Читать книгу "Дочь капитана"

5.3 Как я рубила дрова

Осенью, где-то в октябре, шла заготовка дров. Каждому военному выдавалась грузовая машина и четверо крепких солдат. Вместе с офицером они ехали к берегу моря и там собирали выброшенные бревна. Грузили их на машину и возвращались к дому. Все сгружали, откинув борт. И поездка повторялась вновь.

Затем отец искал так называемого «бича», «бывшего интеллигентного человека», или местного жителя с бензопилой и за определенную плату, как правило, две бутылки водки, договаривался о распиловке бревен на чурки. Как только все было распилено, начиналась рубка дров. Это было целое представление. Сначала с помощью колуна чурка раскалывалась на пять или шесть пластин. Затем брался топор и уже им, как бы играя, эти пластины превращались в поленья. Дрова сохли в общей куче и уже потом, складывались в поленницу рядом с домом. На зиму надо было заготовить десять поленниц в человеческий рост.

Я этот процесс наблюдала два года, а затем сама начала повторять все те движения, которые осуществлял при рубке отец. В основном я занималась этим, когда родители были на работе и службе.

Однажды, переделав все домашние дела и, разумеется, уроки, я вышла на улицу порубить дрова. У меня довольно неплохо получалось и, придя со службы, отец порой удивлялся, что гора из поленьев стала больше…

– Доченька, это не ты, случайно?

– Нет, куда мне… – не глядя на отца, лгала я.

И вот как-то раз я самозабвенно рубила чурки и не заметила, как мимо дважды проехал «Газик» командира части. Только увидав замаячившую впереди нервную походку матери, я заподозрила неладное. Быстро забросила топор с колуном подальше на кучу дров, рысью помчалась за стол «делать уроки».

Мама влетела в квартиру, как разъяренная фурия. Не раздеваясь, она бросилась ко мне:

– Наталия, кто тебе разрешал рубить дрова? – прокричала она, глядя на меня своими зелеными глазами, блеск которых не предвещал ничего хорошего. Мама устало присела на край стула и как-то сокрушенно, не так напористо, продолжила свою речь.

– Не успела прийти на работу – вызывает командир части. «Вашему мужу не хватает времени на рубку дров? Поэтому вы девочку заставляете? Я вам пришлю солдат-пусть все порубят. Вы хотите, чтобы девочка стала инвалидом? Мать называетесь…» и отправил меня домой. Чтобы я тебя больше с топором не видела! Вон, бери… моего… нашего пупсика и играй с ним. Позор! Какой позор! Девочка называется…

Пупсик был самой любимой игрушкой моей мамы. Она покупала его якобы для меня, но находился он у нее в комнате. Всегда. Выдавался мне по очень большим праздникам.

«Значит случилось событие, после которого маме не жалко дать пупсика мне даже в будний день?» -думала я, прислушиваясь к затихающему тайфуну в ее голосе.

Позже мы с папой долго смеялись, когда я в «лицах» показывала ему разъяренную маму. Он приобнял меня тогда и сказал:

– И все же, дочка, подвела ты меня… Сама рубила, а я, дуралей, не догадался… Мама права, не женское это дело, – и хитро улыбнувшись, зная свой и мой характер, тихонько на ушко сказал мне:

– Ну, если очень хочешь рубить – иди за сарай и руби. Там еще дров напилили. И командир не ездит… Только осторожно мне… и, погрозив пальцем, поцеловал меня в макушку…

Потом, пройдя несколько шагов вперед, он обернулся и спросил:

– А почему ты не вяжешь с мамой кофточки? Это же интересно и вполне женское занятие?

– А меня она не зовет никогда. Сидит со своими подругами и никогда не зовет.

Отец помолчал.

– Понятно… Ну, иди, доченька… Только будь всегда осторожна.

5.4 Пупсик

У меня в детстве не было игрушек. Я их не помню. Почему? Может быть потому, что родители часто переезжали с одного места на другое? А может не считали нужным «баловать» ими детей? Не знаю. Помню только, что после посещения каких-нибудь гостей я начинала умолять маму купить мне такую же куклу, как у их дочки.

В нашей семье бюджетом распоряжалась мама и просить об этом отца было бесполезно: он безропотно сдавал свое военное жалование жене: кроме бюджета на проживание семьи они всегда на что-то копили.

Мама же своим строгим тоном находила еще более «железные» доводы о нежелательности появления у меня куклы, и я с понурым видом отходила от нее, чувствуя себя и ущербной, и обделенной одновременно.

Но вот однажды она вернулась с работы с очень загадочным видом и большой коробкой в руках.

– Купила в нашем военторге пупсика. Ты посмотри какой он хорошенький! Просто красавец! – приговаривала она, доставая свое приобретение.

И действительно: в ее руках появился почти живой малыш длиной примерно пятьдесят сантиметров с прекрасной фарфоровой головой, с голубыми глазами, с матерчатым туловищем, одетым в белые ползунки, с фарфоровыми крошечными ладошками и ступнями. Поверх ползунков была надета бледно-голубая кофточка с перламутровыми пуговицами-кнопками, под воротником повязан белоснежный шарф, а голову покрывала бледно-голубая шапочка с белым помпоном. На ногах уютно устроились голубые пинетки, на ладошках – белые варежки. При наклоне туловища он произносил слово «мама».

Я с восхищением смотрела на пупсика, пока мама с любезным воркованием снимала с него каждую одежку и выдавила из себя слова благодарности:

– Ой, мамочка! Спасибо тебе! Он такой хорошенький! Теперь и у меня есть пупсик. Лучше любой куклы! – и попыталась прижаться к маме. Но она тут же изменилась в лице и очень быстро погасила мой порыв, отстранив меня своей сильной рукой.

– Не напирай так. Это не твой пупсик… Это… будет наш, общий пупсик. Понимаешь? Он очень дорогой и трепать его каждый день не надо. Тем более, с подружками. Он будет сидеть в нашей с папой спальне на чемоданах, и ты по праздникам сможешь с ним играть. Хорошо?

Я уже все поняла. Не видать мне пупсика. Никогда. Я развернулась и убежала в свою комнату, где заплакала. Тут же вошла мама.

– Ну и чего ты рыдаешь тут? Вот кому рассказать, не поверят, из-за какой —то игрушки. Ты вот в комнате лучше приберись. —и она ушла к себе в спальню, плотно прикрыв дверь.

Порыдав, я стала гладить нашу кошку, которая царапалась в дверь, а потом все-таки ее открыла, надавив на нее мордой. Она мурлыкнула, запрыгнула ко мне на колени и улеглась, свернувшись клубком. От нее шло тепло, умиротворение и я успокоилась, гладя ее по голове.

Прошло время. Я смотрела на пупсика теперь только изредка, заходя к маме и отцу в спальню. Пупсик сидел на горке из наших чемоданов, покрытых узким ковром, в неизменной позе. Мамины подруги, которые собирались у нее в комнате вязать вещи из шерсти, им всегда восхищались:

– Ну, надо же какой красавец! Как настоящий! Что значит заграница. Нашим рахитичным уродцам нечета. Приятно взять в руки. А одежда какая? Я такой сроду и не видала. Да, умеют люди делать вещи.

Я слушала их восхищенные возгласы, радовалась за пупсика, смотря на него ласковым взглядом. Женщины замечали это и спрашивали меня:

– Вот уж тебе, Наташа, повезло! Какого пупсика тебе мама подарила. Наигралась уже с ним?

Я смущенно опускала голову, говорила короткое «да» и уходила в другую комнату под строгим маминым взглядом. Она поправляла сдвинутую на пупсике шапку, усаживала его опять «ровно» и говорила, как ни в чем ни бывало:

– Да играет она с ним… Каждый день… Ну что там у нас сегодня? Шапочки вяжем?

Допускалась я до «моего» пупсика по праздникам. Я мыла руки и брала пупсика. Прижимала его к груди, пела колыбельную песенку, укладывала спать в кроватку. Если в следующий раз он у меня «болел», я была «доктором» и слушала через трубку его дыхание, прописывала ему лекарство, делала в ягодицы «уколы», разговаривала, как с маленьким.

Мама часто прислушивалась к тому, как я с ним играю. В игры не вмешивалась, но потом переспрашивала меня, где я слышала ту или иную фразу. Я отвечала, что их говорили гости, которые к нам приходили. Она делала из этого свои выводы и прежде, чем начать разговор с кем-либо из вновь пришедших, выпроваживала меня за дверь со словами:

– Здесь будут взрослые разговаривать. Иди к себе, поиграй.

Пупсика при этом мне не давала.

Прошли годы. Я училась в столице в институте и приехала на каникулы домой.

– Мама, а где мой пупсик? Что-то я его не вижу…

Мама пошла в кладовку и принесла то, что теперь называлось пупсиком. У него была расколота голова, голубые глаза запали вглубь и были разбиты, одежда неопрятная и истерзанная. Я была в шоке.

– Мама, что с ним случилось? Кто его изуродовал? Моего любимого?

Мама устало посмотрела на меня и произнесла буднично и не торопясь:

– Приходили соседи. Их внучка попросила куклу поиграть, я дала пупсика, она его уронила. Вот и все. Да что ж теперь горевать? С ним давно никто не играет.

Я взяла пупсика, еще бережнее, чем в детстве, сняла с него замурзанную одежду, взяла папин пинцет и стала по крупинкам восстанавливать роговицу разбитого вдребезги глаза. Сидела и корпела над ним долго. Получилось подобие зрачка, но не глаз. Скорее, глаз инвалида.

– Пустая затея. Не восстановить. -Мама подошла сзади посмотреть, что я делаю с пупсиком.

Я не выдержала и зарыдала так же, как в детстве, а может быть и сильнее.

– Ну вот опять ты плачешь из-за какой-то игрушки…

5.5 «Цунами»

Частенько нас трясло землетрясениями. Объявляли и цунами.

Мы стойко все переносили. Зима на полуострове длилась нескончаемо долго – последний снег таял в начале июня. Наш одноэтажный коттедж на четыре семьи заносило липким снегом по самый конек крыши, где виднелась только оконечность печной трубы. По три дня мела пурга, не давая жителям, в прямом смысле слова, высунуть нос из дома. Наружную дверь откапывали или сами жильцы, или особые команды солдат, приходившие на помощь жителям поселка.

Лето пролетало быстро и незаметно. Осень же была самым благодатным и красивейшим временем года. Она одаривала всех жителей ягодами, грибами, рыбой и дичью.

Частенько в словах местных жителей проскальзывала тревожная фраза:

– Лишь бы не было цунами…

Я приставала к отцу с расспросами:

– Что это такое – цунами?

Отец отшучивался, убеждая нас, что это «сказки» местных камчадалов. В конце концов я сама узнала, что это за явление такое, которого все так бояться. Цунами – огромная океанская волна, высотой с девятиэтажный дом, сметающая все на своем пути. Это была теория. На практике же, что такое цунами, мне пришлось испытать на собственном опыте.

Как-то в седьмом классе мы сидели на уроке домоводства и шили ненавистные фартуки. Учительница попалась дотошная, проверяла каждый стежок, шов, чем доводила нас до исступления.

За окном сияло зимнее солнышко, раздавался скрип снега из-под подошв, проходивших мимо людей, а пар из их ртов говорил нам, что там, на воле, легкий морозец и рай.

И вдруг до нас донеся топот нескольких десятков пар сапог и характерный хруст снега от пробегавших в полной военной выкладке, солдат. Все девчонки, как по команде, повинуясь необъяснимому чувству сплочения, прильнули к заиндевевшему окну, мусоля пальцами отверстия на стекле, чтобы получше разглядеть происходящее.

Учительница тоже поддалась общему порыву и, чуть приоткрыв форточку, выкрикнула в морозный воздух и пробегающим солдатам:

– Что случилось?»

На что один, довольно молодой и звонкий голос ей ответил:

– Цунами! Спасайтесь, кто может!

В следующую секунду все обитатели класса, ранее, как по команде, прильнувшие к окну, отхлынули от него. Это было так похоже на тот природный процесс, о котором только что прокричал звонкий голос за окном… Вмиг опустела вешалка с шубами и шапками. Все неслись прочь из класса, опрокидывая стулья и больше не обращая никакого внимания ни на учительницу, ни на ее растерянный крик:

– Девочки, куда вы?

А девочки уже мчались, что есть духу, вслед за убегающими солдатами по дороге, каждая к себе домой, чтобы предупредить о надвигающейся беде родителей. План спасения был известен всем: схватить «тревожный» чемоданчик с документами, ценностями и бежать всем вместе на ближайшие сопки, спасая свои жизни.

Я неслась среди своих подруг, не обращая внимания ни на мороз, не на расстегнутую шубу. В мозгу билась одна единственная фраза:

– «Только бы они были дома…»

Я вбежала в дом. Все мельтешит перед глазами, в горле сухое першение, я жутко хочу пить, но нигде не останавливаюсь и врываюсь в спальню родителей, где застаю идиллическую картину. Моя мама, лежит в постели, что-то вяжет на спицах. В ее ногах уютно устроилась наша кошка, теплый свет торшера создает уют, из транзистора тихо льется легкая французская мелодия…

Увидев меня в таком необычном и встревоженном виде, мама потянулась ко мне с немым вопросом на изменившемся лице. И в туже минуту я прокричала осипшим голосом:

– Мама, цунами! Что ты лежишь? Собирайся! Где папа?

Мама тут же вскочила с кровати и, с охами и ахами, прежде всего стала цеплять на свои волосы драгоценный шиньон, писк моды парикмахерского искусства того времени. Он с недавних пор стал украшать ее прическу.

– Папа ловит корюшку! О, Боже…, сказала она и осеклась.

Мы обе знали, где эта ловля происходит и как это не близко от дома.

Я выбежала на крыльцо, села на стул, на котором обычно сидел отец в минуты отдыха от домашних дел, и стала вглядываться в широкую безбрежную равнину, в которой еще рано утром он скрылся на лыжах, большой любитель ловли этой распроклятой корюшки.

Я сидела, смотрела напряженно вдаль и мысленно взывала к нему:

– «Папа, папочка, родненький! Ну, брось ты ловить эту корюшку и скорее иди домой! Как мы тебя ждем!»

Вдруг в этой бескрайней, холодной, сияющей снежной равнине вдали появилась маленькая черная точка! Седьмым или сорок седьмым чувством я поняла, что эта «черная» точка и есть мой папа! Я забежала в комнату с криком:

– Он идет! – чем несказанно обрадовала маму… Позже родители меня спрашивали, как я узнала, что это мой папа. Я, не понимая их сомнений, просто говорила – почувствовала… А что тут такого противоестественного?

Тем временем вокруг творилось что-то невообразимое… В соседних домах также сновали дети и их родители. Чувствовалось напряжение в воздухе. Наши соседи и их дочери, мои подруги, пришли к нам со своими вещами и ждали дальнейших указаний. Все вещи были собраны и лежали в коридоре.

Вместе с подругами мы водрузились вокруг кастрюли с тушеными куликами – нашей с папой осенней добычей. Кулики тушились целыми тушками, укладывались в банки, заливались жиром и ждали зимы, чтобы быть съеденными… Мама, проходя мимо, обескураженно посмотрела на нашу трапезу и сказала:

– Ешьте, чего уж теперь…

Нашу кошку я периодически брала на руки, но она по каким-то, одной ей известным причинам, спрыгивала с моих рук и уходила на свое законное место за печкой. Дельфин, наш пес и охранник, выволакиваемый мною из своей будки, тоже явно никуда не собирался…

«Что же это за непослушание такое?», – думала я, обводя взглядом все наше разношерстное общество…

Отец появился на крыльце дома в тот момент, когда я и мои подруги выскребали хлебушком дно кастрюли – все, что осталось от тушенных куликов. Я выбежала, услыхав характерное постукивание замерзших лыж о крыльцо – так отец сбивал наледь на лыжах.

Вид у него был усталый, лицо, утомленное неблизким переходом и тяжелой ношей. Он подал мне мешок с корюшкой и поинтересовался:

– Что случилось? Почему у нас столько народу?

Я быстро повторила все, что знала на сию минуту: солдаты, цунами, надо спасаться…

На мои слова, уже не такие быстрые, как раньше, мой папа сказал:

– Непохоже… Разберемся.

На ходу снимая тяжелый черный тулуп, старую военную шапку, оставаясь в валенках, ватных брюках и свитере, папа прошагал в спальню к своему полевому телефону. Он прокрутил его ручку, назвал телефонистам нужные цифры и минуты две с кем-то разговаривал, задавая мучившие всех вопросы.

Наконец, он повернулся ко всем нам, моим подругам и их матерям, набившимся вслед за отцом в комнату и произнес спокойным тоном:

– Никакого цунами нет. Это учения. Спокойно расходитесь по домам. Отбой.

Все облегченно вздохнули и, разобрав свои пожитки, разошлись.

Через час мы с папой сидели и разделывали корюшку. Я ему помогала. Он сидел рядышком такой родной, тихий, молчаливый от усталости, спокойный, уверенный в каждом своем движении.

Улучшив момент, он спросил меня:

– А почему же ты не обратила внимания на то, как ведут себя животные? Они же первые чуют опасность. Помнишь, как перед землетрясением Дельфин тянул маму из дома? И Мурка сегодня лежала спокойная на своем месте… А ведь они первые выбегают из дома… Вот и я говорю – не увидела ты этого. И потом. Ведь завыли бы сирены…

Я сидела, виновато опустив голову, и только бурчала:

– А солдаты? Они же кричали про цунами? Спасайся, кто может…

Папа только улыбнулся и сказал:

– Да пошутили они, а вы сразу поддались панике и других взбудоражили… А в целом, ты вела себя правильно. Молодец!»

Так закончилась моя эпопея с «цунами», многому меня научившая. В том числе и тому, какие вкусные тушеные кулики, особенно зимой в минуты опасности. Папа и мама только развели руками и сказали:

– На здоровье!

Мне снова стало стыдно – им-то я так ничего не предложила… Папа, мой дорогой папочка, только и произнес:

– Ничего, доча! Осенью еще заготовим. Всем хватит…

5.6 Новый год. Рыбалка с отцом

Зимой наш дом заносило тайфунами с крышей. Приходилось откапываться сначала внутрь дома, а затем наружу. Сохранились даже фотографии о таких мероприятиях. Откапывали и соседей. Мы по трое суток не ходили в школу. Электричество, как правило, тоже отсутствовало. Сидели при свечах и керосиновой лампе.

В эти длинные вечера родители вспоминали свою прожитую жизнь, рассказывали нам про войну, про оккупацию. Было интересно. Создавалась какая-то особенная атмосфера связи с прошлым, таинственности. После прекращения пурги, дороги все были заметены и в школу нас возили на вездеходе.

Новый год праздновался всегда очень весело. Или потому что это был самый край света. Или еще по какой причине. Но в школе за два месяца объявлялся карнавал и конкурс на лучший карнавальный костюм. Все старались, как могли.

В шестом классе я сама соорудила себе настоящий гусарский костюм. Немного мне помогала мама, доводила «до ума» какие-нибудь детали костюма. Костик презентовал мне на вечер настоящую рапиру. Я была героем дня. Наверное, все мальчишки в школе потрогали настоящую шпагу первый раз в своей жизни. Присудили первую премию мне.

На второй год я облачилась в костюм мексиканца. Все сшила сама. Даже сделала сомбреро. На этот раз премию присудили не мне, а двум пингвинам. «Пингвины» сшили обыкновенные белые костюмы, измазали друг друга клейстером, а затем извалялись в куче перьев от дичи. Подождали, пока их «произведения» высохнут и в таком виде заявились на вечер в школу. Это был фурор. Вся школа мигом была занесена их перьями, так как они ходили везде, где им вздумается.

Все равно было весело, празднично и загадочно. В буфете продавалось шампанское, и наши мальчишки успевали его попробовать и предложить нам. Мы гордо отказывались. Да нам и без шампанского было весело. Девчонки пользовались успехом у мальчишек старше себя.

Во все времена года отец никогда не сидел без дела. Он ходил на рыбалку летом и зимой. Летом и осенью рыбачил на речке за своей воинской частью. Брал и нас с Сережей с собой и учил рыбачить на блесну и закидушку. Я и эту премудрую науку усвоила и показывала неплохие результаты. Есть фото, где мы с отцом держим добытый нами улов. К нам из дома вышел Сергей и присоединился для снимка.

Зимой и весной, когда лед был еще крепок, отец ходил рыбачить на протоки к морю. Ловилась там корюшка, которая пахнет почему-то свежим огурцом. Улов его составлял, как правило, полный вещмешок. Всю добычу отец сам чистил, солил и сушил на чердаке нашего дома. А я и мои подруги частенько лакомились его рыбкой, глядя из распахнутого слухового окна чердака в безбрежную даль заснеженной тундры.

В такие моменты нам нравилось мечтать, что нас ждет впереди, какая жизнь. Перед нами, как декорация, виднелась во всей своей красе Ключевская сопка. Душу охватывал беспричинный восторг и ликование. Наверное, папина рыбка оказывала на нас свое воздействие.

На бутылку водки «ловили» с отцом и красную рыбу под названием чавыча. Это были огромные рыбины, еле помещавшиеся в обычный холщовый мешок. Встречались представители и полностью в рост человека. Ловили ее профессиональные рыбаки сетью в реке Камчатка. Когда они приставали к берегу, еще не вернувшись на базу, то к ним подходили «покупатели» и за водку выменивали себе рыбу. Рыбаки были рады «согреться» в холодный промозглый день, и все быстро сговаривались. Обмен происходил, и мы с отцом и с добычей уходили восвояси. Дома рыбину разделывали.

Этим занимался папа, а я лишь смотрела, как это он все делает. Сноровка осталась у него еще с Курильских островов. Первым делом, отец долго и не спеша точил свою любимую финку. Рыба тем временем лежала на кухонном столе, ожидая операции. Далее осторожно разрезался живот, и оттуда доставалась икра в прозрачном мешочке. Меня усаживали тут же, и я аккуратно отделяла икринки ножом от этого белого мешочка.

Так набирался целый эмалированный тазик икры. Рыбина разрезалась вдоль туловища, разрезался и верхний хребет на две части. Голова, хвост, плавники все это шло на уху. Получалась она знатная, наваристая и ароматная. Из красного мяса делали рыбные наивкуснейшие сочные котлеты. Часть рыбы солили. Бутерброды с красной рыбой и по сей день мое любимое лакомство. Рыба таяла во рту. Затем папа солил икру. Если ее было много, то закатывал в банки. Если не очень, то ели сразу, намазывая по утрам на хлеб с маслом.

Во всем он был мастак: и чай заваривать, и завтрак нам, детям, приготовить. Все ладилось и спорилось в его руках. Всегда он был в хорошем настроении. Утром никогда не помню его лежащим в постели. Он или делал зарядку, или уже работал по хозяйству.

Кстати, он и мне сделал маленький турник в проеме дверей в мою комнату. Никогда он нас ничем не попрекал, не понукал. Любил, одним словом. Счастьем было просто так сидеть рядом с ним, наблюдать за тем, как он что-то мастерит: подшивает ли валенки, заряжает ли патроны для охоты, помогать в чем-то. Поэтому то я лучше с детства делала всю ту работу, к которой привлекал меня мой папа.

Папа был большой труженик. Как всегда, у нас был свой огород, все свежее к столу. Он сделал себе и маме место для загара в этом же огороде, и они вместе загорали, за сараем, в безветренном пространстве. С отцом всегда было надежно, сытно и спокойно.