Читать книгу "Дочь капитана"

7.23 «Мой» немец. Любовь

Однажды я возвращалась в общежитие без продуктов и решила купить в овощном магазине у станции «Лосиноостровская» овощей. Рядом с собой увидала парня, который покупал наши российские овощи с комками налипшей черной грязи. Разглядывала я его почти в упор. Модная куртка, джинсы и сабо…

«О, какой модник! Октябрь уже на дворе, а он в сабо щеголяет». —подумала я. И мое сердце забилось с бешенным грохотом.

«Дурь, -охлаждающе шептал разум. – влюбиться из-за обуви?»

Пока я краешком глаза рассматривала своего визави, он расплатился, повесил модную черную сумку через плечо и направился к нашему общежитию.

Но мое сердце уже никого не слушало и понеслось семимильными саженями догонять свое счастье.

В этот же вечер в холле общежития немецкое землячество устроило дискотеку в честь образования ГДР. Среди парней в синих рубашках я увидела и «своего» немца. Шансов на знакомство у меня не было никаких.

– Можно вас? – я встала перед ним, как осенний листок, упавший в пожухшую листву.

Он молча приблизился, и мы закачались в такт новой мелодии из «Бони М».

Познакомились. Он—житель Берлина. Здесь учился на механическом факультете. Тоже на третьем курсе. Жил в этом же корпусе на пятом этаже, как и я. Мы подружились: вместе ездили в институт и, если совпадало окончание занятий, возвращались тоже вместе. Вечером, в свободное время, ходили друг к другу в гости.

Надо отдать ему должное – он занимался с полной отдачей, учился только на пятерки, получал повышенную стипендию от своего посольства. Был по-немецки педантичен, аккуратен, чистоплотен. До меня у него была девушка, которая училась в Ленинграде. Они часто ездили друг к другу. Но расстояния, как это часто бывает, убивает любовь. Они расстались буквально перед нашим знакомством.

«Мой» немец был умный, воспитанный, с далеко идущими жизненными планами… Изучал со мной тонкости русского языка и литературы. По-русски он говорил неплохо, но иногда путал падежи, не понимал значение отдельных слов. Особенно, когда шла «игра» слов. Я с радостью ему в этом помогала. Через три месяца мы поцеловались: меня полностью захватила любовь. Девятнадцать лет – самая пора любви.

Да, да, та самая любовь, о которой мечтает каждая девушка. Я просыпалась с радостным чувством, что увижу его. Засыпала с чувством, что не хочу с ним расставаться. С моего лица не сходила улыбка, счастье и эйфория распирали душу и сердце.

Мы ходили с его немцами в театр, ездили в поездки, походы, веселились на дискотеках, а еще через шесть месяцев я услышала из его милых уст отрезвившую мою любовь фразу: «А я тебя, кажется, не люблю… Не хочу плодить фольксдойче.» А кто они такие, эти фольксдойче? Я не знала. Мы, советские люди, были воспитаны в духе интернационализма и слышать такое от человека из социалистического лагеря, было дико. Я растерялась… Значит, я человек второго сорта? Да не бывать этому!

Что я могла ответить? На помощь пришел, как всегда, великий и могучий. «Поживем-увидим!» Дверь за ним захлопнулась.

Летом, уже «полу мой» немец уехал в стройотряд. Вернулся окрепший, загорелый, возмужавший, хорошо ругался матом. Видимо, не только у меня он стажировался в русском языке.

Сходили в кафе, танцевали, веселились на его кровные заработанные денежки. Все его друзья-немцы были со своими девушками. Трое из них были русские. Я себя его девушкой уже не считала, но веселилась вместе со всеми.

Он улетал в свой Берлин. Никаких просьб, ни обещаний. Стояли молча.

– До свидания, – сказал «не мой» немец.

– Пока… – ответила я.

Осенью он вернулся с немкой. Она только что рассталась со своим парнем. Что ж, бывает, что и немцы не сходятся характерами. Что Бог не делает, все к лучшему. «Не мой» немец и немка поженились через год в день моего Ангела Хранителя – восьмого сентября. Высшие силы предостерегли меня от опрометчивого шага. «Что русскому хорошо…» вспомнила я еще одну нашу пословицу…

7.24. Учеба. Диплом

На третьем курсе учиться стало сложнее. Заканчивалась ненавистная высшая математика. Преподаватель в нашей группе была строгая и принципиальная. Нас, несмышленышей, она на первом курсе предупредила ледяным тоном:

– «Деточки», если вы не начнете заниматься с первого дня, то двери института распахнуться для вас на «выход». Здесь не школа: ни с кем церемониться не станут. Каждое занятие у вас будет коллоквиум. Кто не сдаст четыре коллоквиума, может сразу забирать документы.

Коллоквиум —это краткое повторение пройденного: с задачами, теоремами, примерами.

Преподаватель одевалась стильно, по последней моде. Только по одному ледяному взгляду ее темно-синих глаз, с густо накрашенными черными ресницами, смотревшими на нас с язвинкой, как-то не по-доброму, было ясно, что она таких, как мы, видала и перевидала и нужно заниматься, чтобы не вылететь из института.

Вот такие были строгости. Мы молчали, как кролики перед удавом. Я сразу поняла, что с ней шутки плохи. Как-то проходя мимо меня, преподаватель обратила внимание на голые щиколотки моих ног, торчащие из массивных модных югославских ботинок и спросила:

– Хиппуете?

Я сначала не поняла вопроса, занятая мысленно чем-то математическим и молча кивнула ей в ответ. Только потом до меня дошло, что она имела ввиду. А у меня просто не было ни времени, ни денег, чтобы купить себе обыкновенные носки. Зато с математикой я намучилась вдосталь.

Вот и теперь, поняв «вкус» стипендии, я не хотела ее терять. Из шкуры вон лезла, чтобы сдать сессию без троек. Мне учеба давалась нелегко. Большим трудом и упорством. Как я завидовала тем счастливчикам, кто учился на «отлично» и сдавал сессию досрочно.

Поселившись в общежитии, как и предсказывал мне декан, учиться стало не просто тяжело, а неимоверно трудно. Виной тому был бесконечный шум, преследовавший всех, кто жил в общежитии. Получалось, что общежитская жизнь только начиналась в двадцать три часа и продолжалась, порой, до утра.

«Жару» задавали, как правило, иностранные студенты, африканцы и азиаты. У них для этого была и материальная, и культурная база: деньги, валюта, новые диски, модная музыка. «Народ» к ним тянулся. Как наши, общежитские девахи, так и с «улицы». «Удачно» проведенный вечер за банку импортного пива или модную тряпку оборачивались чернокожим малышом, сдаваемый ими через девять месяцев в дом ребенка неподалеку. «Золотой телец» делал свое пагубное дело.

Моя личная жизнь была незавидная: с немцем я рассталась. Дружба с моим одноклассником по школе ни к чему не привела: он женился на третьем курсе на девушке из Киева, которая была старше его на четыре года. В их браке родилась девочка, которая сейчас живет в Израиле. Четвертый и пятый курс прошел в полном одиночестве. Мне никто не нравился.

Так подоспел и диплом, Олимпиада-80 и распределение. Диплом я защитила без проблем одиннадцатого июня восьмидесятого года. Получение же самих «корочек» нужно было ждать еще две недели.

Меня после вручения диплома вызвал декан.

– Ну, что? Замуж за москвича не удосужилась выйти? Теперь вот думай, куда тебя распределять. – Как всегда, громыхая басом, оглушил меня с порога декан.

– Слава Богу, за границу не уехала… Я все про вас знаю… – И игриво погрозил мне пальцем.

– Да я и не собиралась как-то… – робко проблеяла я.

– Знаю я ваше «не собиралась» … Ладно. Москву после Олимпиады для иногородних «закроют». Поедешь тут рядом, в Красногорск. Поедешь? От Москвы десять минут на электричке. Завод большой, отделы по нашему профилю имеются, не соскучишься… Хотел тебя в наши теплосети распределить, да у них нет общежития. В общем, молодец! Я тобой доволен. Держи меня в курсе всего. Ну иди…

Мы обнялись на прощание. И он легонько подтолкнул меня к двери, в новую, взрослую для меня, жизнь.

7.25 Мы «спасаем» афганца

Делать было нечего, и мы ходили в бесконечные «гости» друг к другу и по всем оставшимся в общаге знакомым.

Я навестила своего приятеля-студента и из Афганистана – Касема. Только недавно, в апреле прошлого, семьдесят девятого года, он вместе с земляками радовался произошедшей в Афганистане революции. А уже в декабре, в эту далекую от нас страну, были введены Советские войска. Так называемый ограниченный контингент для «помощи народу Афганистана». Полгода на родине Касема полыхала война. Настроение у всех нас в этой связи было не очень хорошее. О политике мы не говорили, общались как студенты.

– Касем, поздравь меня! Я защитилась! Я – инженер-строитель! —восторженно воскликнула я, войдя в комнату.

Мой знакомый сидел на диване грустный, чем-то расстроенный. Увидев меня, пригласил присесть и поздравил, с усилием придавая грустному лицу приветливое выражение:

– Поздравляю, Наташешка. Молодец ты.

– Я-то молодец, а вот ты чего такой понурый? Не заболел? – я пыталась выяснить причину его грусти.

Касем улыбнулся и привычным движением открыл дверцу холодильника, который находился у него в комнате с тех пор, как мы с ним познакомились три года тому назад, и извлек из его недр бутылку своего любимого армянского коньяка. Появились фрукты, конфеты.

– Я уйду, наверное, в «академку» и защищаться буду на следующий год. Диплома у меня нет, не сделал, – и Касем разлил коньяк в две рюмки —За тебя, Наташечка!

Махнув «по-русски» содержимое, он закусил и откинулся на спинку дивана, давая понять, что все мосты сожжены и разговаривать как бы не о чем.

Я повертела свою рюмку в руке, пригубила и поставила полную на стол.

– Послушай, Касем, тебе надо хорошенько подумать, прежде чем идти на такой шаг. Диплом все равно придётся писать, но помочь тебе уже будет некому– все разъедутся по местам назначений.

Предложила другой выход: Касем идет на кафедру, «разыскивает» там похожий диплом. Мы, все, кто свободен от защиты, садимся и за три дня делаем ему диплом, перерабатывая в духе персонального задания на проектирование. Все делаем: чертим чертежи, пишем пояснительную записку. Он идет за рецензией, защищается в кротчайшие сроки. Работаем в две смены, четыре человека. А может и больше: записку можно писать в своих комнатах. Такой план действий я предложила.

Несколько слов о самом Касеме. Это был человек высокого роста, обладающий стройной фигурой. Смуглая кожа выдавала в нем южанина, черные до плеч вьющиеся волосы обрамляли интеллигентное лицо. Особенно красивыми были руки: продолговатые смуглые пальцы с удлинёнными миндалевидными ногтями, всегда аккуратно подстриженные и ухоженные. Возраст его совместными усилиями мы определили, как «под тридцать». Афганские студенты приезжали на учебу в Союз уже зрелыми людьми. По слухам, изредка доходившими до нас, у Касема была жена, оставшаяся на родине.

Только недавно его земляки радовались произошедшей на их родине революции. Теперь уже полгода на родине Касема шла настоящая война. Настроение у них было не очень хорошее.

7.26 Мы «смотрим» телевизор

Частенько у студентов «ветер гулял» в кошельке, пусто было и в карманах, жутко хотелось есть. И тогда мы шли к Касему «смотреть телевизор», хотя они были в холле каждого крыла общежития. Кто первый проторил эту гастрономическую тропинку к нему в отдельную комнату, сказать трудно. Тогда важно было другое, что телевизор у Касема действительно был, а, значит был и предлог зайти в гости, как у друга Винни из известного и любимого всеми мультика. Главное, что лелеяли мы в наших мечтах о «телевизоре» -это большой холодильник Касема, наполненный с едой.

Касем, по каким-то неведомым причинам, любил нашу компанию из четверых девчонок. И как только мы пересекали порог его комнаты, а жил он в ней один, он тут же сам предлагал нам «посмотреть телевизор», а сам уходил на кухню готовить плов. Он прекрасно знал истинную цель нашего визита к нему и за каким таким «телевизором» мы приходили. Восточный человек, все понимал с полу слова. Мы попросту хотели есть, как голодные волки. Наш друг нас деликатно подкармливал.

Плов он готовил отменный. В одной скороварке доходило до нужной мягкости сочное, тающее во вру мясо в соусе с кусками крупной картошки, а в другой – готовил рассыпчатый, покорявший своей изящностью, продолговатый рис.

Свой кулинарный пост на кухне он не покидал ни на минуту: все нужно было принести сразу и готовить неотлучно. Иначе все могли попросту украсть более голодные члены общежития.

Этим промышляли парни: один ходил и «вынюхивал», что и где готовили, как бы невзначай заходя на кухню, «искали» кого —то, а другие ждали удобной отлучки хозяина блюда. И тогда кастрюле или сковородке «приделывали» ноги. Уносили с курьерской скоростью и в неизвестном направлении. В длинном коридоре оставался только запах от только что готовившегося блюда. Это было подло и низко, но такова была действительность. О ней все знали и стерегли свою еду лучше любого сторожа…

Все приготовленное гостеприимный хозяин выставлял на два сдвинутых вместе журнальных столика и выкладывал на большие блюда. Мы, давно смотревшие в глубь скороварок, а не «в телевизор», ожидали приглашения к столу и «глотали» слюнки.

Из шкафчика хозяин извлекал неизменный коньяк: другие горячительные напитки его не интересовали, и мы начинали трапезу тем, чем послал Аллах.

Ничего вкуснее я не ела ни до ни после. Касем был превосходный кулинар. Еще он любил выпить, не любил учиться в институте и редко там бывал. Для нас было загадкой, как при такой «посещаемости» он переходил с курса на курс? Но это интересовало нас меньше всего. Главным было то, что он гостеприимен, учтив, не лезет с интимом, как другие представители дружественных темнокожих народов. Деньги в его карманах всегда водились и немалые. Мы частенько задавали себе вопрос: откуда и почему?

Откуда у студента полный холодильник еды, выпивки, всегда есть свежее, с рынка мясо, которое по нашим подсчетам стоило не меньше трех-четырех рублей? А это десятая часть нашей стипендии. Почему мы такие «нищие» и вынуждены «скитаться» по хлебосольным друзьям? Все эти «почему» некому было задать. Мы просто наблюдали разницу в жизни, которой жили наши люди в стране и все иностранцы, прибывшие в Союз на учебу.

Все-таки я задала Касему интересующий меня вопрос: из какой он семьи, откуда у него деньги? Он сказал, что семья у него из интеллигентов: врачи, служащие. Они совместно имеют несколько доходных домов, которыми управляют его родственники.

Наевшись до «отвала», «смотрельщики телевизора» уходили по своим делам, поблагодарив Касема за гостеприимство. Так было неоднократно. Как—то раз Касем признался, что не всем и не каждому, а только избранным, он открывает свою «скатерть —самобранку».

7.27 Защита. Дежавю: «Мы тебя любим!»

– Наташечка! Это правда? Так можно сделать? Вы мне поможете? – недоуменно, как ребенок, проговорил Касем ломаной русской речью, так и не научившись говорить без акцента.

– Конечно поможем! Долг платежом красен. Не все ж тебе нам помогать. Это, во-первых, а во-вторых, нам просто нечего делать, и сам Бог нас тебе послал. Но за это ты будешь нас кормить пловом– у нас же должны быть силы… – хитро сощурила я уголки глаз и улыбнулась.

У него загорелись огоньки надежды в глазах, и во весь опор ноги понесли его на кафедру. Что уж он там «плел», какие справки «о болезни» предъявлял —нам не ведомо, но диплом из двенадцати листов ватмана и толстенную записку к нему он принес.

На следующее утро в комнату Касема вошли шесть девушек: четверо чертили чертежи, применяя известную всем студентам технику «через стекло», вписывали нужные термины и данные, выданные только нашему студенту-афганцу. Пояснительную записку к диплому разделили на части и ее писали в своих комнатах две оставшиеся девушки. Касем кормил нас пловом и в обед, и в ужин. Он старался на совесть, и мы старались. Ведь каждый чувствовал, что настало наше время помочь Касему, отблагодарить за все то добро, которое он для нас делал неизвестно почему. Через четыре дня все было готово в лучшем виде.

Как могли мы «натаскали» Касема, научив разбираться в том, что начерчено на двенадцати листах. Понимать сделанное. И самое главное: суметь ответить на вопросы дипломной комиссии. Мы уселись перед ним на широкий диван, и он «докладывал» нам все, о чем мы его спрашивали.

Репетировали так два дня. Получив заключение рецензентов, Касем защитился на пять баллов к великой его и нашей радости! Мы прыгали, как дети, вокруг Касема и кричали троекратное:

– Поздравляем!

Касем стоял в середине нашего круга и плакал. Большущий плачущий великан. Он не верил до конца, что это произошло на самом деле и у него в нагрудном кармане пиджака настоящий диплом о высшем образовании одного из самых престижных строительных вузов СССР.

Что началось на следующий день – представить трудно. Касем созвал всех своих земляков из других вузов, снял общежитскую столовую и устроил пир на весь мир. В нашу честь, в честь нашего вуза произносились бесконечные здравицы, нас благодарили за помощь. Говорили, что, если бы не мы, ему никогда не вылезти из академок. Нам было и приятно и утомительно одновременно. Ради заказанных из ресторана блюд можно было задержаться и подольше. Тем более, что у всех «работников» дома было «шаром покати».

В последующие дни недели, оставшиеся у меня до получения распределения, Касем нас водил по ресторанам Москвы. Начали мы свой поход с ВДНХ: гуляли по павильонам, ели шашлыки, пили вино. Ездили исключительно на двух такси друг за другом. Платил за все, разумеется, Касем. Вечером нас «выгружали» у общежития и назавтра все начиналось сначала. Это трудно было выдержать. Спас меня от этого марафонского загула отъезд домой к родителям. Распределение я получила.

Все той же «теплой» и сплоченной компанией мы добрались до аэропорта Внуково. Я вдруг увидела в этом какую-то символику: ровно пять лет назад мы с мамой приземлились в этот же аэропорт столицы. И провожают меня тоже друзья, орущие в зоне вылета неизменное:

– Наташечка! Мы тебя любим!

А один голос особенно громко кричал:

– Наташешка! Я лублу тебя!

Они все махали мне руками, кричали о своей любви, а я, как и пять лет назад, плакала…

Дежавю? Или проводы в новую, теперь взрослую, жизнь? Я не знаю…

Пока мы верим в дружбу всех народов на всей Земле и в свое светлое будущее…

А Касем стал впоследствии главным архитектором одного афганского города… Не зря, значит, мы ему помогли…