как с ним работается? Ладите?

На том конце провода раздаётся хмыканье и весёлый ответ:

– Сейчас всё хорошо, что против шерсти.

Исчерпывающе…

Наконец-то, наконец-то всё утряслось! Левые художники представлены, правда, Рыбакову удалось вместе с собой набрать всего шесть человек, но с учётом наших «почти левых» – как раз половина группы. Никого из «рыбаковских» в глаза не видела, их работ – тоже. На руках только биографические данные, личные фото и по одному слайду произведения – для каталога.

Готов значок акции: колесо и надпись «КОНТАКТ». При распечатке сбойнул принтер и половина изображения вывелась негативом. Просто классно получилось! Сошло за идею.

Уже известна дата открытия выставки «русского авангарда» в Пфулендорфе, где она повисит месяц в здании муниципалитета, потом переедет в Штутгарт, а затем в Цеппелин-хаус на берегу Боденского озера – Бодензее. То есть до конца ноября наша выставка кочует по Германии, а в июле немецкая экспозиция целых две недели будет красоваться в Доме дружбы народов мира.

Маргот присылает вырезки из газет, там уже вовсю трубят про культурный обмен. Я могу лишь фотографии рассматривать, на одной из них даже мой курносый профиль – это мы в мастерской Володи Загорова восхищаемся его последними инсталляциями из металлического хлама. Даром что из «академиков»!

С Юликом почти не встречаемся, он отправляет свои три разностильных холстика, ставит на них несусветную цену – чтобы не купили, иначе он останется ни с чем. Когда до начала выставки остаётся месяц, Рыбаков звонком назначает мне встречу. Заранее ничего хорошего от неё не жду, прихожу на Пушкинскую хмурая и готовая к отпору. Он протягивает мне немецкую газету и спокойным, даже участливым голосом спрашивает:

– Ты что, кинуть нас решила? Твои «академики» едут за рубеж, а нас, значит, здесь оставляешь?

– Какие «академики», куда едут? – лепечу я, пытаясь вникнуть в смысл претензии. А то, что это претензия – понятно сразу. И газетка в руках не зря. Там, в этих немецких грюнде-шрюнде, он откопал что-то, мне пока неведомое.

– Ты немецкий знаешь? – спрашиваю Юлика.

– Я – нет, а Машка знает, она-то и сообщила мне обо всём.

Машка – это Марина Каверзина, с большими яркими холстами экспрессивной живописи, как указано в каталоге – в жанре «летального реализма».

– А на минуту представить можешь, что я ни сном, ни духом? – спрашиваю, в упор глядя на Юлика. – Что произошло-то, объясни?

В газетной заметке шариковой ручкой подчёркнута фраза. В переводе она означает, что «все русские художники приедут на открытие выставки по приглашению бургомистра».

– Ты разберись с этим, я завтра в Штаты улетаю, через неделю буду. Имей в виду: если нас не пригласят на открытие – ни одна работа Пушкинской,10 в выставке участвовать не будет. Да ещё шум поднимем – мало не покажется.

День по-весеннему тёплый, и я иду из центра на Васильевский пешком, мысленно обсуждая ситуацию с Маргот. Если рассказать ей о прочитанной заметке, она вполне может сослаться на газетную утку: не разобрались, мол, журналисты, ошибочка вышла. Попробуй, докажи это Рыбакову! А почему бы не свозить всю ораву в Германию дня на три? Ведь когда-то музыкантов в Сайгон возила. Так то музыкантов, без них концерта быть не может, а без художников выставка – запросто! Что же придумать такое убедительное, чтобы всех, обязательно всех пригласили… Стоп! Ничего придумывать не надо! Что сказал Рыбаков: если его художников на открытие не пригласят, никакой выставки не будет… И газеты тут ни при чём, не видела я никаких заметок, нихт ферштейн!

В тот же вечер сама звоню Маргот. Валю всё на Юлика: он, мол, выдвинул условия: либо всех приглашают, либо культурная программа под вопросом. А что, хотели левых – вот вам левые, да ещё правозащитники. Привыкли права качать и наших «академиков» подбили, теперь все в один голос требуют личного присутствия, желают рядом со своим бессмертным творением находиться, являясь частью культурного обмена.

– Это хорошая мысль, – неожиданно легко соглашается Маргот, – завтра же поговорю с бургомистром.

Хорошо, что про заметку не сказала. Впоследствии выяснилось, что ничего подобного в газете не было, а Машка немного знает французский, а вовсе не немецкий. Впрочем, всё время, пока тень Юлика маячила поблизости, тревога и досада не покидали меня. С самого начала, как только Маргот упомянула левых художников, я поняла – кавардак обеспечен. А после знакомства с Рыбаковым – что неприятностей хлебнём по полной. Правда, один его демарш привёл-таки к отличному исходу: бургомистр пригласил всех участников на открытие с оплатой билетов в оба конца, а немецкие художники во главе с Маргот продлили наше пребывание на десять дней, предложив пожить у них в студиях. Зеркально такое условие распространилось и на их пребывание в Питере. Приют немецким коллегам был обеспечен: на Пушкинской, 10 полно пустующих квартир. Класс!

Студенческая привычка – всё делать в последний день. Но во всём нужна мера! Можно в последний день собирать вещи, можно что-то дорисовывать, докрашивать. Можно, в конце концов, решить вовсе не ехать. Но держать всю группу без билетов, причём забронированных и оплаченных, – нет, этого мне не представить.

Хотя удивляться нечему. Есть такая порода людей – всем от них одна нервотрёпка. Юлик по всем признакам принадлежал к этой породе. Очень скоро я поняла, что он, как и большинство депутатов, предпочитает представлять интересы народа, находясь где-нибудь за границей. Не успел вернуться из Штатов, как тут же улетел в Данию и там прочно застрял. Я не знала, что делать: паспорта «левых» лежали в его личном сейфе, ключ от которого он забрал с собой, даже Машка, его верная помощница, ничего не могла поделать. С Юликом – никакой связи, до отъезда – три дня, ни виз, ни билетов.

Проходит ещё один день, потом ещё один. Попытка уехать своей группой ни к чему не привела: у нас, оказывается, коллективное приглашение и забронирован групповой билет, так что связаны мы с Рыбаковым и Кº прочной пуповиной.

В день отъезда с самого утра Инденок держал очередь возле касс Аэрофлота, уговаривая не снимать нас с брони, а Юрка дежурил в немецком консульстве, где сам консул, чей портрет и приветственная речь открывали каталог выставки, пообещал поставить визы: «Как у вас говорят – как только, так сразу?». А я – я ничего не делала, лежала в прострации на диване возле телефона, прокручивая в уме все варианты дальнейшего развития событий, один другого хуже.

До вылета самолёта оставалось четыре часа, когда Рыбаков появился в консульстве. Слава богу, меня там не было, как и в кассах Аэрофлота, куда для подкрепления прибыл депутатский десант, обеспечивший нам чёткое обслуживание взамен того пренебрежительного хамства, которым нас одаривали до сих пор.

К счастью, до самого отлёта никаких сюрпризов не было, вся группа находилась на низком старте и при появлении паспортов и билетов была быстренько оформлена аккордным методом. Видимо, тоже депутатские пассы сработали. По самолёту нас разбросало, так было время отойти от стресса и переключиться на позитивные мысли.

Никаких заготовленных слов в адрес Юлика я не произнесла, просто старалась на него не смотреть. Левые сразу облепили своего шефа и в течение всей поездки держались дружным ощетиненным клубком. Похоже, что Рыбаков всю чехарду с визами и билетами перекинул на нас, судя по тем напряжённым и едким репликам, которые раздавались из недр «левого кружка» при любой попытке наладить общение.