Читать книгу "Имперский союз. Лента Мёбиуса"

После трапезы Таояте Дута посмотрел внимательно на вождя помо. Орлиный Коготь кивнул и сказал что-то Ангпету – наверное, по-русски, – и та, кивнув, удалилась. А вскоре к двум вождям присоединился мальчик лет четырнадцати. На лице и руках у него были шрамы от ожогов, левое ухо отсутствовало. Но держался он с достоинством.

– Здравствуй, вождь, – сказал он Таояте Дуте. – Я помо, но не так плохо говорю по-английски. Меня захватили американские старатели, и я провел у них в рабстве почти год.

– А откуда у тебя все эти… раны? – спросил вождь дакота.

– Ожоги за то, что я слишком медленно нес им еду, недолил виски в стакан или просто потому, что у одного из них было плохое настроение. А ухо мне отрезали, когда я попытался бежать.

– Но потом у тебя это получилось?

– Нет, меня освободили русские. А теперь я учусь в русской школе и хочу стать священником, как отец Митрофан.

– А отец Митрофан, он кто? Бледнолицый?

– Нет, он с далеких островов, которые лежат в полуночных краях. Как он рассказывает, море там еще более студеное, чем у нас, зимой лежит снег, а солнце в это время даже не появляется над горизонтом. Зато темное небо нередко окрашивается в яркие цвета – то в красный, то в зеленый… Раньше считалось, что это огненные духи устраивают пляску на небе. В те края приходил русский монах по имени Гермоген, и множество алеутов – так называется тот народ – перешли в русскую веру. Отец Митрофан учился у него тому, что принес людям их главный бог, которого они называют Иисусом. Он учил, что все люди братья, и не должны творить зло другим. Отец Митрофан прибыл в наши края и стал сначала диаконом – так называется помощник священника, – а теперь и главным в нашем храме.

– А на каком языке учат в вашей школе? – спросил его Таояте Дута.

– На помо. Русские специально придумали для нас буквы, написали книги, в которых рассказывается об огромном мире, который нас окружает, и о людях, живущих в нем. Но и, конечно, мы все учим русский язык, а также немного испанский и английский. Кроме того, нас учат математике – науке о том, как считать, истории стран, которые существуют на белом свете, литературе – рассказ о сказителях и их поучительных рассказах о людях, об их жизни и делах – это тоже в основном на русском. Ну, а кто хочет, может учить закон, по которому живут люди, верующие в Иисуса. Сначала на эти занятия ходили немногие, теперь – почти все.

Таояте Дута задумался. Его смущало то, что русские оказались слишком уж хороши. А, как известно, не бывает света без тени. И он прямо спросил у Орлиного Когтя, были ли у него недоразумения с русскими.

– Мой друг, – ответил тот. – Для некоторых непривычно, что русские не позволяют помо пить крепкие напитки вроде виски или рома, кроме как немного вина на причастие. И это хорошо – другие племена, в которых испанцы или американцы привозили алкоголь, спивались и готовы были за бутылку виски отдать всё – свое типи, все имущество, даже жен и детей. Бледнолицые могут пить намного больше, чем мы. Но это я не считаю большой бедой. Гораздо важнее то, что русские построили дома, в которых они заботятся о тех, кто заболел, а еще их врачи ходят по нашим селениям и лечат нас. Как тебе рассказал Спящая Выдра, наши дети учатся в их школах. И если мы работаем на русских, то нам платят, и платят хорошо – тут за этим следят.

– А зачем им это нужно?

– Для них любые подданные их царя – такие же люди, как и все остальные русские. И они очень не любят, когда с кем-нибудь несправедливо обращаются.

– Спасибо, брат. Тогда я вернусь к русским и объявлю им, что я с радостью приму обещанную ими помощь. И что я надеюсь когда-нибудь отплатить им за нее сполна.

* * *

Разгром был полный. Семь дощаников из десяти, на которых приказной человек Онуфрий Степанов со своими казаками двигался вверх по Амуру навстречь отряду воеводы Афанасия Пашкова, были сожжены богдойскими людьми[23]23
  Так на Руси называли воинов маньчжурской династии Цин.


[Закрыть]. В огне погиб и ясак – восемь десятков соболей.

А все этот треклятый Шархода – воевода богдойских людей! Дючеры[24]24
  Народ, родственный нынешним нанайцам.


[Закрыть] рассказывали, что это опытный и храбрый военачальник, успевший прославиться в сражениях с войсками Южного Мин. Именно он сумел правильно расставить свои корабли и расположить покорных ему дючерских воинов. К тому же кораблей и людей у этого Шархода было раз в пять больше. У казаков же кончался порох, и они отвечали одним выстрелом на десять выстрелов врага.

Онуфрий слишком поздно узнал, что подвластный императору Шуньчжи корейский правитель провинции Хамгён прислал две сотни пхосу[25]25
  Солдаты, вооруженные фитильными ружьями.


[Закрыть]. Четыре года назад, во время сражения на Сунгари, эти кореянцы попортили немало крови казакам.

Утро выдалось хмурое и туманное. Богдойские корабли с ходу обрушились на русские дощаники, стоявшие на якорях посреди реки. Онуфрий понял, что неприятель сомнет казачьи суда, и велел казакам поднять якоря, приготовиться к бою и плыть вниз по течению.

Разделившись на три отряда, богдойцы пустились в погоню. Корабли их оказались более быстроходными, чем казачьи дощаники. Онуфрий, поняв, что уйти от врага без боя не получится, велел казакам поворачивать к правому берегу Амура. Там он выстроил свои корабли в оборонительную линию поперек небольшого залива – Корчеевской луки, в десяти верстах ниже устья Сунгари.

А потом грянул бой… Шархода смело пошел на сближение с казачьим отрядом. Когда дощаники и богдойские суда сошлись, между ними завязалась жестокая перестрелка из пушек и пищалей. Имея всего шесть пушек, казаки не уступали противнику в числе фузей, коих было у них три сотни. Однако пороховые запасы были на исходе, поэтому огонь русских оказался слабее, чем у их врагов. Через некоторое время богдойцам и корейцам удалось сбить казаков с палуб дощаников. Казаки частью бежали под огнем на берег, частью укрылись в трюмах своих кораблей под защитой толстых палубных досок.

Богдойцы подошли вплотную к казачьим дощаникам, закинули на них крючья и полезли на палубу. У многих в руках были факелы, которыми они попытались поджечь русские корабли. Но Шархода, увидев это, запретил своим воинам палить, как ему показалось, брошенные казаками суда. Он хотел захватить шкурки лис и соболей, которые лежали в трюме.

Воистину, жадность до добра не доводит. Казаки, которые прятались в трюмах, неожиданно выскочили на палубу и из пищалей дали в упор залп в не ожидавшего такого подвоха врага. Порубив уцелевших богдойцев саблями, казаки стали готовиться к прорыву. Только Шархода был не тот противник, который мог растеряться и упустить победу.

Он приказал своим воинам обстрелять казачьи дощаники зажигательными стрелами. Сразу вспыхнуло семь кораблей. Онуфрий понял, что если казаки не покинут свои дощаники, то погибнут в огне. И он велел высаживаться всем на берег. Но в лесу русских уже ждали озлобленные донельзя дючеры. Они встретили казаков градом стрел. Спрятаться было некуда – казалось, что дючерские стрелы летели со всех сторон.

Онуфрий, раненный в руку, с тремя верными казаками сумел пробиться через строй врагов. Но он знал, что этим он лишь отсрочит свою гибель. В лесу, где местным охотникам был знаком каждый кустик, им вряд ли удалось оторваться от преследователей. К тому же из раны на руке Онуфрия на землю капала кровь. Перевязаться времени не было – за спиной казаки слышали радостные крики дючеров, которые безжалостно добивали раненых казаков.

«Скоро настанет и наш черед, – подумал Онуфрий. – Как там отряд Клима Иванова? Я послал его на легких стругах с двумя сотнями казаков вперед, на разведку. Догадается ли он выслать дозор, возвращаясь назад?»

Крики дючеров становились все громче и громче.

– Эх, пропадем мы, атаман! – размазывая кровь (свою? чужую?) по лицу, проговорил десятник Фрол Сбитнев. – Видно, не судьба мне вернуться домой в родную деревеньку под Коломной.

– Помолчи, Фрол, – огрызнулся Онуфрий. – Рано заказывать по самому себе панихиду. Может, мы и отобьемся от нехристей.

– Смотрите! Смотрите! – неожиданно закричал Семка Воронов, справный казак, с которым Онуфрий не раз попадал в разные передряги. – Православные, что это такое?!

Семка перекрестился, а вслед за ним перекрестились и остальные казаки. Откуда ни возьмись, впереди на полянке появился светящийся ярко-зеленый шар. Он крутился, словно детская юла, постепенно увеличиваясь в размерах. Вскоре шар превратился во что-то вроде ворот, за которыми казаки увидели синее небо и зеленый лес, совсем не похожий на здешний.

– Чудо… – прошептал Онуфрий, продолжая креститься. – Братцы, может, это Господь открыл нам ворота к спасению?

– А если не Господь? – покачал головой Фрол. – А если это наваждение сатанинское?

– А вот я сейчас возьму в руки крест, да попытаюсь пройти через эти ворота, – ответил Онуфрий. – Ежели это наваждение, то оно пропадет.

Тем временем крики дючеров становились все ближе и ближе.

– Эх, была не была! – махнул рукой Онуфрий. – Семи смертям не бывать, а одной не миновать! Кто пойдет со мной?

Шагнуть в новый для себя мир согласились все. С крестом в руке Онуфрий, на мгновение замешкавшись, шагнул в светящиеся ворота. Вслед за ним, держа наготове пищали, шагнули казаки.

Неожиданно изумрудная арка превратилась в огненный шар. Потом он потух, и ошеломленные казаки остались одни на лесной поляне, заросшей густой травой…

* * *

Геннадий Невельской теперь днями напролет пропадал на Ладоге. Там, на одном из островков неподалеку от Сердоболя[26]26
  В XXI веке этот карельский городок называется Сортавала.


[Закрыть] была создана временная база, где русские моряки осваивали «зверя из будущего» – судно на воздушной подушке «Ирбис». Места здешние, можно сказать, были безлюдные – местные жители, в основном карелы и финны, редко появлялись на островах, располагавшихся вокруг этого городка. Но на всякий случай, дабы уберечь технику из будущего от нескромных взглядов, воды северной части Ладожского озера патрулировали баркасы с вооруженной охраной. Они тщательно осматривали все появившиеся в здешних местах рыболовные суда местных жителей и опрашивали рыбаков.

А вечерами от песчаной отмели, рыча дизелями, отходил «Ирбис» и, постепенно набирая ход, устремлялся в сторону острова Коневец. Невельской, не скрывая восторга, ощущал скорость, с которой его корабль скользил по водной поверхности. Подумать только – шестьдесят пять верст в час! Это просто уму непостижимо!

«Ирбис» мог не только пройди по мелководью, но и, выбравшись на берег, проползти по земле к месту, где он снова почувствует себя как рыба в воде. Правда, передвижение по берегу требовало немалого искусства и умения, чему Невельского и обучали на Ладоге наставники из будущего. Лихому марсофлотцу, коим по праву считал себя Геннадий Иванович, поначалу было трудно разобраться в системе управления этим необычным кораблем. Легче было выучить названия каждой снасти и реи, чем порядок действия приборами управления. Но Невельской был хорошим учеником и уже мог управлять «Ирбисом» во время движения по спокойной водной глади.

Днем Геннадий Иванович знакомился с будущими своими спутниками. Он знал, что в экспедиции должны участвовать люди, которым можно было бы полностью доверять. Механиков и специалистов по эксплуатации судовых систем ему прислали из XXI века. Охранников и переводчиков с русского на языки тех народов, с коими им придется встретиться во время картографирования устья Амура, ему прислали из канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири, Николая Николаевича Муравьева. Время поджимало – лето уже началось, и пора было приступать к исследованиям реки, которая открыла бы русским дорогу на Дальний Восток.

По ходу дела, когда выдавалась свободная минутка, Невельской тщательно штудировал информацию об армии империи Цин. В инструкции, полученной им от государя, от него требовали ни в коем случае самому не начинать боевые действия с войсками богдыхана. В то же время следовало помнить о том, что инициаторами подобных действий могли быть и китайцы. И потому Невельскому, как главе экспедиции, следовало знать, с кем он будет иметь дело.

Армия империи Цин до начала войны с британцами[27]27
  Первая опиумная война началась в 1839 году.


[Закрыть] почти полтораста лет не воевала с серьезным противником. Стычки на окраинах империи с племенами, не желавшими подчиняться китайцам, или подавление крестьянских мятежей не могли считаться серьезной войной, в ходе которой проверяется умение своих солдат сражаться и пользоваться современным оружием.

Армия богдыхана по традиции состояла из восьми маньчжурских, восьми монгольских и восьми китайских «дивизий», сведенных в восемь корпусов-«знамен». Помимо этой «восьмизнаменной» армии, которая считалась гвардией империи Цин, существовали еще местные гарнизонные и охранные части, набранные из китайцев. Они носили название «войска зеленого знамени» и по своим боевым качествам значительно уступали «восьмизнаменцам».

Китайская армия была многочисленна – она достигала миллиона человек, но боеспособность ее оставляла желать лучшего.

Самыми элитными из восьми «знаменных корпусов» считался корпус «Желтого с красной каймой знамени», потому что в его списках числился сам император и члены императорской фамилии. Невельской с удивлением узнал, что в этот корпус в качестве особого подразделения входила рота «ниру», состоящая из потомков русских казаков, взятых в плен маньчжурами во время осады Албазина в 1685 году.

Геннадий Иванович вдоволь похохотал над униформой так называемой «Ху-цянь-ин» – особой «тигровой» роты, в которую включались лучшие стрелки из лука. Они носили одежду желтого цвета, испещренную черными полосами. Для полного сходства с тиграми солдаты этой роты навешивали длинные хвосты, на лицо надевали маски, напоминающие тигриные морды. Цинские военачальники на полном серьезе считали, что эта рота могла обращать в бегство вражескую кавалерию, ведь лошади смертельно боялись тигров.

Личный состав императорской армии получал неплохое довольствие: рядовому части, дислоцированной в Пекине, выплачивали четыре ляна серебра[28]28
  Один лян – примерно 31,25 г.


[Закрыть] в месяц, артиллеристу платили три ляна, рядовым в провинции – полтора ляна. Кроме того, каждый «восьмизнаменный» рядовой и унтер-офицер получал по двадцать два мешка риса в год.

Офицер «восьмизнаменного» войска, в зависимости от чина, получал из императорской казны от сорока пяти до восьмидесяти лян серебра в месяц и несколько десятков мешков риса в год.

Самыми обделенными считались солдаты «зеленых знамен» – они получали в месяц от одного до полутора лян серебра и всего три с половиной мешка риса в год. Один лян в первой половине XIX века примерно равнялся двум российским серебряным рублям. Получалось, что денежное содержание китайских солдат было даже выше, чем русских. Только все это было в теории. На практике же, с учетом казнокрадства высших чинов армии империи Цин, китайские солдаты зачастую оставались голодными и вели полунищенское существование.

Конечно, миллион солдат – это впечатляет. Но на деле китайская армия была практически небоеспособна. Ее оружие, тактика застряли на уровне европейских мушкетеров времен Тридцатилетней войны. Потому-то британские солдаты, высадившиеся на юге Китая, с необычайной легкостью громили многократно превосходящие их по численности «зеленые» и прочие знамена империи Цин.

Невельской отложил в сторону записки о состоянии китайской армии и задумался. Нет, надо срочно брать под свой контроль судоходство по Амуру. Иначе англичане, а может, и другие европейцы, построят там свои укрепления, и России будет надолго, если не навсегда, перекрыт путь на Дальний Восток. А этого не должно быть…

* * *

«Да, видно, умаялись мужики…» – подумал майор Мальцев, рассматривая в бинокль становище казаков. Костер уже едва тлел, рядом с ним на земле стоял пустой котелок. Трое из гостей из прошлого крепко спали на земле. Еще один, который старательно изображал караульного, сидел на пригорке, опершись на мушкет, и откровенно кемарил. Время от времени он просыпался, окидывал округу мутным взглядом и снова начинал дремать.

«С таким несением гарнизонной и караульной службы их повязать не составит большого труда», – подумал майор. Он жестом подозвал Никифора Волкова и шепотом разъяснил ему, что следует сделать и как. Тот кивнул:

– Все будет в лучшем виде, никто из них и пикнуть не успеет.

– Только ты, Никифор, не забывай – это не мышки безобидные, которые могут жалобно пищать. По виду – это хлопцы, которым довелось немало повоевать. И если они вас заметят первыми, то могут сдуру и пальнуть из своих фузей. А дырки от таких ружей такие, что кулак пролезет.

– Обижаете, Роман Викторович, зря вы нас учили? Да и мы тоже не за печкой найденные.

– Ну, смотри, Никифор. Я тебя хорошо знаю, а ворчу так, для порядка. В общем, действуй.

Казачки и в самом деле не подкачали. Четыре бородача у костра и дернуться не успели, как были обезоружены и надежно связаны. Правда, от резкого движения у старшего открылась рана на руке.

Подошедший к костру Мальцев покачал головой и велел Никифору перевязать раненого. Услышав русскую речь, пленные немного успокоились и перестали дергаться и матерно ругаться.

– Вы никак русские? – спросил раненый. – Хотя одеты не по-нашему, да и кличут они тебя майором. Видимо, вы из иноземцев, которые служат у воеводы Афанасия Пашкова.

– Воевода Пашков… – Мальцев напряг память. «Что-то знакомое. Ага, это не тот ли Пашков, про которого писал в своем „Житие“ протопоп Аввакум Петров. Только этот воевода должен сидеть в Нерчинске. Как его сюда черти занесли?»

– А тебя-то как звать-величать, – спросил Роман у раненого казака. – И как вы попали в Калифорнию – слыхал про такую землицу за морем-окияном?

– Про сию вашу Кали… – как там ее – не слыхал, врать не буду, – покачал головой пожилой казак. – А как попал – сам ума не приложу. Мы бились с богдойскими людьми на Амур-реке. Бились крепко, только их было больше, и они побили нас. Кто из моих людишек сгинул, кого в полон взяли. А мы вот ушли от них. Не иначе как ангел господень открыл нам ворота в эту землицу. Мы вошли, и тут ворота захлопнулись… Зовут же меня Онуфрий Степанов. Люди дали мне прозвище Кузнец, потому что мне знакомо кузнечное дело. Да и мастерить я умею. Плыл же я с речной ратью навстречь воеводе Пашкову. Только у Корчеевской луки встретили нас корабли богдойские.

– Корчеевская лука? Амур? Корабли богдойские? – теперь наступило время удивляться Мальцеву. – А ты – Онуфрий Кузнец? Выходит, вы из одна тысяча шестьсот пятьдесят восьмого года… – увидев недоуменный взгляд стрельца, майор напряг память и пояснил: – Это от Рождества Христова. А от сотворения мира – семь тысяч сто шестьдесят шестой.

– Все так, – кивнул Онуфрий. – Знаю, что у вас, иноземцев, счет годам идет по-другому – не от Сотворения мира, а от Рождества Христова. Выходит, вы не воеводе Пашкову служите? А кому тогда?

– Да нет, – Роман успокоил старого вояку. – Не иноземцы мы и служим царю русскому, православному. Только хочу вам сказать, что занесло вас далеко от Амура-реки. И время сейчас совсем другое. Только негоже так с вами беседовать. Вы теперь у нас в гостях, а гостей хозяева не держат связанными по рукам и ногам. Сейчас мы посадим вас на подводы и отвезем в нашу крепостицу, именуемую крепостью Росс. Там вы отдохнете, отоспитесь, наедитесь, а потом поговорите с нашим воеводой. Зовут его Виктором Сергеевым. Чин у него немалый, считай, что генеральский. У вас такой генерал пока один – четыре года назад под Смоленском царь Алексей Михайлович пожаловал этим чином полковника Авраамия Лесли. Слыхал про такого?

– Слыхал, – ответил Онуфрий. – У нас был стрелец, который был с этим Лесли под Смоленском. Ох, и крови там пролилось православной… Но город мы все же взяли.

– Так вот, наш воевода и решит, что с вами делать. Кто захочет назад на Русь попасть, того он отправит с первой оказией домой. А если найдутся желающие здесь послужить царю-батюшке, то пусть служат. Ну, это уж вы сами решите промеж собой…

– Хорошо, майор, – кивнул Онуфрий. – А вера ваша какая? Мы за свою православную стояли горой и будем стоять. Церковь-то у вас есть?

– Все есть, Онуфрий, и церковь, и батюшка. Можете потом сходить, исповедоваться, причаститься. Вы с нашими казаками потолкуйте – они вам расскажут про наше житие-бытие. Только давайте, собирайтесь побыстрее. Дорога не ближняя, да и тебя, Онуфрий, надо перевязать как следует. Есть у нас лекарь умелый, у него все раненые и больные выздоравливают.

Роман проследил за тем, как казаков усадили на прибывшие из крепости Росс подводы, убедился, что каждый из них будет под надежным наблюдением – охраной (как хочешь это назови) своих казаков, после чего отошел в сторону и обо всем сообщил по рации с нетерпением ожидавшему от них известий Виктору Сергееву.

– Ох, Роман, – вздохнул тот, – чувствую, что это не последний сюрприз, который нас ожидает. Ну, да ладно, будь что будет. Ждем вас с нетерпением…

* * *

– Знаешь, Иваныч, а я ведь предполагал нечто подобное, – заявил Щукин Сергееву. – Ну не могло быть такого, что только Антоха додумался до создания машины, с помощью которой можно путешествовать во времени и в пространстве. Логично, что наши потомки могут запросто пользоваться подобными девайсами.

– Но, как мне сообщил Шурик Шумилин, – ответил Сергеев, – происшествие с казаками Онуфрия Степанова – это чисто технический косяк. Ведь и через сотню с лишним лет могут случиться сбои в работе техники.

– Может, косяк, а может, и нет, – Щукин криво ухмыльнулся. – А ты не допускаешь, что наши потомки таким вот способом пытаются отправить нас туда, куда им нужно. Ведь, как сказал человек-невидимка по имени Фредди, их мудрецы решили провести эксперимент, где подопытными крысками должны быть мы.

– Ну не над нами, а нашими друзьями из девятнадцатого века… Хотя Фредди энд компани должны понимать, что мы своих близких из числа предков не бросим. Вон, Колька мой женат на дочери царя Николая, да и я сам…

Тут Сергеев закашлялся и покраснел. Щукин, впрочем, не обратил на это никакого внимания. Ведь и его дочурка собралась замуж за майора Соколова, который отнюдь не человек из века двадцать первого.

– Иваныч, а ты не против, если я потолкую по душам с этим самым Онуфрием? Уж очень любопытная он личность.

– Нет, не против. Я и сам хотел тебе предложить поближе с ним познакомиться. Кстати, ты не хотел бы перекусить? А то всю вашу веселую компанию спешно выдернули из индейского селения, не дав вам даже позавтракать.

– Не отказался бы. Тем более что твоя хозяйка неплохо готовит. А моих орлов тоже не забудь накормить. Когда человек сыт, то и мыслит он позитивно. А это важно, когда тебе нужно завоевать его доверие…

* * *

Трое сидели за обеденным столом, степенно ели, ведя беседу о серьезных вещах. Олег рассказал о своем путешествии на индейские территории, о беспределе американских охотников за скальпами и золотом. Сергеев, которому было все это хорошо известно, лишь вздыхал и качал головой. А для Онуфрия рассказы о поголовном истреблении индейцев, невзирая на возраст и пол, были в новинку.

– Да разве могут люди так поступать! – воскликнул он. – Это звери дикие… Таких надо убивать без всякой жалости.

– Вот этим мы и занимались, – ответил Щукин. – Каждый такой живодер получил то, что заслужил. Только боюсь, что на их место придут другие, которые окажутся ничем не лучше убитых нами.

Онуфрий крякнул, снова взял ложку и начал хлебать уху, которую приготовила для них хозяйственная донья Исабель.

– Олег, тебе надо срочно отправиться в столицу. Государь хочет переговорить с тобой о наших делах, с учетом увиденного тобой. Надо быть готовым к попыткам американцев отобрать у нас Калифорнию.

– Это что ж, ты, воевода, вот так запросто можешь попасть к царю? – удивился Онуфрий.

– Могу, – кивнул Щукин, отодвигая на край стола пустую миску и придвигая тарелку с жареным мясом. – Вот отдохнем здесь у уважаемого Виктора Ивановича и махнем в Петербург.

– А где этот самый Петербург? – поинтересовался Онуфрий. – И разве стольный город царя-батюшки не Москва?

– Петербург, Онуфрий – новая столица России. Построил ее на берегах Невы царь Петр Алексеевич. А Москва осталась второй столицей, в ней венчают на царствие царей.

– Чудно как-то, – покачал головой Онуфрий. – Вроде вы люди русские, а вроде и не совсем. Вижу, что православные – вон, на стенке у вас иконы с лампадами, а в крепости церковь имеется. А вот за стол вы сели, лоб не перекрестив и молитву не прочитав. Непорядок это…

– Ты прав, Онуфрий, – вздохнул Сергеев. – Мы православные, но часто забываем делать то, что положено. Но Господь милостив и простит нам грехи наши.

– Это так, – согласился Онуфрий. – Только непонятного в вас много. Вроде вы царю служите, но зовут его Николаем. А у нас правит государь Алексей Михайлович. Как такое может быть?

– Может, Онуфрий, может, – улыбнулся Щукин. – Сын Алексея Михайловича, царь Петр, и основал новую столицу на Неве. А его праправнук Николай Павлович правит в России сейчас.

Онуфрий от удивления открыл рот, потом перекрестился.

– Да как же такое может быть?! – воскликнул он. – И какой на дворе год?!

– Год сейчас на дворе 1842 от Рождества Христова, или 7350 от Сотворения мира, – ответил Сергеев. – А как ты, Онуфрий, со своими товарищами оказался в нашем времени – тайна сия велика еси.

Онуфрий все никак не мог прийти в себя.

– А нет ли во всем этом чародейства какого? – пробормотал он. – Ты, воевода, поцелуй крест. Он у меня не простой – в нем частица мощей Пантелеймона Целителя. Мне его привезли с монастыря на святой горе Афон.

Щукин встал из-за стола и приложился губами к почерневшему от времени серебряному кресту, висевшему на кожаном шнурке на груди Онуфрия.

– Видишь, ничего со мной не случилось – ни рога, ни хвост не выросли, – усмехнулся Олег.

– Значит, все, что ты сказал мне – чистая правда! – ахнул Онуфрий. – Как же нам жить-то?

– Правда, Онуфрий, чистая правда, – ответил Щукин. – А как жить дальше – можешь спросить у самого государя Николая Павловича. Я могу взять тебя с собой в Петербург. Только, чур, ничему не удивляйся, а если захочешь чего – спроси сперва у меня. Договорились?

– Договорились, – кивнул Онуфрий. – Так тому и быть. Эх, где наша не пропадала.

– Только ты, Онуфрий, товарищам своим пока ничего не рассказывай, – произнес Сергеев. – Придет время – они все узнают.

– Обещаю, – немного помявшись, произнес Онуфрий Степанов. – Только вы тут их не обижайте – они хорошо послужили царю Алексею Михайловичу. Думаю, что они еще послужат его потомкам…

* * *

Казачий десятник Фрол Сбитнев, наблюдая за жизнью людей в русской крепостице на берегу Великого моря, только диву давался. Нет, здесь было все, как и везде – правил землицей этой воевода Виктор Сергеев, а сторожевую службу несли казаки Славянского казачьего войска.

Войско это было наполовину русское, наполовину состояло из инородцев. Это для Фрола не было удивительным – в Сибири в казачьих ватагах тоже можно было увидеть людей самого разного роду-племени. Были тут и пленные литвины и ляхи, которых царь-батюшка поверстал в казаки и отправил нести государеву службу на самый край земли Русской. Были и местные крещеные инородцы, которые давали присягу государю и исправно служили ему.

Здешние казаки, однако, не были похожи на тех, привычных Фролу. Говорили они по-русски, только Фрол и его товарищи, с которыми он спасся после того, как их дощаники пожгли богдойские ратные люди, не всегда их понимал. Да и одеты они были в непривычную для Фрола одежду. Про оружие же и говорить нечего. Таких пищалей не видел раньше даже Онуфрий Кузнец, а он в них знал толк. Атаманом же казаков был здоровенный детина, звали которого Яков Бакланов. Силищи он был неимоверной – саблей своей он мог развалить человека на полтеи[29]29
  Пополам.


[Закрыть]. Правда, Фрол этого своими глазами не видел, но здешние казаки божились, что рассказы о богатырской силе их атамана – истинная правда.

Помимо казаков, местному воеводе служили здешние инородцы, коих называли индейцами. Жители крепости Росс старались их не обижать, насильно не крестили, хотя среди индейцев было немало православных. Крещеные ходили в церковь Пресвятой Троицы, находившейся в крепости, а те, кто оставался в язычестве, поклонялись своим небесным и подземным богам.

Русские учили индейских ребятишек счету и письму, а русские врачи лечили инородцев, причем они излечивали их от таких болезней, какие везде считались неизлечимыми. Инородцы же платили русским верной службой, были их глазами и ушами.

«Эх, – подумал Фрол, – если бы Ерофей Хабаров да Онуфрий Кузнец не были бы так жестоки к объясаченным ими народцам, то дючеры и дауры не стали бы помогать богдойским людям, и мы победили бы супостата в том сражении на Амур-реке. А ведь все жадность проклятая… Ну, сдали бы те соболей да лис чуть поменьше – ничего бы страшного не случилось. Только что теперь о том говорить…»

Онуфрий Степанов недавно отправился в далекий Петербург, новую столицу государства Российского. Фрол слышал о крепости Канцы на реке Неве[30]30
  Так русские называли Ниеншанц.


[Закрыть] в Ингерманландии, которую в недавнюю войну со свеями захватили русские. Вот якобы на том самом месте сын государя Алексей Михайловича и построит город Санкт-Петербург. Как такое возможно-то – знать о том, что еще не произошло?

Онуфрий не стал ничего объяснять, обещав рассказать своим казакам после возвращения из этого самого Петербурга.

– Не знаю, братцы, так оно или не так, – сказал Онуфрий, – но пока я не увижу все своими глазами, в рассказы здешних людей не поверю. Так что ждите меня, смотрите побольше и слушайте. Авось вам это потом пригодится.

Фрол видел, как Онуфрий вместе с воеводой Щукиным, его дочерью и другими местными людьми шагнули в сверкающие ворота, невесть откуда появившиеся в чистом поле. Потом эти ворота исчезли вместе с людьми.

А Фрол со своим другом Семкой Вороновым, рассуждая о чуде дивном, зашагали в крепость. Там их уже ждал здешний атаман Яков Бакланов.

– Вот что, хлопцы, – сказал он, – принуждать я вас не буду, но если вы будете с моими казаками нести службу и стеречь землицу эту от тех, кто хочет прибрать ее к рукам, то я вам скажу большое спасибо. Людей у меня не так уж и много, потому мне приходится часто посылать их в дозоры на рубежи государства Российского. Наш начальник, Виктор Иванович Сергеев, дай Бог ему здоровья, делает все, чтобы укрепить эти рубежи. Многие местные знатные люди готовы перейти под руку царя нашего Николая Павловича. Ведь на их земли нападают разбойники разные, которые не щадят ни старого, ни малого. Они жгут становища индейские, творя при этом такое, что даже зверь дикий не сделает. Мы защищаем индейцев, хотя те и не православные. Пусть у них нет креста на груди, и верят они в своих языческих божков, но они все же блюдут заветы, которые дал нам Спаситель. А нападающие на них душегубы, хотя и считают себя христианами, по делам их совсем не христиане.