Читать книгу "Дочь капитана"

5.7 Мой брат суворовец. На охоте

Время шло. Сергей заканчивал восьмой класс. Папа предложил ему продолжить образование и обучение в суворовском училище. Мотивация была такая: там знания лучше приобретешь, и оттуда без экзаменов поступишь в военное училище. Самое ближайшее суворовское училище было в Уссурийске Приморского края.

Сергей не возражал. Снова его ждала чужбина, новые люди, новая обстановка. Любимый мой братик! Считай, всего ничего он прожил с нами, в семье. Основные его годы были скитаниями по интернатам, суворовскому и военному училищам. Поэтому он так ценил домашний уют, тепло, любил читать, устроившись где-нибудь в теплом уголке.

В пятый класс я уже пошла одна. Сережа поступил в суворовское училище в Уссурийске. Стал суворовцем. Присылал нам письма и фотографии. Мы их всегда бережно хранили, берегли. Они нам доставляли огромную радость.

Мама часто вспоминала Сергея, ставила мне его в пример. Любила повторять к месту и не к месту свою коронную фразу:

– Сергей бы так никогда не сделал.

По генам и по воспитанию брат был немного бирюковат, никогда не улыбался на фотографиях, даже маленький. Был несколько грубоват. Мог, например, подойти в столовой в школе, где нас кормили классом на большой перемене и запросто проорать:

– Наташка, гони деньги на обед.

Деньги родители давали на двоих, а я должна была часть отдать брату, чтобы он мог себе купить булочку и чай. А рядом, спиной к Сергею, сидела наша классная руководительница. Она то ему и выдавала сдачу от моего обеда. Он не заметил ее, смутился и запоздало проговорил:

– Здрасте.

Я готова была провалиться от стыда сквозь землю. Сидела красная, кусок мне в горло не лез. Было ужасно стыдно за невоспитанного брата. Тем более, что на этом краю света наша учительница хотела привить нам чувство прекрасного, хорошие манеры, часто занималась нашим эстетическим воспитанием: читала лекции об искусстве, прослушивала вместе с нами пластинки с голосами великих певцов. Тем более мне было неловко за поведение моего «неотесанного» брата.

На Новый год Сережа уже прилетел в форме суворовца. Чуть не отморозил уши, форся в жуткий мороз. Радости нашей не было конца. Мы все висли на нем, как на елке: целовали в щеки, отряхивали снежинки с шинели, помогали раздеться. Было хорошо. Но приехал братик мой уже первого числа, не успел на самолет.

Вечером на кануне Нового года я решила чуть-чуть покрутить фольгу на бутылке шампанского. Чем это все закончилось, не трудно догадаться. Полбутылки вылилось: на стол, в салаты, на стены и на саму елку.

Когда пробка «полезла» вверх, было уже поздно. Я орала и звала маму. Короче, мы остались с половиной бутылки шампанского. Ведь в те времена его люди доставали с трудом. Спасли нас, как всегда, соседи: вечером пришли со своей бутылкой, и все долго смеялись над моей «изобретательностью». С тех пор я знала, как надо открывать этот напиток с «сюрпризом».

Так незаметно промелькнули три года нашей жизни на Камчатке. Отец решил остаться и на четвертый год, чтобы прямо с Камчатки уйти на пенсию. На четвертом году он решил купить мотоцикл «Урал». Стоил он по тем временам тысячу с лишним. Это где-то четыре или пять зарплат отца. Мотоцикл был с коляской, так что одновременно могли ехать трое человек. Я очень быстро научилась его водить, и мы с отцом частенько выезжали даже в будние дни на охоту в тундру.

Моя задача состояла в том, чтобы загнать на отца стаю куликов. Для этого я разгонялась издалека и птицы, пугаясь звука мотоцикла, летели прямо на отца. Он палил в самую гущу и убивал по несколько куликов за один выстрел. Так мы за час могли набить ими целый мешок. Было просторно и весело, как-то привольно. Дома их очищали от перьев, потрошили, смолили и готовили жаркое. Это было объедение. Тушки были, хоть и маленькие, но жирные и мягкие. Если тушек было слишком много, то их так же тушили и заготавливали впрок на зиму.

Мама сначала возмущалась, что мы куда-то ездим без нее каждый день. Но когда мы стали брать и ее на охоту, она вошла в «азарт» и во все горло кричала, что летят кулики и их надо отстреливать. Охотиться и ей понравилось.

На охоту на уток отец ездил с мужчинами. Это была уже чисто мужская компания: охотников везли на грузовиках. Утки были намного крупнее куликов. Но за ними надо было и более изощренно охотиться. Приезжал с такой охоты отец всегда уставший, изможденный, насквозь пропахший терпким мужским потом, но довольный.

5.8 Первая и последняя наша свинья

Возвращаясь к хозяйственной жилке папы, я не могу не вспомнить и ту свинью, которую мы всем семейством выращивали на Камчатке. Выращивали долго, несколько месяцев до самой зимы. Мы, дети, относились к этому занятию просто: выращиваем и выращиваем. И нисколько не задумывались над тем, что с ней будет дальше. Каково, так сказать, будет ее будущее.

И вот настал день, когда отец объявил нам, что нашу родненькую хрюшку будут резать. От неожиданности у нас с братом пропал дар речи. Мы спросили:

– А зачем?

– Чтобы есть, – был папин ответ.

Весь вечер я проплакала, уговаривала отдать хрюшку в «хорошие руки» или продать. Но отец как бы пропускал все мимо ушей.

– Дело решенное. Завтра придет мастер.

Под «мастером» он подразумевал человека, который в одно мгновением ударом длинного ножа под сердце бедному животному прекращал его предсмертные мучения. Свинья чувствовала свою кончину и без этого: верещала очень громко и пронзительно.

Добавляли психоза в обстановку и плачущие мои подруги и дружки. Отец и другие мужчины, участвующие в этом жутком мероприятии, отгоняли нас:

– Нечего вам тут смотреть. Уходите отсюда подальше!

Мы уходили за дом и, чтобы не слышать истошных хрюшкиных воплей, втыкали свои головы в снег. Потом, правда, вынимали их оттуда, потому-что становилось трудно дышать.

Когда душераздирающие вопли животного стихли, робкой вереницей тянулись к месту разделывания уже мертвой свиньи. Там орудовал «мастер»: жег тушку паяльной лампой. Потом обливал горячей водой, накрывал такой же влажной и горячей мешковиной, скоблил ножами до белого состояния. Затем разрезал свинье живот и достал внутренности и кишки.

Самым поразившим нас действием было то, что «мастер» зачерпнул целую кружку теплой крови и при всех залпом ее выпил. Мы обалдели. Предложил и нам выпить, но мы тут же разбежались в разные стороны с криками. Но вот от жареных ушей свиньи мы не отказались. Вот такие мы предатели. Потом, постепенно, была съедена и вся наша хрюшка: делали колбасу, солили сало, жарили мясо.

Но с тех пор отец больше не заводил свиней: понимал, какую травму нанес нам, своим детям. Это в деревне у жителей менталитет другой: что вырастили, то и съели. А мы все же были городскими жителями и это нас травмировало…

Мама, напротив, никогда особенно не ласкала, не приваживала нас к себе. Она как бы шла своей дорогой, изредка поглядывая в нашу сторону. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы понять, больны ли мы или нам что-нибудь нужно. Видимо, сама не особенно обласканная в детстве, она и не знала, толком, как это делается. Я не помню, чтобы меня мама гладила по голове, обнимала, о чем-то расспрашивала. Ее больше интересовало, сыта ли я, в чем одета. Слово ласка было ей не известно.

5.9 Камчатский арбуз. Наш найденыш

Были в моей жизни и эгоистичные проступки, когда я думала только о себе.

Как-то в поселок привезли арбузы и виноград. Мы уже знали вкус арбуза по Грозному. А здесь, на краю света, его вдруг так сильно захотелось… Мы видели огромную очередь в магазин. Арбузы давали по каким-то спискам. Беременным в первую очередь. Нам в части всегда все распределяли. И в этот раз я думала, что вот придет папа и принесет нам арбуз.

Отец действительно пришел, но очень усталый и без арбуза. Я стала спрашивать, где причитающийся нам арбуз. Отец и понятия не имел ни о каких арбузах. Он пришел после ночного дежурства и чем-то явно расстроенный. Но я этого не замечала. Вернее, не хотела замечать. Зачем? Если арбуз важнее отца в данный момент. Я стала упрекать его, что он ничего не может достать в семью. Отец долго терпел мои упреки, но вскоре не выдержал и, встав из-за стола, выбросил меня, как щенка, за воротник в коридор.

Я пролетела метра три и ударилась головой о косяк. Пока я «летела» от обеденного стола до дверного косяка, то решила «проучить» родителей и притвориться потерявшей сознание. Мама обозвала отца зверем. Он не на шутку испугался. Мне стало жалко отца: он стоял надо мной бледный, растерянный… Я молча встала и ушла в свою комнату.

Назавтра в доме появился отец с арбузом. Где он его достал? Не знаю. Позвали меня, торжественно разрезали. А он оказался… «зеленым» внутри. Просто белый. Но и его мы съели с большим аппетитом. Не пропадать же добру. Выгрызли до корочки. Теперь я осознаю тот свой эгоизм. И какая я была упрямая в этом эго. А родители всегда были мудрее нас.

Как-то отец с братом возвращались домой с охоты и услышали в темноте протяжный вой. Щенячий визг доносились с военного стрельбища. Было уже довольно темно. Но папа и Сережа нашли щенка. Его голова изуверским образом была просунута в отверстие доски, и оттуда он уже не мог ее вытащить. Папа исхитрился и достал его из отверстия. Принесли щенка домой. Сначала решили маме ничего не говорить и спрятали его в кладовке. Еще свежа была в памяти эпопея с Джульбарсом.

В первый же вечер щенок, оставленный в кладовой без присмотра, залез четырьмя лапами в кастрюлю с борщом и оставил всех без ужина. Позже он доедал этот борщ сам.

Щенок маме понравился и остался у нас жить. Назвали его Дельфин, потому что умело «плавал» в борще. Впоследствии Дельфинчик вырос в прекрасного пса. Мы его все очень любили. Он так смешно просил лапками что-то из еды, что все умирали от хохота и всегда одаривали его вкусненьким кусочком.

Зимой я каталась на нем на санках. Возил он меня легко и с удовольствием. Везде ходил с отцом: и на рыбалку, и на охоту. Первый чуял землетрясение и начинал выть, предупреждая нас об опасности. В последний год нашего пребывания в поселке какой-то злыдень ударил Дельфина по спине и перебил ему позвоночник. Дельфин сам приполз домой. Он долго ползал, таща за собой перебитые ноги и, медленно умирал. Похоронили мы его в тундре, на воле, которую он так любил.

5.10 Как я читала стихи. Баскетбол и лыжи

В школе я отлично декламировала стихи разных поэтов. Меня часто приглашали на различные монтажи в честь тех или иных праздников в родной нам воинской части. Происходило это так. В разгар какого-нибудь торжественного заседания военной части входили пионеры и по очереди читали стихи в честь празднуемого события. Смотрелось это здорово, как-то освежающе. Я всегда награждалась различными грамотами, как лучший чтец, которые хранились у мамы. А за поэму «О хлебе» даже получила первое место на районном конкурсе чтецов.

В поэме говорилось о хлебе, как тяжело он людям доставался, как они голодали и умирали в различное лихолетье, в блокаду. И вот как-то на перемене я ела булочку, прозвенел звонок на урок. И я недоеденную булочку выбросила в урну. Это увидела одна из старшеклассниц, подошла ко мне и сказала:

– Как же ты можешь так? Стихи читаешь такие правильные, а сама булочки выбрасываешь?

Мне стало стыдно. Оказывается, люди всегда смотрят за тобой, какая ты. И если что-то пропагандируешь, то надо этому и соответствовать. А то получается сплошное ханжество и обман.

В седьмом классе я записалась в секцию баскетбола. Наш физрук Петр Дмитриевич, сокращенно Пимыч, отобрал туда самых рослых девчонок. Мы тренировались очень упорно, три раза в неделю. Нам нравился баскетбол. Как-то наша самая лучшая нападающая не пришла на тренировку. Раз не пришла, два. Пимычу донесли, что Светка познакомилась с солдатом из части и теперь «вся потонула в любви». Из-за ее прогулов мы продули несколько игр подряд. Когда же она, наконец, появилась, Петр Дмитриевич не стал ее персонально корить, а произнес примерно следующее:

– Девушки никогда не должны ронять своей чести и достоинства. Нельзя «бегать» за парнями. Этим вы только отбиваете их интерес к себе. Если парень вас полюбит, то он вас и в тулупе наизнанку полюбит. Если вы в таком виде даже на танцы придете.

После этих слов Света возобновила тренировки. Наша команда снова стала выигрывать все игры.

Занималась я и беговыми лыжами. Участвовала во всех соревнованиях. Однажды даже бежала дистанцию с температурой тридцать восемь. Результатов я, конечно, не показала, но характер закалила. Кстати, о болезнях. В детстве я почти ничем не болела. Простудой только иногда. Да и то мама могла и с небольшой температурой отправить меня в школу. Чтобы «не отстала от процесса». Возвращала меня домой уже учительница, видевшая явное заболевание. Уж тогда мама начинала суетиться и лечить меня.

5.11 Первая любовь. Комсомол

Ни на какие женские темы мы с мамой не разговаривали. А когда пришла пора становиться «девушкой», в полном смысле слова, мама быстренько объяснила мне все и на этом общение закончилось.

Намного больше мне объяснили девчонки на улице. Ни о каких тампонах, прокладках с «крылышками» и речи не шло. Все обходились обыкновенной ватой, бинтом. Вот и вся атрибутика. Удивляешься, куда шагнул прогресс. Зато с этого времени мама более тщательно стала следить за мной. Спрашивала, с кем я дружу. Это, конечно же, с той целью, «как бы чего не вышло»…

Но, все-таки, она просмотрела мою дружбу с Костиком. Он был сын таких же военных, как и мы, только на один год старше. Его мама работала с моей в той же санчасти врачом стоматологом.

Костик мне казался человеком небесной красоты. Влюбилась я в него. Дружили мы странно. Могли часами разговаривать по телефону, когда родителей не было дома. Вместе ходили на секцию баскетбола. Однажды Костик осмелел до такой степени, что пригласил меня в кино. Фильм был русско-итальянский и назывался «Красная палатка» про освоение Арктики. Я была на «седьмом небе» от счастья.

Мое влюбленное воображение рисовало идиллические картины: вот мы вместе, держась за руки, идем по улице в кино. Обязательно о чем-то живо и весело беседуем. На нас все смотрят и улыбаются, а мы не замечаем их взглядов. Идем себе, глядя, только друг на друга, влюбленными взглядами.

В кинотеатре он галантно откроет передо мной дверь в кинозал, я пройду не спеша, медленно, ведь до начала сеанса еще несколько минут. Костик будет идти следом за мной, и весь зал увидит, что у меня есть парень, галантный кавалер, который пока молод, но не стесняется меня нисколечко. Он горд и рад находиться подле меня.

В реальности все происходило так. Костик разорвал билеты на два отдельных, протянул мне мой, и сказал, что мы встретимся в кино. Я одна шла по улицам поселка. Пришла за пятнадцать минут до начала сеанса. Оглянулась вокруг – Костика нигде не было. Прозвенел первый звонок, люди пошли в зал и стали рассаживаться по своим местам. Так я достоялась до последнего, третьего звонка, и одна вошла в зал.

Молча пробралась на свое место. Оно оказалось в центре зала. Костика не было. Только когда полностью погас свет и начался киножурнал, предваряющий начало фильма, из-за темных портьер в зал прошмыгнула темная фигура Костика. Он плюхнулся рядом со мной в кресло. Да, кавалер, нечего сказать… Домой я шла одна. Обиделась. Позже я ему сказала, что если он так всего боится, то пусть в кино ходит с кем-нибудь другим. Больше в кино мы не ходили.

В седьмом классе меня приняли в комсомол. Я и другие пионеры долго учили Устав ВЛКСМ. Вожатые нас изрядно муштровали, чтобы мы его знали на зубок. Спрашивали о международном положении, о странах и континентах. Потом мы ездили на другой берег реки в райком комсомола, где нас и приняли в комсомол. Даже сейчас помню кое-что из Устава: подчиненность снизу доверху, возраст – не моложе четырнадцати лет, принимать активное участие в жизни своей комсомольской организации, регулярно платить членские взносы. Нам вручили комсомольский билет и значок. Мы были горды и счастливы.

5.12 Пионерский лагерь. Брат – курсант военного училища

В том же седьмом классе я впервые побывала в настоящем пионерском лагере. Лагерная смена длилась четыре недели. Сам лагерь находился в поселке Ключи рядом с Ключевской сопкой. Туда нас доставили на речном катере. Шли мы на нем часов восемь вверх по течению.

Меня, первый раз надолго уезжавшую из дома, провожала мама. Она стояла на пирсе, никак не могла уйти от меня. Скорбное и тоскливое выражение ее лица больно полоснули по моему детскому сердцу. По щекам у нее непроизвольно текли слезы. Я всячески пыталась ее ободрить, махала рукой. Сама я тогда не представляла, что это такое – долгое расставание с родителями.

Наконец, мы отплыли. Связи с родителями не было никакой. Только в кабинете директора стоял телефон. Через три недели моего пребывания в лагере, мне дозвонился отец. Помню, он меня о чем-то спрашивал, а я только ревела в трубку, как белуга. Потом вошла директор и, вырвав у меня из рук трубку, сказала отцу, грозно сверля меня неприязненным взглядом, что я вполне здорова и скоро приеду домой. Домой мы плыли все на том же катере. Как я хотела домой. Меня встречали и мама, и папа. Помыли дома в корыте. Мама боялась обнаружить у меня вшей, но все обошлось.

Вскоре, так же, по реке, приплыл Сергей из своего училища. Мы с мамой не знали точно ни времени, ни дня, когда брат должен был точно приехать. Маме, видимо, интуиция подсказала, и мы встретили его на темном пирсе, спонтанно придя туда. Брат был очень удивлен, что мы, не зная ни дня, ни часа его приезда, встретили его в полной тьме. Вот оно, сердце матери. Да и сейчас, когда маме под восемьдесят, она всегда думает о нем и печется, как в молодости. Не устает биться и болеть о родном сыне доброе материнское сердце…

Сергей после суворовского училища поступил в ракетное училище в городе Серпухов Московской области. В последнее наше лето на Камчатке брат приехал в отпуск уже настоящим курсантом военного училища. Был высок, строен, подтянут. Настоящий мужчина. Конечно же, он встречался со своими одноклассниками, с которыми проучился всего один год.

Как-то он пришел совсем поздно. Мы с мамой очень волновались за него. Свет он зажигать нам не велел и сразу лег спать. А на утро мы увидели, что под глазом у него огромный фингал, и много синяков на лице. Сказал, что подрался с местными из-за девушки. Мама только охала и ахала. Вскоре местные драчуны не заставили себя ждать: три огромных амбала постучались к нам в дверь и попросили Сережу выйти на «пару слов».

Мама его не пускала, но он сказал, что ничего страшного не случиться уже и он скоро вернется. Быстро оделся и ушел. Мама меня попросила тоже быстро одеться, и мы с ней задами огородов, параллельно улице, по которой шел Сергей и его незваные гости, крались за ними.

Парни и брат зашли в какой-то дом, сели на кухне, выпили за дружбу и, вскоре, он снова появился на улице. Драчуны приходили извиняться. Видимо, боялись, что мы заявим на них в милицию, и их повяжут за хулиганку. Все обошлось. Назавтра Сергей уезжал в Москву в свое училище, уже на второй курс.

5.13 «Отпуск» родителей. Отъезд

Как такового отпуска у родителей не было. Вернее, он был. Только проводили они его, никуда не выезжая, здесь же, на Камчатке. Да и не принято было у военных ездить из такой дали по отпускам. Не за этим, как говориться, приезжали. Все копили деньги, чтобы на материке купить машину. Тогда уже появились первые «Жигули». Только один раз отец летал к родителям в Белоруссию. Привез целый чемодан антоновки. Когда он раскрыл его, изнутри прямо пахнуло осенним духом, родными Кобзевичами.

Было и печальное событие, заставшее нас на Камчатке. После своей свадьбы трагически погиб мой двоюродный брат Коля, папин племянник. Родственники прислали телеграмму с датой похорон. Отца на похороны не отпустили. Редко кого отпускали на такие скорбные мероприятия. Большинство все равно не успевало на похороны из-за расстояний и капризов погоды.

Отец и мы очень горевали. Позже тетя Саша и племянница Мария прислали подробное письмо с описанием похорон и всего, что им предшествовало. Отец был сердечником и своими подробностями они рвали его сердце на части. Никто его не пощадил. Он долго чувствовал себя виноватым перед ними.

Мама два или три раза лечила свои больные суставы в санатории «Паратунка». Это геотермальные источники, грязелечение. Один раз к ней приезжал и отец. Есть фотографии той поры, где мама и отец очень элегантно одетые, прекрасно выглядящие, прогуливались по засыпанным листвой аллеям.

Мама всегда со вкусом одевалась, считала, что нужно всегда выглядеть на сто процентов. Это добавляло оптимизма в ее жизнь, этим она утверждалась в окружающей ее действительности. Никогда я не слышала от нее, чтобы она хоть раз пожалела о своей жизни, что жизнь с папой трудна, полна скитаний и даже риска. Только став пенсионеркой, переосмыслила свою жизнь, и сама удивлялась порой, как у нее на все хватало сил. Милая моя мамочка. Мой сильный человечек. Целуем твои руки и благодарим за все. Я и Сережа.

И вот мы уезжаем с Камчатки. Отец уволился в запас капитаном. У него военная пенсия и небольшие льготы. Ему всего сорок три года. Мы возвращаемся в Грозный. Там ждет нас наша двухкомнатная квартира с паркетом, ванна с артезианской голубоватой водой. Ждут мои одноклассники. Интересно, какими они стали? Ира Руденко, Витя Крашенинников, Жора Мусостов, Андрей Говядинов. Снова собран и отправлен контейнер. Мы едем, как всегда, налегке, с чемоданами. Только теперь нас трое, а не четверо, когда приезжали. Сережа уже курсант военного училища.

Осенью, в октябре, мы навсегда уехали с Камчатки. Костик на прощание развел в тундре огромный костер из старых покрышек. Как потом было сказано в письме – в мою честь. Обещали писать друг другу письма. На том и расстались, так ни разу и не поцеловавшись. Шел 1972 год.