Читать книгу "Дочь капитана"

ГЛАВА 6. Возвращение

6.1 Перелет. МОЙ КЛАСС

Перелет прошел в обратном порядке: самолет Ли-2 до Петропавловска-Камчатского, на ТУ-154 до Москвы с посадкой в Братске. Александра Пахмутова и Николай Добронравов написали прекрасную песню о Братске:

– Я в далеком смолистом краю, встретил первую юность свою. До сих пор я тебя, мой палаточный Братск, самой первой любовью люблю.

И вот Москва, резкая смена девятичасовых поясов. Днем хочется спать, а ночью «пялить» глаза в потолок. Поездка к бабушке и дедушке в деревню Кобзевичи. Здесь всегда ждут, всегда рады. На столе мед в большой миске, черный хлеб, яичница с салом и неизменные сто граммов из загрубевших на тяжелой сельской работе рук дедушки. Ему уже семьдесят два, но он еще очень бодр. Бабушка Ева тоже рядом с ним. Как всегда, не может на нас наглядеться, все гладит меня по голове и удивляется, что я выросла и ростом почти с отца.

Наше возвращение в Грозный было в разгар игр по хоккею с шайбой с канадцами. Все только об этом и говорили. На слуху были такие имена, как Бобби Хал, Валерий Харламов, Геннадий Рогулин, Борис Майоров, Александр Якушев. Мы явно отстали от жизни, так как на Камчатке телевизора не было, в деревне тоже его мало смотрели. Мы так ничего и не увидели.

Квартира встретила нас пустотой комнат. Соседка, Сашина бабушка Оля, принесла нам самодельную раскладушку и горячий борщ с аджикой. С этого дня она частенько бывала у нас. Сашины родители уже третий год жили в Тюменской области, на самом ее севере. Уехали на заработки. Бабушка Оля и дедушка Коля поселились в их квартире. До этого они с самой войны жили в бараке, построенном еще пленными венграми.

Меня записали в тот же класс, из которого я четыре года назад уехала. Формы школьной у меня не было, одета я была в белую водолазку и черную юбку с жилетом. На себе я сразу почувствовала пристальные и любопытные взгляды. Меня представила завуч, сказала, что школьная форма необходима и надо ходить в сменной обуви.

Мой восьмой «В» вырос, но не настолько, как хотелось. Витя Крашенинников, предмет моих воздыханий в третьем классе, совсем не подрос и был ниже меня на целую голову. Моя любовь сразу испарилась, как утренний туман. Свободным для меня оказалось место на третьей парте в среднем ряду.

Началась моя учеба в средней школе №58 города Грозного. Эта была новая школа, построенная на пустыре, рядом с нашими домами за время нашего отсутствия. Идти в школу и обратно было делом всего нескольких минут. Учеба мне давалась легко, но я отличалась и усидчивостью. Английский давался хуже. Сказывался наш кочевой образ жизни. Не любила я его, но старалась изо всех сил.

6.2 Снова обживаемся. Новые профессии родителей. Сад

Родители в который раз в своей жизни побелили стены, покрыли пол паркетным лаком и ухали за модной мебелью в Среднюю Азию. Там их знакомая по Камчатке нашла что-то подходящее. Я осталась одна дома, спала в коридоре на все той же самодельной раскладушке, выданной нам во временное пользование.

Запах лака был первое время нестерпим. Сильно болела голова, но я все равно никуда не уходила, кто бы из соседей меня не звал. «Наблюдали» за мной, по просьбе мамы, две бабушки соседки. Носили еду, приглашали к себе. Но я обходилась без них. Читала книги, делала уроки. Ждала родителей.

Они приехали через две недели. Поездом туда, там поиски и поездом обратно. Вместе с мебелью, конечно. Купили они два гарнитура: спальный и жилую комнату. Оба производства страны Югославии. Расставили мебель. Сразу стало уютно, современно. Вскоре пришел и долгожданный контейнер. Появились занавеси, шторы. Все вещи обрели свои места. Мы зажили теперь оседлой, гражданской жизнью. Казалось, навсегда…

Мама решила распрощаться с профессией медсестры и устроилась дежурным администратором на турбазу «Грозный». Папа туда же устроился плотником.

Этой же осенью отец купил садовый участок с небольшим домиком, больше похожим на сарайчик. В свободные от работы дни он там «отдыхал». Поначалу он привлекал и нас с мамой, потому что весь участок надо было перекопать вручную и очистить от сорняков. К следующей весне отец преобразил участок до неузнаваемости. Появились клубника, чеснок, лук, помидоры, огурцы и прочее.

Ездили поначалу на все том же «Урале». Позже отец отбыл к Сергею в Серпухов и прикупил, а главное, сам перегнал, машину «Жигули» первой модели. «Копейки», как называли ее в народе. Ездили уже на ней. Кстати, у отца не было не одного ДТП, и машина всегда была на ходу и в хорошем состоянии. Ее позже перегнали в Белоруссию, а окончательно она была продана в городе Махачкале Республики Дагестан.

Зима в Грозном хоть и была, но не холодная: малоснежная, слякотная, с вечной жижей из грязи под ногами. Зато весна всегда ранняя и солнечная. Сначала на базаре появлялась черемша и, кажется, весь город был ею одурманен. Ее ели в больших количествах, закрывали в банки, чтобы зимой полакомиться. Позже появлялся лук, редис и все остальные овощи. И так до глубокой осени. Все росло на благодатной земле, только воткни в почву и поливай.

Жизнь родителей поделилась на работу, дом и сад. Отец вскоре ушел с турбазы и устроился в охрану водных источников города. Это тоже в районе Черноречья, но чуть в стороне, в лесу. Ему выдали настоящий наган. Но и здесь отец не сидел без дела: во время дежурства косил сено вокруг охранной зоны, сушил его, скирдовал. А затем продавал сослуживцам чеченцам, которые держали коров. Вырученные деньги так же шли в дело: на запчасти для машины, инвентарь для сада и брюки для самого себя. Еще со времени своей послевоенной юности у отца осталась страсть к брюкам. Их у него было много, на разные случаи жизни. Костюмы они покупали вместе с мамой.

По-прежнему у него все крутилось, вертелось, никогда не было свободного времени. В тот период мы мало ему помогали. А ведь ему было трудно, порой, в этом саду. Это я поняла, когда много лет спустя, стала взрослой, заимела своих детей и свою собственную дачу.

Летом в свой курсантский отпуск приехал брат Сережа. Попытался найти своих одноклассников из бывшего седьмого класса. Кое-кого нашел. Загорал с ними на пляже, помогал отцу на даче и в гараже. Они вместе забетонировали погреб.

Все вместе августовскими вечерами смотрели новый телесериал «Семнадцать мгновений весны». Очень интересный, захватывающий. Ждали каждой серии с большим нетерпением, стараясь предугадать события. Говорят, что пустели улицы городов и снижалась преступность то время, когда его демонстрировали.

6.3 Сосед Саша. Станица Асиновская

В девятом классе неожиданно появился внук бабушки Оли Саша. Он в те годы курсировал между севером и югом. В северной школе не было девятого класса, и он приехал в Грозный учиться. Стал учеником нашего класса. Мы общались, ходили друг к другу решать задачки.

Он записал меня в секцию легкой атлетики, откуда я вернулась еле живая и вскоре ее бросила. Дружбы особой между нами не было, просто соседствовали. Из парней в тот период мне никто не нравился. Я же переписывалась с Костиком.

Через год после нашего отъезда его родители заменились в город Вильнюс, где его отец стал преподавать в местном военном училище. Костик отслужил в армии, и мы даже с ним два раза встречались в Москве. Но, как говорится, разлука настоящую любовь разжигает, а просто отношения, казавшиеся любовью, гасит. Так получилось и у нас. Никто не питал друг к другу особой страсти. Все сошло на «нет» тихо и мирно, первая влюбленность угасла. Остались только приятные воспоминания.

После девятого класса весь наш молодой задор был направлен на сельхоз работы в станицу Асиновская. Там находился трудовой лагерь. В первой половине дня весь лагерь, а это человек шестьдесят, собирал огурцы, черешню, пропалывал кукурузу. Все это под палящими лучами кавказского солнца, до обеда.

После работы обедали. Его мы себе сами готовили под руководством учителей, и тихий час. Затем ужин и танцы. Ансамбль состоял из наших ребят. В их репертуаре были и битлы и другие модные песни той поры. Все безумно уставали с непривычки, но все равно вечером бежали на танцы.

Так незаметно пролетел месяц. Мы все здорово сдружились за это время. Особенно «рьяно» дружили с нами наши мальчики, когда мы дежурили по кухне. Они делали «безумно преданные» мордашки и с мольбой о лучшем кусочке, заглядывали нам в глаза, когда дежурные разносили вторые и третьи блюда. Особенно быстро они поглощали оладьи. Мы, конечно же, своих ребятушек не забывали и подкладывали им добавку, даже в ущерб себе.

6.4 Черное море. Выпускной вечер. В Москву!

Летом 1974 года мы с мамой впервые побывали на Черном море. Должен был ехать и отец, но заупрямился. Сказал, что ему и в саду хорошо. Отдых происходил на турбазе «Сокол». Жили в номере с мамой вдвоем, питались в столовой, ездили на экскурсии. Ходили с мамой в поход. Но главный отдых был все же на пляже. Вечером посещали вечера отдыха. Мама пользовалась неизменным успехом у кавалеров. В компании мужчин и женщин ее возраста она ходила в ресторан, на танцы. Видно было, как при этом расцветала. Ей было приятно мужское внимание. Да это и понятно – внимание приятно женщине в любом возрасте.

Перепадали кавалеры и мне. Я побывала в настоящем ресторане, с цыганами и настоящим кавалером – лейтенантом. Еще были его друзья – муж и жена из Красноярска. Отдых мне запомнился надолго.

Мы посетили Красную поляну. Мама осталась у подножия – готовить обед на всю большую группу из тридцати человек. С этим поручением инструктора-грека она благополучно справилась. Обед был из трех блюд: прекрасный наваристый борщ, макароны по-флотски, компот.

Вечером организовали костер и пение под гитару с домашним местным вином, продававшимся у каждой калитки частного дома. Мама заслужила похвалу всех наших туристов. Я тоже ею гордилась. Настроение после похода было чудесное, радостное, приподнятое. Вся жизнь впереди. Папа нас встречал в аэропорту с цветами. Конечно, очень соскучился. Все были рады встрече.

В следующем семьдесят пятом году умерла бабушка Ева. Умерла в июне, в разгар моих выпускных экзаменов в школе. Когда принесли телеграмму о ее смерти, я была дома одна. Я тут же все бросила и поехала в сад к папе, чтобы как-то подготовить его и потом объявить эту скорбную весть.

Но по моему внеурочному появлению, по лицу, он сразу все понял и тихо спросил меня, предчувствуя непоправимую беду, что случилось. Я протянула телеграмму. Он побледнел, быстро собрался, и мы вернулись домой вместе. Папа поехал один хоронить свою любимую маму, на которую он был очень похож. С похорон вернулся осунувшийся, осиротевший, плакал, не скрывая своих горьких слез. Я его обняла, гладила по голове, как могла, утешала. Он только сказал, что там ему было очень тяжело. Бабушке было семьдесят пять лет. Царствие ей небесное. Прости нас, дорогая бабушка Ева.

Последний десятый класс заставил задуматься, куда же мне поступать, какую профессию избрать? Я перебрала все вузы города Грозного и переключилась на Москву. Мне казалось, что я должна учиться в Москве.

Аттестат получила с тремя четверками, но общий балл был «пять». Это меня окрыляло. И вот позади выпускные экзамены. Настал выпускной вечер. В актовом зале учителя и родители накрыли столы: фрукты, сладкое, шампанское. Учителя, в который уже по счету раз, беспокоились за сохранение нашего «морального» облика, чтобы выпускники не напились, почувствовав свою «взрослость».

Платье у меня было белое, обвязанное мамой по краям. Прическу вызвалась делать тоже мама. Поскольку волосы у меня были длинные, то пришлось повозиться. Даже получить парочку оплеух за несговорчивость и строптивость.

Ну, вот все готово, я уже стою среди своих одноклассников и жду своей фамилии для получения аттестата зрелости. Наконец, все вручено, и выпускники держат ответное слово. От нашего класса его доверили произнести мне. Я сказала, все как надо и что в таких случаях говорят.

И вот только сейчас, когда мне за «пятьдесят», я задумалась о словосочетании «аттестат зрелости». Это же не только оценки, но и оценка нас самих, нашей жизненной зрелости. А тогда, в те далекие семидесятые, мы об этом даже не задумывались. Все, как-то было само собой разумеющимся, корочки и корочки тебе. Ан, нет, целый пласт жизни. И никуда его не денешь.

Вечер прошел без эксцессов. Аттестаты у нас изъяли родители, дабы мы их не потеряли. Ведь были и такие случаи. В четыре утра, вдоволь натанцевавшись, мы всеми тремя десятыми классами пошли встречать рассвет к местному морю.

Были танцы, хождение туда, сюда. Я, по-английски, удалилась к себе домой, отсыпаться. Это было двадцать шестого июня, а двадцать восьмого, в мой день рожденья, мы с мамой улетали в Москву. Я решила подать документы в строительный институт.

Из всех одноклассников я одна собралась в такую даль. Саша, кстати, полетел в Ленинград поступать в военно-морское училище. Он с нами в десятом классе не учился. Вернулся к родителям. На выпускном вечере директор огласил от него телеграмму с поздравлениями в наш адрес и адрес учителей. Как это было всем приятно!

В аэропорт провожать меня пришли все мои одноклассники. Это были и проводы в Москву, и мой день рождения. Подарили мне большую красивую куклу. Все пожелали всего самого хорошего. Было очень трогательно. В груди что-то предательски защемило. Полились слезы. Я была благодарна всем своим друзьям за их поддержку. За то, что они разделили со мной этот тревожный миг. Разделили ожидания и тревогу о будущем. Спасибо Вам, мои дорогие одноклассники! Я вас всех очень люблю!

Наконец, нас пригласили на посадку. В Грозном была июньская жара, как всегда под тридцать. Я улетала в легком летнем платьице и босоножках. За спиной нам в след махали почти двадцать пять пар рук. В глазах стояли слезы, в горле комок. До свидания, друзья! До свидания, папа! До свидания, школа! Здравствуй, новая жизнь! Здравствуй, Москва!

Глава 7. В Москве

7.1 В гостях у курильчан

Неожиданно дверь в «мою» комнату распахнулась и на пороге появился муж Алины Францевны, хозяйки здешней квартиры. Его зловещий шепот поверг меня в ужас:

– Ты еще здесь? Чтобы духу твоего завтра не было!

Я оторопела от такай метаморфозы в его поведении: ведь еще два месяца назад этот, вполне дружелюбный пожилой мужчина, внешне чем-то похожий на пана Вотрубу из кабачка «тринадцать стульев», первый произносил здравицы за праздничным столом в этой же квартире и желал мне всяческих успехов на новом поприще. При этом приветливо улыбался своим узким ртом, похожим на лезвие бритвы, бесконечно поправлял прическу, называемую в народе «взять взаймы».

На Курилах я была «маленькая» и его плохо помнила. Они знались с моим отцом и мамой. А здесь, в Москве, мы виделись только в день нашего с мамой приезда и сегодня, когда они с женой вернулись после двухмесячного пребывания в деревне.

Я не могла взять в толк: чем я так опротивела этому постороннему для меня человеку? Ведь я ему никто, даже не дальняя родственница, чтобы так обращаться со мной: грубо, по-солдафонски…

Сказав свою гадкую фразу, мужчина, не глядя на меня, как-то бочком, прошел на балкон, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Я встала из-за стола и, глядя ему вслед, сказала:

– Завтра вывесят списки поступивших. Мне нужен этот день… Как же…

Не оглядываясь, он оборвал меня на полуслове:

– Ничего не знаю… Вон пошла отсюда, я сказал!

Я стала собирать вещи. Заправила раскладушку, подобрала разбросанные детьми игрушки. Мужчина долго копался на балконе, делая вид, что что-то там ищет. Сам же краем глаза посматривал в мою сторону, как бы убеждаясь: выполняю ли я его указания «убраться вон». Я его нисколько не боялась, но и не хотела показывать, что расстроилась. Просто было противно находиться с ним в комнате и дышать одним воздухом. Наконец, я собрала вещи, оставив комнату в идеальном порядке, и направилась к выходу из квартиры.

Внуки тут же «доложили» бабушке о моих «сборах». Алина Францевна из другой комнаты поманила меня пальцем, знаками показывая не перечить мужу и соблюдать спокойствие.

Зайдя к ней, я объяснила, что услышала из уст ее мужа и спросила: как быть в данной ситуации? Пожилая женщина обняла меня и вдруг горько-горько заплакала. Сказала, что он со всеми такой: пока есть от человека польза, выгода – он ему нужен. А нет, так и пошел на все четыре стороны.

– А от меня какая польза ему была, если два месяца ждал? Мог бы сразу выгнать…

Алина Францевна шмыгнула мокрым от слез носом и объяснила:

– Не скажи… Когда тебя спасли на Курилах, и я с тобой сидела, пока твоя мама не вернулась с Сахалина, папа твой был очень растерян. Потом «пришел в себя» и снабжал нас всем, что сам добывал: рыбой свежей, соленой, копченой, икрой красной, мясом кабанов. Всем, чем мог. В знак своей благодарности. Этот то ничего не умеет, хоть и вырос в деревне. Вот и привык к подношениям на своем месте финансиста. Даже когда в Москву вернулся, все просил твоего отца прислать икры, рыбы. Радовался, когда получал с оказией. Все свежее, вкусное, с дымком. Балык у отца отменный получался. Больше никогда такого не ела…

Мы помолчали. Алина Францевна продолжила:

– А когда папа твой попросил его помочь с переводом на «материк», даже пальцем не пошевелил. Это же напрягать кого-то надо, быть обязанным… Так что вы с Курил сами выбирались… А мама деньги дала за твое проживание. Я брать не хотела: понимала, как это тяжело ребенка снарядить. Проезд и все такое. Да зря она их вытащила: он сразу выхватил, пересчитал, осклабился… Вот поэтому она так рано и уехала —надеялась, если не возьмем деньги, походит по магазинам, обновки купит себе и тебе. Но вот пришлось уехать. Этот… постарался… Вот такой он чудовище…

Слез у меня не было. Видимо, мой мозг занимался анализом ситуации, всего услышанного и решал, как мне поступить.

Меня решили в эту ночь «спрятать» у подруги дочери, где я бы переночевала. А назавтра «чудовище» уезжал в санаторий и его не было бы еще месяц. Но месяц мне не нужен: завтра решалась моя судьба…

С Валентиной, дочерью Алины Францевны, которая тут же бросила все свои дела и повезла меня к подруге на другой конец Москвы, мы всю дорогу молчали. Да и о чем говорить, когда на душе погано, в метро шумно и твой голос сливается с грохотом колес электропоезда.

В незнакомой московской квартире мы вместе с хозяйкой, девушкой лет двадцати пяти, попили чаю, и я улеглась спать. Выделенное спальное место в отдельной комнате должно было убаюкать меня. Но сон предательски не шел.

Той памятной одинокой ночью я долго не могла уснуть. Вертелась в чужой кровати, перекладываясь то на один бок, то на другой, скрипя пружинами, смотрела в темное августовское небо, заглядывавшее в окно своими беззвездными глазами и все задавала себе вопрос: «Раз все так трудно складывается и меня здесь „не хотят“, то зачем все? Здесь ли мое место? Правильно ли я поступила, приехав сюда?»

Вопросы множились, не давая ответа моему измученному неустроенностью мозгу. И чужая комната, стала не местом «сладких снов», а камерой узника, помещенного в одиночку. Буря бушевала у меня в душе.

– «Почему он так поступил со мной? Сказал эти гадкие, обидные слова? Ведь мама деньги ему за меня заплатила… И месяц еще не кончился… Можно было сказать ему об этом там, в той комнате. Да разве найдешь нужные слова, когда вот так, сразу, получаешь удар «под дых»? «Задним умом» все умные… А может у него было тяжелое детство? И его самого всячески притесняли? Надо бы расспросить Алину Францевну… Хотя… «Горбатого могила исправит» … -я перестала о нем думать.

Вспомнился родной дом, папа, школа, выпускной вечер…

7.2. Окончание школы. Проводы

«Почему я решила все-таки уехать из дома? Что меня влекло в эту „неизведанную“ даль? Почему не захотела поступать в местный нефтяной институт? Не хотела быть „как все“? Или все дело в маме?»

Я припомнила все наши отношения: с раннего детства до сегодняшнего дня. Что и говорить, мне в детстве казалось, что мама меня не любит. Вернее, любит, но как-то очень по-своему. Никаких нежностей с ее стороны я не помню: она не обнимала ни меня, ни брата, особенно ни за что не хвалила.

Она как бы шла своей дорогой, изредка поглядывая в нашу сторону: все ли у нас в порядке? Сыты ли мы, голодны, в каком состоянии у нас одежда? Не пора ли покупать новую или, наоборот, прежняя еще вполне сгодится «для валяния в снегу»? Видимо, сама не обласканная в детстве, она толком не знала, как это делается. Меня никогда не гладила по голове, ни о чем не расспрашивала. Слово ласка ей было неведомо.

Когда я стала подростком, мама последней узнала о моей первой любви—Костике. Ей об этом сообщили все те же подруги из «кружка вязания». Посторонние люди более наблюдательны.

– Тома, ты посмотри сколько времени они проводят на этой лестнице, – говорила самая модная из маминых подруг. —Как не выгляну в окно – сидят: она повыше на жердочке, он-пониже… И когда они делают уроки? Как бы чего не вышло…

Мама в тот же вечер устроила мне «допрос с пристрастием»: сколько «это» у нас продолжается и что я должна четко понимать «как бы чего не вышло». Я заверила маму, что мы еще «даже не целовались», после чего она хваталась за сердце и явно с театральным пафосом произносила, что «этого не вынесет» … Мама волновалось зря —это была настоящая первая и чистая любовь.

Хвалила она меня только за участие в «монтажах» – публичных поэтических выступлениях, в которых я участвовала все школьные годы. Получала за них грамоты, призы, которые мама хранила среди семейных реликвий долгие годы. В школе я всегда хорошо училась, не доставляя родителям никаких хлопот.

Дома царил диктат маминых желаний. Отец тоже играл свою не последнюю роль в семье, и она его любила, но последнее слово всегда было за ней. Тем более я выросла. Мы много времени стали проводить с отцом в саду, поглощённые выращиванием плодовых культур. Мне кажется, мама почувствовала во мне «соперницу» и все больше стала придираться по разным поводам. С отцом они чаще ссорились, а я становилась в этих конфликтах на сторону отца. Это еще больше раздражало мать.

Я чувствовала нависающую тяжесть в наших отношениях каким-то непонятным десятым чувством. И приняла решение уехать. По крайней мере, попытаться начать жить одной. Посмотреть, что из этого получится. Выбрала подходящий институт, все разузнала о подготовительных курсах и обо всем объявила родителям.

Их это сильно озадачило. Во-первых, материальная сторона вопроса. Сколько на «эту затею», как обозвала ее мама, потребуется средств и где их брать им, родителям. Сама я, по-видимому, трудиться и обеспечивать себя хлебом насущным, не собиралась. Да, они были правы, я хотела и дальше «сидеть» на их шеях.

– А я думал ты поступишь в ПТУ и выучишься на парикмахера, будешь стричь меня. Я бы только к тебе и ходил… А то как не придёшь, на тебя уляжется какая-нибудь упитанная «дама» с объемистым животом и елозит по плечам. А ты сиди и радуйся… – шуткой поддел «мою затею» отец.

– Какая такая «дама»? —Мама с вызовом посмотрела на отца.

– Это я фигурально… Нет, если надо ехать, то я только «за». Но поступишь ли? Вон, куда замахнулась…

Меня же, такую всю современную, их материальные проблемы волновали мало. А зря…

И, во-вторых, родители волновались о том, как я приживусь во взрослом, чужом для меня мире.

– Как ты там будешь жить, где? – все время спрашивала мама, скрещивая пальцы ладоней пред своей грудью. – Я лично не представляю.

После моего решения поступать в столице в вуз, мама меня как-то зауважала. Мне стали покупать модные вещи: как-же, ребенок будет учиться в Москве. Не в «лохмотьях» же ей ходить. Стала больше разговаривать «по-душам», чего раньше не было замечено. Видимо, ее сердце предчувствовало скорую разлуку. Но, самое главное, как я потом поняла, она оценила мою смелость и упорство, проявленное в достижении цели. Это были именно ее качества: они всегда помогали ей выживать всю трудную сиротскую жизнь.

Маминым девизом было: «Если не можешь отговорить от поступка, помогай во всем». Мы стали больше понимать друг друга: не перечили там, где не надо было и соглашались, понимая объективную необходимость задачи.

Погружаясь в нахлынувшую дремоту, я вспомнила, как нас провожали… Ведь я улетала в столицу поступать в вуз. Был мой день рождения и весь десятый «В» пришел проводить нас с мамой в аэропорт.

Вот отъезжает открытый автобус и везет пассажиров к самолету, а вслед летит раскатистый хор из двадцати пяти голосов моих одноклассников: «На-та-ша! Ве-рим!» У меня ком в горле. Мы с мамой не смотрим друг на друга… А что смотреть? Ясно, что плачем…

Я машу в ответ вялой, непослушной рукой и вдруг понимаю: «Детство закончилось…» Ощущаю вместо криков «На-та-ша» гулкие удары собственного сердца: «шай-бу, шай-бу» – это «вопят» в моей голове русские болельщики, воодушевляя хоккеистов в игре против канадцев в недавней серии встреч. Нелепо, правда?

Вдруг понимаю дикую ответственность, которую взвалила на свои плечи… На что я замахнулась? Почему? Куда я еду? Кто и что меня там ждет? Ответа нет.

Мы заходим внутрь лайнера, рассаживаемся, пристегиваемся: он медленно выруливает на взлетную полосу, двигатель прибавляет обороты, ревет, самолет разбегается, отрывается от земли, и мы летим…