Читать книгу "Дочь капитана"

7.13 Проходная комната

В проходной комнате, которую мы обрели за сорок рублей на двоих, стоял огромный дубовый шифоньер, отделяющий часть комнаты от коридора. Возвышалась своими перинами необъятная кровать, пугающая нас одной мыслью, что здесь недавно умерла старая женщина. Массивный стол с двумя стульями сиротливо завершал всю меблировку комнаты без штор и занавесок. Проем между шифоньером и стеной загораживало покрывало, висящее на бельевой веревке.

Бегло оценив обстановку, Маринка заявила:

– Я в этой «могиле» спать не буду. Хочешь, спи ты…

Я посмотрела на нее, как на умалишенную.

– Я тоже не буду.

– Я лягу на раскладушке, – сказала по-хозяйски Маринка и принялась тут же ее раскладывать.

– А я где? Моя ведь раскладушка.

– Я тебе пять рублей за нее дам. Пойдет?

Эх, проклятая нищета… Как всегда, мучаясь от отсутствия денег, я согласилась и расстелила себе на полу все, что нашлось.

Семен Самойлович был вполне безобиден. Ничем нам особенно не докучал. Единственным его «хобби» было – подслушивать телефонные разговоры жиличек и подолгу стоять за нашей занавеской, слушая все звуки жизни.

Объяснялось все его одиночеством. Родители умерли друг за другом, женат он никогда не был. Говорил, что очень боялся женщин. Был закоренелым холостяком. Небольшого росточка, но огромного ума, он один решил научную проблему, над которой безуспешно бился целый институт. Вся его комната была увешана грамотами, свидетельствами об изобретениях, патентами.

В быту был экономным, в одежде и еде – неприхотливым. Его постоянно мучил гастрит. Я чем могла, помогала ему. Угощала его приготовленной домашней едой, оказывала помощь в чем-нибудь по хозяйству: пришивала оторванные пуговицы, иногда гладила рубашку. Он тоже привязался ко мне. После второго курса, когда мне дали комнату в общежитии, разыскал меня по расписанию и попросил вернуться к нему и жить… бесплатно. Я ему объяснила свои доводы, и он с ними согласился…

7.14 Никогда не разговаривайте с незнакомцами

Сделала я и один глупейший поступок в период проживания у Семена Самойловича. Доверилась первому встречному… Дело было так…

Вечерело. Я возвращалась из института домой. Занятия закончились только что по той причине, что наш одинокий преподаватель был холост, жил с мамой и торопиться ему было некуда. Вчера, когда я «смылась» с его занятий встречать на вокзал приехавшую маму, он непредсказуемо, не выжимая из студентов всех соков, поставил всем «автомат». Сегодня я одна сдавала ему трудный зачет с такими же одиночками из других групп. Сдала. Встречу мамы я не променяла бы не на какой зачет.

В этот поздний час столовая и буфет были закрыты, ничего не куплено по дороге домой и в животе у меня урчало от голода. Я отвлекала себя мыслями о той фирме, которую мне привезла мама. Это был «писк моды» сезона: нежно-голубой джинсовый костюм, батник и открытые босоножки.

Если учесть, что все это было куплено «с рук», то я боялась даже представить ту сумму, которую заплатила мама, в «тайне от отца», угождая мне, моднице. Я радовалась новым обновкам, почему-то внутренне улыбалась и поправляла спадающие на плечи русые волосы.

В город ворвалась весна, готовая повенчаться с летом всей гаммой разлитых в воздухе запахов.

Поезд вагона метро приближался к станции, как вдруг я заметила пристальный взгляд мужчины, пытливо разглядывающий меня. За почти год жизни в столице я знала, что в метро никто ни с кем не знакомится. Это было не принято.

Я скромно опустила глаза, но из-под опущенных ресниц все-таки пыталась рассмотреть незнакомца, проявившего ко мне интерес. Это был мужчина за сорок, с удлиненными с проседью сальными волосами, в замшевом потертом пиджаке и в таких же неопрятных брюках. Черные ботинки серели облупившимися носами. Кожа лица бледная, рыхлая, как у людей, много курящих и проводивших много времени в помещении без солнечного света. Мужчина же без всякого стеснения продолжал разглядывать меня.

А вот и спасительная станция. Я поспешила побыстрее на выход. Мне нужно пройти по подземному переходу и проехать четыре остановки на троллейбусе. В переходе незнакомец поравнялся со мной и заговорил:

– Девушка, извините, вы не хотели бы сегодня посетить закрытый показ кинофестиваля?

Я с удивлением подняла на него глаза:

– А вы можете достать билеты? -Произнесла я, совершенно «повернутая» на кино.

– О, да, конечно! Они уже нас с вами ждут! Надо только… проехать в одно место. Здесь недалеко… – более тихим голосом произнес мужчина.

И с этой секунды он стал без умолка говорить, нахваливая представленные на фестиваль картины, маститых режиссеров, с которыми он был чуть ли не коротко знаком.

Я шла, как завороженная, не умея и не смея вставить и двух слов. Так вода мощного водопада перекрывает человеческую речь. Мужчина слегка раскраснелся, глаза его изредка сверкали загадочным блеском. Я заметила, что мы давно едем в троллейбусе и незнакомец изредка, как бы невзначай, касался моей руки, локтя, предплечья. На лице блуждала улыбка, оголяя желтые зубы заядлого курильщика.

Мы вышли около обычного девятиэтажного дома. Пробрались сквозь ряды сидящих у подъезда старушек. Меня вдруг поразило, что их веселое щебетание разом стихло, стоило моему спутнику поравняться с ними и сказать свое дежурное «здрасте». От моего взгляда не ускользнуло то, что одна из женщин, приложив ладонь к уху другой, шепнула:

– Ишь, паршивец, новую повел…

7.15 В лапах «маньяка»

В ту же секунду волосы зашевелились у меня на голове и в душу закрался мерзкий холодок:

– «Господи, куда я иду? Зачем? Я ведь совсем не знаю этого человека? Ах, да… фестиваль… билеты…»

Мы поднялись на третий этаж. Мужчина достал ключи, долго не мог попасть ими в замочную скважину и «подбадривал» меня:

– Сейчас, сейчас… Я быстро. – при этом поминутно оглядывался и неприятно улыбался.

Сердце у меня «бухало», как бы стараясь посильнее ударить о грудную клетку и пробудить от безумства ее хозяйку. Но это ему явно не удавалось. Я чувствовала удары, которые отзывались в моей голове и стояла, как «вкопанная», но уже начинала тревожно вертеть головой. Еще секунда и я рванула бы во весь опор вниз по лестнице.

И словно почуяв, что он может лишиться своей, так легко добытой «жертвы», вкрадчивый мужской голос над моим ухом прошептал:

– Прошу вас, сударыня, – и легонько подтолкнул меня вглубь квартиры. Шагнув на негнущихся ногах, я почувствовала затхлый запах давно не проветриваемого помещения и застыла от ужаса. Мужчина шагнул следом и тотчас захлопнул дверь на металлический замок. Раздался гулкий щелчок.

– «Вот и захлопнулась мышеловка», почему-то спокойно подумала я. Дар речи давно был мною потерян: я двигалась, как робот, подчиняясь неизвестно почему чужому голосу. Сухой язык собрал внутри рта остатки влаги, чтобы тяжело и непослушно вращаясь, произнести три слова:

– Так где же… билеты?

Мужчина тем временем скинул свой пиджак и ответил вопросом на вопрос:

– Хотите кофе?

Я коротко ответила:

– Нет, не хочу. Где же ваши билеты? – Я успела оценить старомодное убранство однокомнатного «рая». Маленький журнальный столик притулился у стены. Два обшарпанных кресла на полированных ножках стояли неподалеку. Древняя тахта покрыта стареньким пледом. Рядышком белел торшер с подпаленным абажуром.

– «Надо быть очень небрезгливым человеком, чтобы пользоваться всем этим… старьем», – вдруг подумала я. Убранство комнаты завершал такой же развалюха-сервант с давно не мытыми стеклами и горой разномастной посуды.

Тем временем мужчина взял со стола крокодила– приспособление для колки грецких орехов и, сделав «страшное» лицо, игриво завопил, надвигаясь на меня со словами:

– Вот я сейчас тебя съем, Красная шапочка! – он дико таращил глаза, щелкал щипцами и громко выл. И без того тяжелый воздух комнаты наполнился смрадом из приближавшегося рта курильщика.

И тут я очнулась. До меня, наконец, дошло, как ловко заманил меня в свои сети этот «маньяк». Обида на этого гнусного похотливого обманщика, на себя, такую доверчивую простушку, перевесила страх и оцепенение, и я рванула с плеча холщовую сумку с конспектами. Послышался звон рассыпающихся по полу бус. Я нечаянно задела нить, на которой висели стекляшки. С барабанным боем они еще долго подпрыгивали в разных частях комнаты, наполняя воздух чем-то тревожным, решающим, что должно было произойти впереди.

И оно, решающее движение, произошло! Я намотала ручку от сумки на кулак, сделав ее покороче, и со всего маха ударила по крокодилу. Он взлетел вверх и, отбив кусок побелки, упал с грохотом на пол в другом конце комнаты.

Мужчина отпрянул, испуганно изменившись в лице и прикрыл голову руками. Он явно не ожидал такой прыти от своей «пленницы». А дальше случилось непредвиденное. Я, вопреки оцепенению, шагнула навстречу своему обидчику, схватила ближайшее ко мне кресло, подняла его на уровень груди, с металлом в голосе, очень убедительно, прошептала:

– Как вас там? Сейчас же отоприте дверь! Иначе я этим креслом расшибу окно, а потом выпрыгну сама! Уверена, что вашим соседкам на лавочках это не понравится!

Я сказала это таким внушительным тоном, что незнакомец быстро попятился к двери и вытянув успокаивающе вперед обе руки, стал отпирать ее. Мужчина распахнул дверь в тоже время прячась за ней же.

Я швырнула в дверь кресло и что есть силы «полетела» вниз. Очнулась я только около своего дома, тяжело дыша. Опустилась на лавочку возле подъезда: ноги гудели, как после марафонской дистанции.

– «Фу… Если бы я была олимпийкой, золотая медаль мне была бы обеспечена». – со смехом подумала я и разразилась вдруг громким, истерическим хохотом… Живот все так же предательски урчал.

В комнате меня ждала Маринка с жареной картошкой и бутылкой пива, разлитой тихо, по-студенчески, прямо в ее портфеле.

– Ну, где тебя носит? Я тебя жду, жду… Есть же хочется…

– Еще как… Да с одним козлом задержалась… Сейчас расскажу… Только поедим сначала.

Мы тихо «чокнулись» кулачками…

7.20 Снова ищу жилье

Прожив оговоренный срок у Семена Самойловича, мы перевезли свои пожитки к родителям Марины, и я отправилась на каникулы домой в Грозный. Кажется, прошел ни год, как я покинула родной дом, а как минимум, несколько лет… Так много случилось в моей жизни за это время. Пробыв дома до конца августа, я вернулась в Москву.

Родители Марины, не без ее подачи, стали просить меня «не бросать Мариночку». С другими она, мол, свихнется, а с тобой мы будем за нее спокойны. Я оказалась в двусмысленном положении: зная наперед, что меня ждет с этой гуленой, неряхой и лентяйкой, я долго отнекивалась. Больше не хотела «приключений» на свою голову. Кажется, это было у них семейное – взывать к моей совести. Но и отказать ее родителям я не могла – они предоставили мне приют и оказали гостеприимство. На том и порешили: будем жить вместе.

Я вновь приступила к поискам комнаты на том же знакомом Банном переулке. Искала теперь жилье на двоих. Надо было снять его до нашей отправки в колхоз «на картошку», о которой мы узнали первого сентября в институте.

Маринка ездить «искать» жилье отказалась: ей, с ее разухабистой внешностью ничего путного, по ее словам, и не предложили бы. А мне опять повезло: не успела я встать на место, занявшись поиском жилья, как ко мне быстрым шагом подошла женщина лет пятидесяти пяти и предложила отдельную комнату за те же сорок рублей. То, что нас двое, ее не смутило.

Мы сели в метро и с Ниной Петровной, моей новой «хозяйкой», поехали к месту нашего будущего обиталища. Женщина была хорошо одета, ухожена и я терялась в догадках, что ее сподвигло к сдаче жилья? Дом находился в районе станции метро «Щелковская». Жила наша теперешняя «хозяйка» в трехкомнатной квартире вдвоем с матерью. Ответ на мой вопрос я получила сразу же: комнату она решила сдавать, чтобы помочь сыну – «погорельцу» и его семье: ушли утром на работу, а вечером вернулись на пепелище. Остались, в чем были.

Отдав деньги за проживание вперед, мы привезли свои вещи и объявили хозяевам, что месяц нас не будет. Завтра мы уезжали на сбор урожая картошки в подмосковный колхоз. Переночевали в новой уютной комнате всего одну ночь.

Незаметно пролетел месяц в колхозе. Мы вернулись поздно вечером с увесистым мешком картошки, усталые и загорелые. Наши «хозяйки» встретили нас менее оптимистичными взглядами. Мы встревожились. Первой заговорила Нина Петровна, кутаясь в пуховый платок и зябко поводя плечами:

– Девочки, пропали маленькие пластинки, миньоны. Мы с моим другом их всегда слушали. А после вашего вселения они пропали…

Возникла пауза. Я с ужасом и вопросом в глазах перевела взгляд на Маринку. Она тоже удивленно вытаращила на меня глаза, развела недоуменно руками, всем видом показывая, что она тут не причем. Да я и сама чувствовала, что они, эти пластинки, ей и даром не были нужны. Мы ничего не брали.

Женщина говорила, что в такой двусмысленной ситуации она не может позволить нам остаться. Мы были в шоке. Говорили, что ничего не брали, но раз так, то нам нужно время, чтобы снять новое жилье. А это неделя, как минимум. Нам позволили задержаться.

Маринка тут же собралась и уехала к своим подружкам по колхозу: не хотела оставаться с этими «злыми старухами» – растеряхами. Я осталась одна. Зашла в комнату, села на диван, на котором поспали всего одну ночь месяц назад, погладила его велюровую мягкую обивку, напомнившую мне родной дом, свернулась калачиком и горько заплакала. В моей голове только одна фраза: почему? за что? Вот только нашла чистую, хорошую комнату и опять на улицу? Кроме дивана в комнате был письменный стол, два стула и книжный шкаф, доверху забитый книгами.

7.21 «Стальная проволока»

На следующий день я поехала вновь на злосчастный Банный переулок. Простояла весь день. Ко мне никто не подошел и ничего не предложил. Видимо, от внутреннего состояния человека тоже многое зависит, какую энергию он излучает. У меня не было позитивной энергии.

Я стояла молча, опустив голову. Народу в переулке не убавилось: видимо, не только мне одной «не везло» с комнатами. Кого-то откровенно «кидали», беря деньги и предоставляя фальшивые ключи от жилья. Или соседями оказывались сплошь маргиналы. Разные были случаи…

Вернулась я домой уставшая, замершая и голодная. Маринки «дома» не было: она, как всегда, где-то пропадала. Когда же появлялась, то тарахтела целый вечер: где она была, что делала. Мыться не любила, ссылаясь на «холодную» воду и «слабое» здоровье. Водила я ее в душ «за руку». Вытирала ее насухо большой махровой простыней и «закатывала» подальше к стене, чтобы ее не продуло. Она любила, когда ее окружали вниманием и заботой. А кто же этого не любит?

Пожарила привезенную картошку с тушенкой и встретила проголодавшуюся Маринку. Мы тихо сидели в комнате, оглядывая ее в последний раз, тихо разговаривали.

А утром случилось чудо! Мы готовы были уже выйти из квартиры, как перед нами вновь возникли фигуры нашей «хозяйки» и ее матери.

– Девочки! Я перед вами ужасно виновата и прошу у вас прощения: пластинки нашлись! Я сама их переложила на антресоли и забыла об этом. А вчера стала делать уборку, и они посыпались мне прямо на голову! – и она в подтверждение своих слов потерла ушибленное место.

– Какое-то знамение прямо… – подтвердила слова дочери мать Нины Петровны.

– А по сему, я прошу вас, если это возможно, забыть об этом неприятном инциденте и остаться у нас жить дальше. Если вы не против, конечно… – Нина Петровна с надеждой смотрела на нас.

Радости нашей не было конца. Мы взялись с Мариной за руки и запрыгали на месте, громко крича:

– Не против мы! Мы —не против!

Нина Петровна и ее пожилая мать смотрели на нас и плакали… Видимо, ее, честную и порядочную женщину, тоже мучила совесть. Удивительный она была все-таки человек: интеллигентный, воспитанный, деликатный. Я впоследствии много раз в этом убеждалась.

Куча проблем отпала сразу сама собой. Мы начали семестр второго курса: я ходила в институт каждый день, а Марина через день, а то и два. Не о чем не переживала: лекции брала у меня, практические занятия старалась не пропускать. Мы сбрасывались на питание, продукты всегда покупала я. Маринка то ночевала в комнате, то нет и положиться на нее было ни в чем нельзя.

Так мы прожили вместе вплоть до первой сессии. Больше всего я, как и героиня Барбары Брыльской из знаменитого фильма, не любила праздники и выходные дни. Причина была банальная: я оставалась одна. Время коротала, подчищая учебные «хвосты», ходила в кино, благо кинотеатр был рядом, стирала, гладила свое и постельное белье. Москвичи общались в своем кругу. Напрашиваться к кому-то в компанию не позволяла гордость.

Но и на этой квартире у Марины возникли большие сложности с проживанием. Однажды Нина Петровна все-таки попросила ее «с вещами на выход». У Маринки была дурацкая привычка раздавать хозяйский телефон направо и налево всем, кому не попадя. Круг ее «кавалеров» расширялся и в тамбурах электричек, и на станциях метро, и в барах, где она с дружком была частым гостем. «Знакомцы» звонили, когда им вздумается. Особенно это раздражало ночью. А уж когда Нину Петровну они обматерили в три этажа за то, что она не позвала к телефону Мариночку, ее терпение лопнуло. Маринке указали на дверь.

Что тут началось… Как? Покинуть такое тепленькое, уютное местечко, где готовят ей еду, моют и укладывают спать? Да не бывать этому никогда! Марина, опытная интриганка, подключила к решению своей судьбы мать Нины Петровны. И та, вся в слезах от рассказов о «тяжелой» Маринкиной жизни, просила родную дочь уступить «бедой девушке» и оставить ее на прежнем месте. Но Нина Петровна была непреклонна. Тогда Маринка вновь начала «обрабатывать» меня. Доводы были прежние: ночь, изнасилуют, как ты (я, заметьте) буду жить с этим и так далее. Но я тоже была сыта ее «выкрутасами» и безмолвно взирала на этот спектакль.

Я холодным тоном высказала Марине все, что о ней думаю и что она получит ровно то, что заслужила. Поревев для вида часок и одним глазом косясь в нашу сторону, чтобы увидеть производимую на зрителя реакцию, Маринка через несколько дней покинула квартиру.

После ее ухода Нина Петровна высказала мне пожелание:

– Ты, Наташа, должна извлечь из всего урок: пора тебе из «медной» проволоки превратиться в «стальную»…

7.22. Общежитие

В начале третьего курса меня вызвал декан.

– Сдали новое общежитие в Лосинке. Нашему факультету выделили места. Так что собирайся, переезжай. Ты и еще одна девушка будете жить вдвоем в двухместной комнате. Вот ордер. – декан протянул мне его и улыбнулся.

Радости мой не было предела. Я даже всплакнула на могучем плече декана. Снова благодарила его за заботу обо мне, расцеловала лицо, обмочив горючими слезами. И откуда столько влаги у меня набралось? Он меня подбадривал своим басом, хлопал по плечу и говорил:

– Ну, ну… От тебя требуется только одна благодарность – хорошая учеба. Но не сильно там радуйся: тебе сложно придётся – это же общежитие…

Тогда я не придала его словам никакого значения. Меня охватила радость и с этим оптимистичным чувством я сообщила о предстоящих переменах в жизни моей квартирной хозяйке и ее матери. А они от моего известия расстроились. Мы привыкли друг к другу за долгие месяцы. Вместо Марины со мной поселилась моя сокурсница – тезка нашей хозяйки. Мы все вполне уживались и ладили. Я обещала заезжать в гости, навещать их.

Да куда там… Студенческая жизнь взяла в оборот, закружила, завертела, как снежинки, в ветреный зимний день, не давая опомниться.

Общежитие погрузилось в череду новоселий, вечеров, дискотек. Посиделки, веселье многим вскружили голову. Не все выдержали его впоследствии.

Общежитие находилось в пятнадцати минутах езды на автобусе от метро ВДНХ. Потом надо было идти пешком минут двадцать. Недалеко простирал свои владения парк Лосиный остров. Воздух был чистейший, бодрящий.

Комната, любезно выделенная мне деканом, была метров десять. При входе располагалась раковина с горячей и холодной водой. В стене – встроен шкаф для вещей. По бокам стояли две кровати с панцирными сетками. Позже мы «улучшили» их поверхность, подложив чертежные доски. Сетки после этого держали форму, не проваливались под тяжестью тела. У окна прописался стол с выдвижными ящиками и два стула. Вся мебель была новая, современная. Душевые кабины и кухня располагались рядом на этаже.

Завхоз выдал все необходимое для счастливой жизни: два комплекта постельного белья, матрац, верблюжье одеяло, подушку, индийские хлопчатобумажные шторы яркой расцветки и два махровых полотенца: банное и лицевое. Шторы я тут же повесила на гардины, погладив их имеющимся у меня утюгом. Комната приобрела уютный вид.

Перевезя свои вещи, которых с каждым разом становилось все больше, разложила все в шкафу и стала во второй раз собираться на картошку. Никакой романтики уже не чувствовалось, и многие студенты стали брать «справки» о своей «немощи». Добровольцев набралось в этот раз меньше, и декан предупредил, что лично проверит каждую справку. После этого наши ряды пополнились и недавно «хворыми».

О переменах в моей жизни я сообщила родителям. Они радовались больше меня: ведь теперь не нужно было оплачивать комнату. Я уже получала стипендию. А это какой-никакой, заработок. Жизнь явно налаживалась. Вторая девушка хоть и получила место в моей комнате, но продолжала жить в съемной в центре Москвы: за комнату давно заплатили ее родители. Не пропадать же деньгам. Сказала, что там ей привычнее.

Вторая поездка на картошку тянулась долгие пять недель. Тяжелая и монотонная работа многим не нравилась, но делать было нечего: сбор урожая приравнивался для нас, студентов, с самим пребыванием в стенах института. К москвичам приезжали на выходные родители, привозили что-нибудь вкусненькое. Перепадало и мне, когда в колхоз к нам приезжала мама нашей старосты Татьяны.

И вот, пятого октября семьдесят седьмого года мы уезжаем домой с честно заработанными деньгами. По радио идет трансляция принятия новой Конституции СССР. Ее тогда назвали брежневской.

Возвращение было радостным для всех. Наступили первые заморозки. На следующий день мы с «колхозной» компанией договорились посетить Сандуновские бани. Прекрасно попарились, вымылись. На Арбате зашли в шашлычную «Риони» с вкуснейшими шашлыками и грузинским вином. «Колхозные» заработки были вмиг «просажены», но все были довольны, что прекрасно провели время. Молодость разливалась по чистым и здоровым телам весельем и радостью. Ведь все хорошее было у нас впереди… Так нам тогда казалось.