Читать книгу "Имперский союз. Лента Мёбиуса"

– Сэр, – обратился к лейтенанту примчавшийся на взмыленной лошади скаут по прозвищу Дик Потрошитель, – похоже, что с отрядом Шермана покончено. Нам надо, пока не поздно, попытаться прорваться назад, к форту Кирни. Там мы, объединившись с гарнизоном форта, сможем отбиваться от индейцев до тех пор, пока подполковник Истмен не приведет на выручку своих людей из форта Снеллинг.

– Ты прав, Дик, – кивнул лейтенант, – именно так нам и следует поступить. Надо только узнать, не успели ли индейцы нас обойти и не ждет ли нас засада при выходе из леса. Эти краснокожие большие мастера на подобные мерзкие штучки.

– Есть, сэр, – скаут приложил два пальца к полям своей изрядно запылившейся и простреленной в нескольких местах шляпе, – я сейчас же отправлюсь к выходу из леса и все разузнаю. А вы пока соберите всех наших и скажите им, что если они хотят завтра увидеть зарю, то пусть готовятся к бешеному рывку и к смертельной схватке с разъяренными индейцами…

А потом все завертелось и закружилось, словно в гигантском калейдоскопе.

Скаут разведал путь отхода и доложил лейтенанту, что поблизости индейцев не обнаружено. Но зато в лесу он встретил нескольких солдат из отряда Шермана, которым посчастливилось уцелеть в кровавой мясорубке.

– Сэр, это был сплошной ужас, – дрожащим голосом сообщил артиллерист, потерявший не только свою пушку и ружье, но и шляпу с кителем. – Они налетели на нас, словно воинство Сатаны, вырвавшееся из ада! Эти русские казаки…

– Казаки?! – изумленно воскликнул Джонстон. – Откуда они здесь взялись?!

– Не знаю, сэр, только они были точь-в-точь как на картинках в «Чикаго Американ», когда газета писала про войну в Европе! Свирепые, в таких, знаете ли, шапках, и с турецкими скимитарами на боку[48]48
  Казачья шашка немного напоминает скимитар.


[Закрыть]. Но, главное, у них были ружья, из которых они открыли бешеный огонь с дистанции, с которой мы никак не могли им отвечать. А потом, вместе с индейцами, они набросились на нас… Сэр, они рубили нас, словно моя Мэри капусту. Я не помню, как мне удалось выбраться из этого ада. Сэр, мы не уйдем отсюда живыми…

Артиллерист неожиданно заплакал, как обиженный ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Слезы ручьем потекли по его небритому лицу.

Лейтенант Джонстон покачал головой. Похоже, что ситуация уже вышла из-под контроля. Шансов остаться в живых и выбраться из этого проклятого леса у него и его людей становилось все меньше и меньше. Но лейтенанту совсем не хотелось оказаться на столбе пыток в деревне мдевакантонов. Пусть часть из его людей и погибнет в предстоящей схватке, но часть все же получит надежду прорваться и спастись…

Поначалу Джонстону показалось, что удача, наконец, улыбнулась ему. Выбравшись практически без потерь из леса, он со своими людьми, пришпорив лошадей, галопом помчался по спасительной дороге, ведущей к форту Снеллинг. Неожиданно стоявшее у самого края дороги огромное дерево затрещало и рухнуло, перекрыв путь всадникам.

Потом загремели выстрелы. Прежде чем Джонстон понял, откуда ведется огонь, половина его отряда была убита или ранена. Он приказал спешиться и открыть ответный огонь, но солдаты уже не слушали его. Они подняли вверх руки и, что есть силы стали орать: «Не стреляйте! Сдаемся! Мы сдаемся!»

Лейтенант вздохнул и тоже поднял руки вверх. Откуда-то из-за кустов выехали верховые, одетые в пятнистую зеленую форму. На головах у них были надеты меховые шапки. Действительно, именно такие юный Джонстон видел на гравюрах, изображавших русских казаков, с триумфом въезжавших в Париж в 1814 году.

«Так вот они какие, русские казаки!» – подумал он.

Между тем ехавшие вместе с казаками индейцы стали не спеша разоружать пленных и вязать им руки. Один из кавалеристов попытался было оказать сопротивление. С ним индейцы не стали церемониться, а просто и без затей перерезали ему глотку. Больше желающих показать свой строптивый норов среди пленных не нашлось.

Пленных под конвоем повели в индейскую деревню. Оставшиеся на поле боя мдевакантоны не спеша стали добивать раненых и снимать скальпы. Лейтенант заметил, что это занятие не слишком понравилось казакам, но никто из них не выказал свое возмущение и не попытался помешать индейцам.

«Если русские и краснокожие найдут общий язык, – подумал Джонстон, – то тогда нам больше нечего делать в здешних краях».

Лейтенант тяжело вздохнул. Он подумал, что недостроенный форт Кирни вряд ли сможет сдержать врага. Да и форт Снеллинг, пожалуй, тоже. Орегонская тропа будет надежно перекрыта, и по ней переселенцы вряд ли уже когда-нибудь доберутся до Тихого океана.

«Проклятые русские, проклятые индейцы, проклятые политиканы из Вашингтона! – подумал лейтенант. – И чего им на свете мирно не живется?»

* * *

Майор Ричард Барнс Мейсон истово верил в великую роль, самим Богом уготованную его стране. Да, то, что Североамериканские Соединенные Штаты должны со временем занять весь североамериканский континент, было абсолютно очевидно любому здравомыслящему человеку. В газетах это именовалось Manifest Destiny, «доктрина очевидной судьбы». Оставался только один вопрос: что делать с теми, кто в данный момент заселяет эти земли? Особенно это касалось индейцев. Мейсон не хотел их истреблять – отнюдь. Но они не должны занимать земли, на которых могли бы поселиться белые. А индейцы… Ведь есть же места, где белые люди жить не захотят. Вот туда им и дорога.

Тем более что сиу, ныне живущие на землях к западу от начала Миссисипи, в лесах и Великих прериях, сами являлись завоевателями. Еще недавно их ареал простирался немногим дальше, чем теперешние земли мдевакантонов – еще в прошлом веке в Черных холмах и прилегающих землях жили племена арикара и кроу, которых сиу вытеснили на запад. Именно поэтому Мейсон не видел никаких причин уважать договоры, оставляющие сиу Черные холмы. Пусть они и малопригодны для жизни – сиу и сами там не живут, для них эти земли, видите ли, священны. Каменистая почва, неудобный рельеф, суровый климат…

Но теперь выяснилось, что там найдено золото. А золото нужно его молодой стране, Конституция которой написана в том числе и его дедом. Дело оставалось за малым – пробить коридор к этим самым Черным холмам, а также развязать языки тем из индейцев, кто знает, где именно находится золотая жила.

Но, как его некогда учили в Вест-Пойнте и как он убедился во время войны с семинолами, главное – внезапность. Семинолам он нанес крупное поражение, пообещав им переговоры о мире. Приехавших на эти переговоры вождей – увы, далеко не всех – он попросту захватил, а затем ударил по вражескому стойбищу. В результате немалая часть семинолов была отправлена на Индейскую территорию[49]49
  Современная Оклахома.


[Закрыть] под конвоем кавалерийских частей.

Сейчас же дело было за малым. Нужно было, не трогая мелкие деревни хункпапа и других племен сиу, дойти до Вакпалы, столицы хункпапа, – и уничтожить ее, попутно захватив парочку вождей для допроса.

Пока что все шло хорошо – они обошли деревню мдевакантонов, затем две маленькие, примерно по десять-пятнадцать типи, деревни хункпапа[50]50
  Считается, что на каждый типи (известный в России как вигвам) приходилось примерно по десять человек.


[Закрыть]. Осталась лишь одна деревенька – и затем, дня через два, уже Вакпала.

Отряд его по численности был меньше, чем гарнизон, который остался в новопостроенном форте Кирни – всего две роты кавалерии по семьдесят пять сабель каждая, плюс батарея из четырех полевых пушек и взвод управления. Впрочем, это и не было страшно – проклятому французишке Фремонту достался более сложный участок, а ему – вся слава открывателя золота Черных холмов. Конечно, золото еще не найдено, но это все мелочи.

Неожиданно Мейсон услышал далекую ружейную пальбу и бросил взгляд на своего главного следопыта, Кристофера Карсона. Тот лишь кивнул и ускакал в ту сторону, где стреляли, – он достаточно долго служил у Мейсона и понимал без слов, что именно от него требовалось. А еще Мейсон ценил его за весьма неплохое знание испанского, французского и целого ряда индейских языков, включая и лакота. Да и его покойная жена была индианкой из племени арапахо – она умерла при родах его второй дочери два года назад. Так что индейцы относились к нему, как правило, намного лучше, чем к большинству белых.

А еще Карсон был знаменит своей невозмутимостью, причем даже в самых сложных ситуациях. Но после того как он примерно через час вернулся, Мейсон впервые увидел Карсона взбешенным. Начал же он, как всегда, достаточно сухо:

– Там была небольшая индейская деревня. Судя по тому, как были украшены женские платья, это были хункпапа.

– Были?

– Были. Рота Чайвингтона уничтожила всех. Последнюю девочку только что добили, когда я туда подъехал.

– Сколько там было воинов?

– Я не увидел ни единого. Старый вождь, еще два старика, женщины, дети – причем мальчики лет до восьми. Все мертвые. Женщин всех… Словом, обесчестили перед тем, как убить, – и, такое у меня сложилось впечатление, маленьких девочек тоже. А мальчиков – и совсем уж маленьких девочек – просто зарезали. Я позволил себе отдать от вашего имени приказ Чайвингтону немедленно прибыть к вам. Он же потребовал предоставить ваш письменный приказ.

Мейсон очень не любил Чайвингтона. Еще недавно он был обычным пастором методистской церкви, но год назад почему-то пошел в кавалерию – и какой-то болван решил, что он достоин чина лейтенанта. В бою его Мейсон не видел, тот был приписан к его эскадрону только в форте Снеллинг, но сразу же невзлюбил его на подсознательном уровне. Тем более что уже не раз и не два тот выполнял приказы из рук вон плохо, и Мейсон решил про себя поставить вопрос об его увольнении или переводе в другую часть, как только они вернутся к генералу Кирни. Вздохнув, Мейсон сел писать приказ этому строптивому святоше немедленно явиться с докладом о происшедшем в безымянной индейской деревне.

Но не успел он посыпать написанное им песком, как Чайвингтон прискакал к нему сам и доложил, что его люди в тяжелом и кровопролитном бою захватили крупную деревню «каких-то сиу» и убили «не менее сотни их лучших воинов», а также их «самок и личинок». По мнению Чайвингтона, «негоже, чтобы они выросли и превратились в воинство диавола, как их родители».

Мейсон взмахом руки прекратил поток этого красноречия, достойного, наверное, пастора-методиста, но никак не лейтенанта кавалерии Соединенных Штатов:

– Лейтенант, потрудитесь вспомнить, о чем именно гласил мой приказ на случай, если вы увидите индейскую деревню до того, как мы дойдем до Вакпалы?

– Обходить их стороной, и, если мы увидим кого-то вне этих деревень, то вести себя с ними предельно корректно.

– Именно так. Тогда почему вы ослушались моего приказа?

– Сэр, они сами первые начали. Моих людей они обстреляли из луков и ружей. Мы всего лишь защищались.

– И сколько у вас раненых и убитых?

– Индейцы ни разу не попали ни в кого из наших.

Мейсон тяжело вздохнул. Больше всего ему хотелось тут же отстранить от командования этого болвана, но он сдержался – ведь других офицеров у него не было. И он лишь процедил сквозь зубы:

– Лейтенант, я надеюсь, что с этого момента ваше поведение будет безукоризненным и что ваши последующие действия позволят мне забыть то, что вы только что сделали. Иначе я передам вас генералу Кирни с подробным описанием ваших «подвигов». И я вам скажу – генерал не прощает ни своеволия, ни ненужных убийств. Вам все ясно?

– Да.

– Не «да», а «так точно»![51]51
  Yes, sir!


[Закрыть] А теперь вон с глаз моих!

* * *

– Вождь, у нашего поселка появились бледнолицые воины!

– Какие еще воины? – удивленно произнес Хеванжеча, вынужденный прервать свои тяжелые раздумья.

– Наверное, американские, – неуверенно сказал мальчик лет тринадцати.

Хеванжеча, держась за поясницу, поднялся со шкуры бизона, на которой он возлежал, задумчиво уставившись на огонь, и вышел из типи.

С тех пор, как он стал вождем Хеванжеча, как ему самому казалось, вел свое племя хункпапа к миру с бледнолицыми. Да, им пришлось кое-что отдать. Но вряд ли им так уж будет нужна земля хункпапа – бесконечные прерии, граничащие с Плохими землями – весьма негостеприимной изрезанной местностью, север которых – западная часть охотничьих угодий хункпапа, а юг – другого племени лакота, оглала. А дальше, за Плохими землями – священные для каждого лакота Черные холмы, с их крутыми склонами, ведущими к острым вершинам, покрытым снегом с осени до весны[52]52
  Черные холмы – на самом деле горная система с пиками свыше двух тысяч метров – выше самых высоких вершин Аппалачей.


[Закрыть].

Недавно белые привезли ему дорогие подарки – охотничьи ружья, седла и упряжь, топоры и ножи. А за все это они попросили у него лишь немного золота, если оно имеется на его землях. У хункпапа золота не было, зато в Черных холмах в некоторых реках то и дело попадались золотые песчинки, а то и целые камешки размером с лесной орех. И он послал им, в числе ответных подарков, несколько таких камешков. Ведь бледнолицые обещали ему, что территория его племени теперь будет неприкосновенна. И он в это поверил – ведь, если что, то они сначала покорят мдевакантонов и оглала, чьи земли намного лучше, а его-то земля кому нужна?

Поэтому он вышел из своего типи без всякого опасения. Но то, что он увидел, поразило его до глубины души. Американские кавалеристы с яростью набрасывались на индейцев, убивали стариков и детей, а женщин и девочек постарше они сгоняли в кучки, где те сидели и дрожали от страха. Неужто «длинные ножи»[53]53
  Так индейцы называли носящих сабли кавалеристов армии САСШ.


[Закрыть] приняли их за непослушных оглала?

Вернувшись в типи, он взял правой рукой свернутый звездно-полосатый флаг, подаренный ему людьми, совсем недавно посетившими его деревню. Развернув его, Хеванжеча взглянул на синий прямоугольник, на котором располагались двадцать шесть звезд, а справа и под ним – семь красных и шесть белых полос[54]54
  Количество звезд соответствует количеству штатов в США. Двадцать шесть штатов было в США с 1837 по 1845 год. Теперь штатов пятьдесят, и именно столько звезд на американском флаге. Тринадцать же полос символизируют тринадцать штатов, поднявших восстание против англичан во время Войны за независимость.


[Закрыть]. В левую руку он взял другой подарок людей из Вашингтона – портрет Великого белого отца Уильяма Гаррисона. И вновь вышел из своего типи.

К нему мчался кавалерист – судя по тому, что у него на шляпе красовался прямоугольничек с золотой каймой, он догадался, что это офицер[55]55
  Знак отличия лейтенанта армии САСШ.


[Закрыть]. Хеванжеча начал махать флагом и, словно щитом, прикрыл грудь портретом американского президента. Всадник спешился, подошел к вождю, усмехнулся. Но улыбка его была какая-то нехорошая. Неожиданно он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в вождя хункпапа. Пуля пробила портрет Великого белого отца и ударила в грудь индейца. У Хеванжеча подломились ноги, и он рухнул на землю, так и не выпустив из рук ни флага, ни портрета. А убивший его кавалерист подошел к мертвому, нагнулся и стал деловито обшаривать его одежду. Флаг и портрет он небрежно, словно мусор, пинком ноги отбросил в сторону…

* * *

Вчера, ближе к вечеру, майор Мейсон пригласил своих подчиненных, лейтенантов Джона Милтона Чайвингтона и Генри Вейджера Холлека, на совещание. Кроме них, присутствовал лейтенант Генри Джексон Хант, командир батареи конной артиллерии, и тот самый Кристофер Карсон, которого Чайвингтон уже успел невзлюбить, узнав, что его женой была индианка, и что он слишком уж тепло относится к этим проклятым краснокожим.

Сам Чайвингтон был родом из Омахи, где учился на методистского священника. Но однажды его посетило нечто. Во сне к нему явился ангел и объявил ему, что ветхозаветные евреи – это американцы, а филистимляне и прочие нечестивые народы – на самом деле дикари, именуемые американскими индейцами. И что истинное служение Господу – это полное истребление этих дикарей, как Господь уничтожил Содом и Гоморру. Судя по всему, Чайвингтона посетил не ангел, а прислужник Сатаны, который обнаружил в семинаристе-недоучке родственную душу.

Тогда Чайвингтон рассказал об этом ректору семинарии, тот ответил, что это был знак Господень. Видимо, посланцы из ада порой посещали и ректора. В тот же день Чайвингтона рукоположили в методистские пасторы, хоть ему было всего лишь восемнадцать лет, а ректор написал письмо генералу Винфилду Скотту, с которым был давно знаком и который командовал войсками, ведущими войну с семинолами. Скотт сразу же выдал Чайвингтону лейтенантский патент – и это несмотря на то, что молодой человек с рождения был дальтоником и не различал цвета. Кроме того, у него не было боевого опыта. Единственный настоящий бой с семинолами стал для него холодным душем – треть его людей погибла, не нанеся практически никаких потерь врагу. Зато потом Чайвингтон порезвился вволю, уничтожив две индейские деревни, в которых не было никого, кроме стариков, женщин и детей. Именно тогда он научился у своих людей вырезать гениталии у мертвых индейских женщин и «украшать» ими луку своего седла.

После окончания войны с семинолами генерал Кирни, под чьим непосредственным командованием он служил, взял его с собой на войну с сиу. Теперь Чайвингтон командовал целым эскадроном из семидесяти пяти сабель; Кирни пообещал ему повышение в чине до капитана, если он достойно себя покажет.

И все было бы хорошо, если бы не этот чистоплюй Мейсон – а уж тем более не этот Кит Карсон, белый лишь снаружи. Однажды Чайвингтон его спросил, почему он вообще отправился с ними в поход, если он так любит индейцев. Карсон ответил, что подписал контракт и будет его соблюдать, даже если он недоволен тем, что его правительство в очередной раз нарушает ранее подписанные договоры с индейцами.

Теперь же Карсон доложил, что провел разведку и что, насколько он может судить, в деревне остались лишь женщины, дети и старики. Был ли там Хеванжеча, он ответить не смог, мотивировав это тем, что Мейсон требовал, чтобы индейцы не узнали о готовившемся нападении раньше времени. И добавил, что, во-первых, кто-то из вождей там должен остаться – так у сиу бывает всегда. И, во-вторых, если бы не была уничтожена деревушка по дороге к Вакпале, он мог бы гарантировать полную внезапность. А так стопроцентной уверенности в том, что их не обнаружат, у него нет.

И Карсон внимательно посмотрел на Чайвингтона, которому стоило большого труда сдержаться и промолчать. После чего скаут продемонстрировал самодельную карту местности – по его словам, кое-что он узнал сегодня, но ему уже приходилось бывать в Вакпале, так что информация проверенная.

Сама Вакпала находилась на пологом левом берегу реки и была окружена по периметру частоколом. Через реку примерно посередине деревни проходил брод. Еще два брода находились ниже и выше деревни, примерно в полутора милях. С обеих сторон деревни были обозначены два невысоких холма – с западной и восточной стороны.

– Обыкновенно на них всегда находится дозор. Но, как ни странно, я не увидел ни на том, ни на другом холме никого, кто следил бы за окрестностями. Судя по всему, они поверили в обещания нашего правительства, и даже те, кто должен был быть в дозоре, отправились на охоту.

Мейсон поблагодарил Карсона, и тот удалился. Майор начал отдавать распоряжения, готовя завтрашний штурм. Еще ночью, благо та была лунной, рота Холлека должна была пройти выше по течению, форсировать реку и занять позиции с обратной стороны западной высоты. Рота Чайвингтона – точно так же с востока и северо-востока. А батарея Ханта – шесть легких орудий и взвод охранения – выдвинуться к реке и обстрелять индейцев с крутого правого берега. Сигналом к атаке должен быть первый залп артиллерии – обстрел должен прекратиться, как только кавалерия подойдет к стойбищу.

Но еще до начала артподготовки Чайвингтон заметил двух девочек, собиравших какие-то травы и цветы на склоне холма. Их удалось схватить, но одна из них успела закричать, и Чайвингтон выстрелом в воздух подал сигнал начать атаку.

В частоколе обнаружился незакрытый проход – наверное, через него эти девочки и вышли из деревни. Эскадрон через незакрытую калитку в конном строю ворвался в деревню. Практически никакого отпора они не встретили – пара стариков с допотопными ружьями, двое подростков с луками, несколько женщин с палками, мальчик, бросившийся на сержанта Данхэма и попытавшийся его укусить…

Оставив часть своих людей зачищать окрестности, Чайвингтон в сопровождении трех своих солдат бросился к большому типи, стоявшему в середине деревни. Перед ним был вкопан высокий резной столб. Из типи вышел индеец лет, наверное, пятидесяти, украшенный кучей перьев, означавших его высокий статус. В одной руке индеец держал американский флаг, в другой – портрет президента Гаррисона, которым он прикрывался словно щитом.

Чайвингтон спешился и направил на вождя винтовку. Вообще-то Мейсон отдал приказ оставить кого-нибудь из вождей в живых. Но лейтенанта так разъярил этот портрет, которым вождь прикрывал грудь, что он выстрелил. Пуля прошла через лицо президента и пробила грудь индейца. Старик, словно подкошенный, рухнул на землю.

Чайвингтон наклонился над его телом и первым делом срезал его пояс, на котором висели разные мешочки. Возможно, что в одном из них могло оказаться золото. Когда же он приготовился срезать острым ножом мошонку вождя, чтобы сделать из нее кисет, ему почудилось какое-то движение в высокой траве, окружавшей типи. Грохнул выстрел, и лейтенант, выронив нож, завопил от боли и упал, зажимая пробитый пулей живот.

* * *

Говорят, что трудно воевать, когда вокруг тебя не только знакомые станичники, а еще и люди, которых ты видишь первый раз и толком не знаешь, на что они способны.

Так думал Никифор Волков, оглядывая поле боя, усеянное телами американских солдат. Над ними уже потрудились индейцы – почти у всех убитых был снят скальп, у многих перерезаны глотки. Снаряжение кавалеристов было снято с убитых, некоторые из мдевакантонов стягивали с убитых куртки, срезали медные пуговицы и шнуры.

Никифор подошел в стоявшим неподалеку Якову Бакланову и Таояте Дуте. Казачий атаман и индейский вождь о чем-то с увлечением беседовали. Им переводила Ангпету, которая, едва прекратилась стрельба, на лошади примчалась на поле боя. Никифор промолчал, ведь девушка формально выполнила его приказ и осталась в тылу. А сейчас, когда американцы сдались, никто не мог упрекнуть ее в непослушании.

– Ну что, Никифор, – подмигнул своему старому приятелю Яков Бакланов, – сегодня мы показали этим живодерам, где раки зимуют! Слабоваты они оказались в бою. Стреляют да, неплохо стреляют, а вот саблей рубить не умеют. И зачем они их только нацепили? Я вот сегодня зарубил двоих – ни один из них даже не попытался защититься от удара своей саблей. Я уж не говорю, что никто из них даже не знает, что такое фланкировка пикой[56]56
  Так называли приемы владения пикой, с помощью которых наносились колющие удары.


[Закрыть]. Эх, кончится все это, займусь я обучением всех своих казачков. Не зря же я служил в Донском учебном полку!

– Да, Яков Петрович, – кивнул Никифор Волков, – и шашкой, и пикой ты умеешь орудовать отменно! Я и сам бы был не против кое-чему у тебя подучиться.

– Друзья мои, – произнес внимательно слушавший их индейский вождь, – я знаю, что и вы, и ваши воины достойны уважения. Но давайте подумаем, что нам следует сделать, чтобы окончательно изгнать бледнолицых с нашей земли.

– Надо уничтожить форт, который американцы начали строить на берегу Говорящего озера, – сказал Никифор Волков. – Сделать это будет достаточно просто – в нем осталась едва ли половина гарнизона, а укрепления его еще не готовы к бою.

– Мой друг Таояте Дута уже послал туда своих разведчиков? – спросил Бакланов. – Надо подробно разузнать, что там происходит, и попытаться взять пленных, которые ответили бы на некоторые наши вопросы.

– Яков Петрович, – Никифор хитро посмотрел на атамана, – мои разведчики уже подъезжают к форту Кирни. У одного из них есть рация, и скоро мы получим все необходимые нам сведения.

– Мудрый Волк молод, но умен, как старый опытный вождь, – улыбнулся Таояте Дута. – Как жаль, что он не может командовать нашими воинами, вышедшими на тропу войны.

Ангпету перевела эту похвалу своему возлюбленному и покраснела от удовольствия. Ей было приятно, что вождь племени отметил ум и предусмотрительность Никифора.

Но обмен комплиментами продолжался недолго. Один из казаков, внимательно прослушивающих эфир, встрепенулся, что-то произнес в чудесную коробочку, с помощью которой русские переговариваются друг с другом на огромные расстояния, и поспешил к своему командиру.

– Разведчики сообщили, – сказал он Никифору Волкову, – что американцы спешно покинули форт и отправились в сторону форта Снеллинг.

– Вот так, все бросили и уехали? – недоверчиво покачал головой Яков Бакланов. – И оставили в полной целости и сохранности боеприпасы и продовольствие?

– Нет, разведчики говорят, что часть пороха они сожгли, продовольствие бросили в огонь, а бревна палисада и крепостные постройки подожгли.

– Хвала Великому Духу! – воскликнул Тояте Дута. – Это значит, что мы не будем терять наших воинов, штурмуя форт. Земля моего народа скоро будет очищена от наглых бледнолицых, захотевших ее захватить.

– Надо все разузнать точно, – Никифор все еще продолжал сомневаться в полученном им известии. – Может быть, американцы решили приготовить нам какую-нибудь гадость?

– Давай, Никифор, запускай свою чудо-птицу. Пусть она сверху покажет нам, что там творится на самом деле, – сказал Бакланов.

Ангпету, услышав о том, что русские с помощью своих чар отправят в небо летающего паука, заулыбалась. Ей очень нравилось то, как ее новые знакомые повелевают парящими в синем небе чудесными механизмами.

По команде Волкова два казака сняли с заводной лошади вьюк, распаковали его и стали собирать квадрокоптер. Сам же Никифор раскрыл пульт управления и проверил его исправность. Все оказалось в полном порядке, и вскоре дрон взмыл в небо, помчавшись в сторону недостроенного форта.

– Ага! – воскликнул Волков, изучив открывшуюся ему сверху картину. – Яков Петрович, а они и в самом деле оставили форт. Гляньте, как он горит! Неплохо было бы послать подкрепление нашим разведчикам, чтобы они все вместе как следует обшарили окрестности форта. Глядишь, что-нибудь полезное для нас они и найдут.

Яков Бакланов и индейский вождь кивнули и поскакали к своим воинам, чтобы лично сообщить им об отступлении американцев. А Никифор сладко потянулся, расстегнул пуговицы на своей камуфляжке и неожиданно предложил Ангпету:

– Давай искупаемся. Что-то солнце сегодня сильно палит.

Девушка заулыбалась, взяла за руку казака, и они вместе побежали к расположенной неподалеку речушке…

* * *

Майору Мейсону с самого начала не нравилась вся эта экспедиция. Предчувствия, которые редко его обманывали, говорили, нет, просто вопили, что вся эта авантюра закончится плохо для него самого и его людей. Ведь одно дело сражаться с вооруженными индейцами, которые неплохо умели стрелять, лихо скакали на лошадях, а в рукопашной схватке не уступали хорошо обученным драгунам. И совсем другое дело – резать беззащитных женщин и детей, жечь индейские деревни и закрывать глаза на то, что вытворяют его солдаты. Да и не только солдаты – лейтенант Чайвингтон стоил взвода самых отпетых головорезов.

Но как солдат, Мейсон должен был выполнить полученный приказ. На военном совете было решено дать переправиться на другой берег реки эскадронам Чайвингтона и Холлека, а сам майор с резервом и батареей Ханта должен был поддержать атаку кавалерии огнем из шести орудий с высокого берега реки.

Вроде бы все было предусмотрено, но что-то во всем происходящем Мейсону категорически не нравилось. Когда Чайвингтон и Холлек перебрались через реку, майор приказал усилить посты наблюдения, а артиллеристам находиться рядом с пушками. С повозок были сгружены бочонки с порохом, на траве разложены ядра. Именно артиллерии надлежало начать сражение. Но этот тупица Чайвингтон как всегда поспешил и испортил все дело.

Саму деревню его головорезы захватили почти сразу. И вместо того, чтобы выгнать из нее индейцев, они принялись их насиловать и резать. В подзорную трубу майору было трудно что-либо увидеть, но он слышал истошные крики индейских женщин и детей и редкие ружейные выстрелы.

«Этот кретин, надеюсь, догадается оставить в живых хотя бы одного из вождей краснокожих? – подумал Мейсон. – Вряд ли. При виде крови он впадает в неистовство, словно кот, унюхавший валерьянку. Надо будет поговорить с ним еще раз после того, как все кончится. Хотя известно, что у этого недоучки-семинариста есть высокие покровители, и он никого не желает слушать…»

Майор вздохнул, сложил подзорную трубу и приготовился отдать приказ артиллеристам отойти от орудий. Но тут он услышал странный звук, похожий на рев бизона, доносящийся со стороны реки. Он снова раздвинул подзорную трубу и увидел плывущие с большой скоростью небольшие лодки. Но это были не индейские каноэ. Это было…

Мейсон так и не смог понять, что это за летящие по водной глади кораблики, которые не имели ни весел, ни парусов. Однако двигались они весьма шустро. И не только двигались…

Вот человек в странной одежде и круглом шлеме выстрелил в сторону лагеря артиллеристов из невиданного доселе майором оружия. Стрелял он с большого расстояния, но тем не менее пуля достигла своей цели. Артиллерийский сержант, стоявший неподалеку от Мейсона, дико заорал и схватился за живот. Между пальцев его рук на землю хлынула кровь.

А вот другой выстрел наделал еще больших бед. Со страшным грохотом взорвалась бочка с порохом. Вслед за ней стали взрываться и другие бочки. Над головой майора прошелестело в воздухе оторванное от лафета колесо. Артиллеристы в ужасе бежали со своих позиций, которые вскоре превратились в форменный ад. Грохот, пламя, промчавшаяся мимо Мейсона визжащая от боли обожженная лошадь…

Кто-то бросил его на землю. Майор не успел возмутиться – в шагах десяти от него взорвалась бочка с порохом. На спасителя майора – здоровенного артиллериста – упала пылающая головешка, и мундир его загорелся. Здоровяк резво вскочил на ноги и что есть мочи рванул к реке.

Никто и не думал о сопротивлении. Да и попасть в несущуюся по реке лодку, ревевшую, как взбесившийся бык, можно было лишь только при очень большом везении. А вот люди, сидевшие в ней, стреляли на удивление точно. Вокруг майора падали убитые и раненые. Сам же он был цел и даже не ранен.

– Солдаты, сдавайтесь! – раздался с лодки жесткий и, как показалось Мейсону, какой-то нечеловеческий голос. Майору даже почудилось, что он услышал трубный глас одного из архангелов, возвещающих о конце света. – Те, кто сложит оружие, будут жить. Те, кто нет – умрут.

Но сопротивляться никто и не собирался. Солдаты складывали в кучу свои ружья, пистолеты и сабли. По приказу того, кто сидел в чудо-лодке, они спускались к кромке воды и там вставали на колени, сложив руки на затылке.

Майор вздохнул. Предчувствия его не обманули. Бой был проигран вчистую. Надо было спасать свою жизнь. А потом… А потом будет видно. Ведь только мертвые не могут уже ничего изменить в этом мире. А живые – да, те могут.

* * *

То, что его будущий родственник расстроен донельзя, дон Франсиско понял сразу. Правитель калифорнийских земель сдержанно поздоровался с ним и пригласил отобедать, как он любил говорить, «чем Бог послал». Донна Исабель, всегда отличавшаяся немногословностью, и на этот раз без лишних слов расставила на столе блюда, после чего, с молчаливого согласия Виктора Сергеева, удалилась.