Текст книги "Королевская гора и восемь рассказов"

Во втором действии было тайное свидание с Мартой, раскрасневшаяся Вероника распахивала черный плащ, она соблазняла короля. Аврутин сумел перебороть свои страхи и сомнения, он забыл про зал, про сцену. Гримеры постарались, и перед ним была прусская красавица, полноту которой скрывал ее плащ. Он говорил страстно и в то же время спокойно, но в конце действия забыл слова и суфлер безнадежно шипел из своей будки, Аврутин его не слушал. Все спасла Вероника, она повлекла его за собой в глубину сцены, обняла его и сказала шёпотом, то, что ему следовало уже вслух для всех произнести. Действие закончилось, никаких свистков не было, были даже пусть не очень звучные, но все же аплодисменты.

В третьем действии особой игры артистам не требовалось, пространство сцены заполнили сражающиеся воины, красные блики света изображали пожары, горели хижины пруссов, звон мечей перекрывал голоса. Апофеозом всего, тем ключевым моментом ради которого и строилось все действие, стала закладка крепости на горе, которую потом назовут королевской, а город, разрастающийся возле крепости, будет называться Кёнигсберг – то есть Королевская гора.

Язычники разбиты, их вожди стоят на коленях перед королем. Они ползут к нему. Встаньте, приказывает им Оттокар —Аврутин, встаньте и идите, идите и уверуйте в Христа, я буду вашим крестным отцом. Истинный и единый Господь не оставит вас. Пруссы хором воздают хвалу Оттокару. Выходят на сцену маркграфы и знатные рыцари. Звенит колокол. Наступает самый торжественный момент, священники освящают землю, на которой будет стоять город. Вождям язычников возвращают мечи. Они клянутся в верности королю Оттокару. На заднике возникает старинная крепость, ее заливает красный свет, это в пожарах гибнет и возрождается город. Сверху льется губительный напалм, рушатся башни и снова возникает уже другой город, город будущего, он словно птица Феникс не сгорает, а становится все величавее. И тут же на этом фоне слова Оттокара-Аврутина приобретают пророческий оттенок, это уже не текст пьесы, хотя и близкое к тому, что сочинил Мирский, но более глубокое, идущее изнутри.

Аврутин поднял над головой крест, распахнул плащ и начал, сперва почти неслышно, но все более возбуждаясь от собственных слов и повышая голос: Город на Королевской горе, да пребудет он вечно, здесь на берегах полноводного Прегеля раскинутся дворцы и отразятся в его водах. Река несет свои воды в залив, два залива открывают путь в море, береговые воды, полные рыбы, и песчаные берега, скрывающие солнечный камень – янтарь, Богом нашим дарованное богатство. Множество удобных бухт и два залива рождены самой природой, здесь в этих бухтах будет стоянка для кораблей, здесь будут их строить и оснащать для далеких плаваний. Никогда не позволяйте закрывать ваши верфи и продавать за бесценок ваши корабли! Снаряжайте их в дальние моря, но не забывайте о водах вблизи вас. В заливах здесь всегда будут ловить рыбу, будут здесь водиться и осетры, и лососи. И будут всегда сыты люди. Здесь будет обитель для многих народов, от вас зависит, будет ли процветать этот город или погибнет в огне. Аврутин вышел на авансцену, теперь он обращался, как учил Рональд, непосредственно к залу, но говорил совсем не то, что было положено по тексту: Город ваш словно птица Феникс возрождаться будет после огненных бурь и шквалов! Не дайте злодеям и олигархам растаскивать то, что нажито веками, не забывайте прошлого и не отрекайтесь от него. Живите по зову сердца, живите не по лжи! Бойтесь лжепророков. Придут и будут соблазнять вас мамоною, будут золотом смущать и обещать райские кущи, не верьте лжецам, и сами не пытайтесь властвовать над себе подобными. И если допустите разрушение, то не опускайте рук, а вновь воссоздавайте разрушенное. И тогда придет к городу слава, и станет он известен всем языкам и народам, и тогда устремятся сюда люди праведные, словно в святой град Иерусалим. Будет здесь место для мирной торговли и согревающих душу песен. И прославится город в мире, и не прервется дорога тех, кто захочет своими глазами увидеть, как торжествуют музы и справедливость. Будьте же достойными и гостеприимными хозяевами…

Занавес прервал его страстный монолог, и наступила тишина, наступил тот момент истины, когда ждешь – свершился ли твой звездный час или подступил час провала. И для Аврутина эти мгновения показались слишком длительными, но это были всего лишь мгновения. И зал разразился громом аплодисментов. Это была просто буря оваций. И занавес взметался и опускался, и Рональд подталкивал своих артистов на поклоны, а публика все не хотела расходиться, и букеты цветов падали на сцену. И кричали браво, и даже было это браво непосредственно ему. Браво Оттокару!

Аврутину пожимали руки артисты, обнимали женщины, прорвался на сцену Семеныч, респектабельный при галстуке с набриолиненной прической, старался зычным своим голосом перекричать всех. Вилор, Вилор! – повторял он имя своего нерадивого сборщика. – Это было просто потрясающе! Ты помог нам всем! Пусть осознают разрушители и разорители на что они покушаются! Спасем город от разорения! Мы создадим свой театр, свою агитбригаду! Будем выступать здесь везде, ты артист, тебе все поверят! Аврутин с трудом освободился из объятий Семеныча. Обещай, не отступал тот, обещай вместе быть с нами! – не успокаивался Семеныч. Директор местного театра обнимал Рональда, потом кинулся с объятиями к Аврутину Аврутин с трудом протиснулся в свою артистическую комнату, Рональд вошел вслед за ним. Рональд был доволен, он был переполнен радостью.:. Я же тебе говорил, главное найти контакт со зрителем. Тебе это удалось, как бы сказал Мирский, ты одолел свою королевскую гору. Ты вещал со сцены то, что народ хотел услышать. Конечно, все это далеко от образа короля Оттокара, это был жестокий правитель, ему никакого дела не было до будущего заложенного им города, но артисты и театр и существуют для того, чтоб исправлять мир. Твоя импровизация была на высоте. Хорошо, что сейчас нет всяческих цензурных комитетов и приемных комиссий, и предварительных сдач спектаклей. Иначе нам бы не поздоровилось. Я понимаю, сейчас надо бы обмыть твой успех, но завтра опять спектакль, каждый спектакль как премьера, повторятся нам не дано, продумай, о чем будешь вещать, и все же мой друг – не советую так далеко уходить от текста.

Но следующего спектакля не было. Аврутин, приехавший задолго до начала, сразу понял, что случилось нечто непоправимое. Никто ничего толком не знал. Передавали друг другу слухи, которые были совершенно разные. Все ждали Рональда, но маэстро не появлялся. Аврутин ушел в свою гримерную, не хотелось никого видеть, он решил, что сам является главной причиной, что вскрылся обман, что публика, узнав, что Маницкого заменил неизвестный артист, сдала билеты.

Расстроенного и подавленного отыскал его Рональд. Режиссер был совершенно не угнетен происшедшим. Уверенность в своей правоте он попытался передать Аврутину:

– Ты думаешь, что спектакль прикрыли, потому что мы ввели людей в обман, заменив тобой Маницкго? Вовсе и нет. Какое дело публике до Маницкого. Это в Москве мы сделали из него короля! В других городах это имя не так уж знаменито! Ты думаешь, что все это из-за твоей импровизации. Вовсе нет! Она была прекрасна! И мы повторим ее в столице. Я зачисляю тебя в штат! Пойми, у тебя был звездный час! Может быть, человек рождается для одного такого часа! Ради такого часа стоит жить! И я не хочу, чтобы это был только час! Я хочу, чтобы таких часов у тебя было много!

Аврутин молчал, если все это так, в чем же причина, кто встал на пути спектакля. Возможно, власти города запретили? – спросил он.

Не смеши! – воскликнул Рональд, – Я сам не пошел на компромисс. Я ничего не буду менять, это меня никакой общественный совет не заставит! Конечно, в городе есть и мракобесы, их ничто уже не исправит, будут строчить доносы, не без этого, меня это не смущает…

Все-таки, догадался Аврутин, это именно его монолог подвел всю труппу. Рональд просто не хочет его расстраивать. Моя ошибка, продолжал Рональд, надо было сначала в Москве этот спектакль обкатать, получить одобрение, какую-нибудь премию там, в столице, а потом уже везти сюда. Мы ещё увидим небо в алмазах! Собирайся в дорогу Вилор!

Утром через два дня провожали артистов большой толпой, аплодировали, просили еще раз приехать на гастроли, дарили букеты цветов. Аврутин с трудом протиснулся через толпу. Они обнялись с Рональдом, ни слова упрека не услышал Аврутин. Объявили об отправлении, проводница уже была готова закрыть двери, когда Рональд одним прыжком вскочил на подножку и оттуда уже кричал что-то, тонувшее в общем гуле, но можно было только разобрать: жди вызова, жди вызова…

Муравьиный взлёт

Звездный ливень ночью обрушился на землю. Пролился метеорный дождь под названием Леониды. Остатки хвоста кометы извергли из себя мелкие камни и частицы льда. Несколько тысяч падающих звезд можно было увидеть в одно мгновение. Можно было бы… Если бы не облака. Темные тяжелые тучи застлали ноябрьское небо Готланда. Лишь над собором Святой Марии был небольшой просвет, и когда колокола пробили пять часов, небо в этом просвете осветилось каким-то дальним призрачным блеском. Или это просто показалось профессору Бартеньеву, приехавшему на конференцию и тоскующему в ожидании её начала и не очень уверенного в том, что приедет Алина.

Многое у человека происходит не в реальной жизни, а в мыслях и снах. Скорее всего, он выдумал этот блеск, как когда-то сначала выдумал, а потом уверил себя, что действительно видел, как догоняет самку блестящий в небе рой крылатых самцов – муравьев. Он профессор мирмеколог, посвятивший всю жизнь изучению муравьев, был лишен самого главного зрелища, хотя и более кого-либо другого знал в деталях, как все это происходит…

Он так и не заснул в эту ночь и долго смотрел на невидимое море, мерно ворочающее валы и стынущее под осенним ветром. В этой тьме неожиданно повисли то ли в море, то ли в воздухе огни. Это был первый утренний паром. Таким же паромом прибыл сюда и он. И долго плутал по ночному ганзейскому городу. Ему сказали, что отель расположен неподалеку от пристани. И он уходил от берега и возвращался к нему, совершенно потеряв ориентиры. Серые остатки крепостных стен окружали дома с когтистыми красными крышами. Улочки были узкие и пустынные. Он сразу почувствовал, что попал в другое столетие, словно машина времени перенесла его сюда. Уже днем, когда он устроился в небольшой комнате и после этого пошел в город, он увидел, что все расстояния здесь маленькие и все словно сделано для игр, для рыцарских турниров и маскарадов. И лишь бережно охраняемые останки соборов, словно гигантские зубья, поднимающиеся из земли, говорили о прошлом величии. И еще был этот самый большой и восстановленный собор Святой Марии, стоящий прямо перед его окнами. Три башни из дерева, почерневшего от времени, казались металлическими, и в узкие бойницы, смотрела на него, профессора, сама непорочная дева, вырезанная из ствола дерева…

И Бартеньев подумал, что если Алина решится приехать, и если она действительно приедет из-за него, придется зашторивать окна. Темная штора с каким-то рычагом висела у потолка, но действия этого рычага не поддавались разгадке. Что хочет от него Алина, что ждет, он не знал. Понимал, что все сделает, стоит ей только прикоснуться и протянуть: «Па – а – пик!» Возможно, все дело в ее диссертации, а может быть, она просто желает увидеть остров и старинный ганзейский город.

В городе этом много загадок. Руны, это вроде бы интересовало ее. Даже не сами руны, а техника исполнения, выбор камня, его обработка. Конечно, он все это ей покажет, будь она чуть понежней – получила бы все, что хотела. Она порой откровенно практична. Иногда ее кукольное лицо кажется маской, но в глазах ее можно утонуть – они как море, в свете солнца всегда меняющее цвет…

Он хотел, чтобы к ее приезду погода стала солнечной… Но его желания не осуществились. Два дня шел дождь, потом он стал снегом, и трава вокруг отеля начала седеть, а море, поглощая белые крупинки, становилось свинцовым. Волны были редкими, но мощными. В такую погоду могут вообще не ходить паромы. Конференция начиналась через четыре дня, и Бартеньев в полном одиночестве с непокрытой головой и без зонтика каждое утро быстрыми шагами мерил каменные дорожки, проложенные вдоль моря.

Он давно привык к одиночеству, оно было естественным его состоянием даже тогда, когда у него была семья. Он жил внутри некоей оболочки, не позволяя никому заглянуть внутрь этой преграды. Он знал, что в жизни надо уметь жертвовать всем ради того главного, для чего дана тебе жизнь. Он стал мирмекологом. Муравьи, как опыт отвергнутой цивилизации, – вот была его тема. У них он хотел узнать тайну самопожертвования и определить формулами их движения. Он верил, что изучая муравейники, поможет людям не совершать ошибок. Сам же он всю жизнь ошибался. И давно пора было ему покинуть этот мир. У муравьев самцы после спаривания погибают. Летний брачный полет в последнее голубое небо. У него тоже был полет. И он выжил. Все получилось наоборот, рождение дочки стало смертью для матери. Он назвал дочку именем жены – Евгения. Хотелось заполнить пустоту. Воспитатель из него не получился. Если бы дочь узнала про Алину, то громко бы расхохоталась. Но дочь слишком далеко, дочь за океаном…

Конференцию финансировали шведы, в стране, где жил Бартеньев, было не до муравьев. Она, эта страна, сама поначалу уподобилась огромному муравейнику, захваченному красными муравьями, которые уничтожали и желтых, и черных муравьев, и всех, носящих не красные одежды. Сейчас, когда опомнились, – и самого муравейника нету в помине, надо снова его строить… Рабочие же муравьи истреблены. Об этом и проговорил Бартеньев весь вечер с тоже приехавшим на семинар пауковедом из Эстонии Рудольфом. Естественно, выпили немного, немного повздорили, потом помирились. Рудольф ничего не хотел принимать всерьез. Он и в свои работы не верил. «Все наши, брат, исследования, – говорил он, – как и вся история учат тому, что они ничему не учат! Что же нам, на пауков оглядываться! Сидеть и ждать добычу! И за что их природа одарила? Шесть пар ног! А у самцов на концах второй пары ног членики! Вот бы нам с тобой, старина, по два члена!» Рудольф был незлоблив, встряхивал рыжей бородой и постоянно тер лоб. Его поток слов прервала владелица отеля, сухопарая высокая шведка. Принесла свой мобильник и что-то быстро-быстро стала говорить. Бартеньев понял, что звонят ему. Поблагодарил, взял мобильник, услышал голос Алины, разобрал, что она взяла билет на паром, и на этом разговор прервался. Он расстроился, и тогда Рудольф предложил связаться с Алиной по электронной почте. Все вышло очень быстро. В бюро отеля они отбили на компьютере письмо и почти тотчас же пришел ответ. Видно, Алина там, в Стокгольме, сидела у своего миниатюрного переносного компьютера и ждала. Паром ее прибывал через день, поздно ночью. Сразу возникало много проблем. Надо было снять для нее заранее номер, надо было ночью не проспать приход парома. И неожиданно Рудольф взялся активно помогать во всем и быстро договорился с хозяйкой отеля, и обещал ночью разбудить и даже вместе пойти встречать. Чужой город, сказал Рудольф, все-таки ночь. Здесь ночью спокойнее, чем у нас днем, ответил ему Бартеньев и все же поблагодарил. Конечно, ночью вдвоем надежнее. Рудольф немного знал шведский, и в этом было его большое преимущество.

Перед приездом Алины надо было выспаться, надо было быть в форме. Бартеньев рано лег и уснуть смог лишь часа в четыре, когда уже начало светать. Колокола пробили четыре раза – это он услышал уже сквозь полусон и увидел, как купола собора превращаются в купола муравейников. И по одному из куполов металось множество муравьев. Он сразу понял, что муравьи собираются делать новый муравейник – пришла пора отселять молодых самок. И на одной из дорожек, ведущей от старого муравейника уже собрались рабочие муравьи, стояли, как шабашники, ожидая, куда пошлют, и недовольно шевелили усиками. В это время на куполе появились несколько самок, вокруг них сразу засновали прихлебатели – рабочие муравьи, еще только собиравшиеся на стройку. И эти муравьи стали облизывать самок, облизывали медленно, словно пытаясь продлить удовольствие. А там, вдали уже дергались в траве муравьи-разведчики и о чем-то сообщали – вставали на задние ножки, раскачивались. И буквально на глазах возник из листвы холм. И муравьи-носильщики стали переносить самок в этот холм. А те, развалясь на их спинах, дрыгали ножками и вели себя явно несолидно. Рады были, что вырвались из темных гнезд, из-под надзора главной матки – царицы. Бартеньев увидел, как рабочие муравьи из свиты, с раздувшимся от жира брюшком, помыкали и разведчиками и фуражирами, да и на самок не обращали внимания. Это было прямым доказательством его теории – вот она власть пролетариата, вернее так называемого пролетариата. Кучка зажравшихся главарей управляет всеми. И муравьи добытчики – фуражиры потянулись к этим паханам, предлагают зобы, набитые патокой. Шугануть бы их сейчас, да нету сил. Бартеньев понимает, что он превратился в карлика, идет между трав, стебли колышутся над головой. И ему совсем не страшно… Он у самого тайного входа – это спуск в гнездо царицы, в обитель сладострастия. Его тянет туда, хотя он и понимает, насколько это гибельно. Теперь в руках у Бартеньева фонарь. Желтое пламя вздрагивает, едва освещая лестницу. Он спускается по ступеням. Кажется, им не будет конца. Но вот он уже видит там, внизу, опочивальня. Царица спит, ее брюшко вздрагивает во сне. Бартеньев понимает, что с царицей надо обязательно поговорить. Именно она способна раскрыть все тайны. Властвует она или стала рабыней в обществе, где правят муравьиные большевики. Такой аромат идет от постели, где она лежит. Лежит обнаженная. Он подходит ближе, светит фонариком. Господи, так ведь это Алина. Она просыпается, потягивается. Как она прекрасна. Сколько у нее сосков – упругих, коричневых. И она узнает его, Бартеньева, охает и говорит: «Ах, папик, меня накачали спермой по самые уши!» Он раскрывает рот, хочет ужаснуться, но понимает, что крика его никто не услышит, и… просыпается в холодном поту. Майка, хоть выжимай! Какой глупый сон, думает он. А потом пьет апельсиновый сок и смотрит в окно на красные островерхие крыши домов, окружающие собор, и понимает, что сон этот не так и глуп – еще раз подтверждает: опыты с мечеными муравьями были поставлены почти идеально! А что касается Алины – так она воистину царица. И самки у муравьев получают сперму один раз – и на всю жизнь, им должно хватить на рождение сотен, а то и тысяч куколок, конечно, этой спермы очень много, это все тоже научно подтверждено… Или ты ревнуешь Алину к самцам муравьев, сказал он сам себе и засмеялся…

Потом он долго стоял под душем, переключал с горячей на холодную воду, растирался мохнатым полотенцем, все старался взбодрить себя, но была во всем его теле какая-то неуверенность, какая-то вялость. После завтрака стал пересматривать свой доклад и опять остался недоволен – поймут ли, прислушаются ли к его предупреждениям. В сытой стране хорошо изображать из себя социалиста, поборника общих прав и справедливости. Социалисты и финансировали последние исследования Джекомса – известного специалиста из Ирландии, который доказал то, что им так хотелось услышать – только в общине может проявиться индивидуум. Большей чепухи не придумаешь! Бартеньев стал исправлять раздел доклада, где приводились опыты с мечеными муравьями и доказывалось их тупое подчинение служкам из свиты самки. Бартеньев писал и думал об Алине, до встречи уже оставалось всего каких-то десять часов…

Но как протянулись эти часы – будто кто-то остановил время. Остров погрузился в туман, колокола звонили беспрестанно. Из тумана вырастали стены соборов и крепостные башни, редкие машины, с трудом втискиваясь в узкие улицы, ездили с зажженными фарами. Бартеньев подумал, что в такой туман паромы не будут ходить, но опасения его были развеяны, когда сквозь пелену тумана он увидел прорисовывающийся силуэт – и множество огней. Огни эти повисли в воздухе и медленно двигались. Он открыл окно и смотрел на эти приближающиеся огни, пока их не заслонили стены собора, будто втянув в себя…

Когда стемнело, к нему зашел Рудольф и, словно угадав его настроение, сказал:

– Нечего томиться, я знаю здесь один ресторан, совсем рядом с портом, пойдем туда, сядем и будем пить пиво и ждать прихода парома с твоей пассией!

И они быстро собрались и по скользкому булыжнику спустились к морю, а потом вышли на мерцающие огни сразу нескольких баров, везде было пусто, но Рудольф уверенно шагал вперед, пока не увидел нужную вывеску – красные дрожащие буквы полукругом над входом, у порога дверей мечутся в прозрачных корзинах огоньки свечей. Удивительно, но в ресторане было много посетителей. До сих пор Бартеньев не встречал на острове ничего подобного: почти все кафе, магазины и бары стояли пустующими. Летом, Бартеньев знал это по рассказам своих коллег, остров заполнялся туристами, здесь проводились рыцарские турниры, средневековые мистерии разыгрывались на старинных площадях и трудно даже было отыскать место в баре. Но сейчас был конец ноября, и все это невозможно было даже представить…

Рудольф между тем уже объяснялся с барменом. Они улыбались друг другу. Потом появилась юркая светловолосая официантка и провела их к столику. Место было очень выгодное для обзора, были видны и те, кто сидел у стойки бара, и те, кто находился в зале. С потолка свисала необычная люстра, на щупальцах ее горели маленькие лампочки, и она равномерно кружилась, разбрасывая блики. Им принесли пиво, поставили высокие фужеры. Пиво было дорогим, но зато отменным. Они повторили заказ. Наверху над ними был еще зал, туда вели узкие лестницы, похожие на корабельные трапы. Потом они разглядели и лестницы, ведущие вниз. Рудольф спустился по одной из таких лестниц, сказал, что пошел на разведку. Возвратился сияющий: «Представляешь, внизу большой зал и сидит целая компания девиц, давай, переходим туда!» Бартеньев стал отнекиваться, мол, неудобно, что мы, молодые пацаны, чтобы бегать взад-вперед? Рудольф нахмурился. Конечно, Рудольф молод, полон сил, ему некуда девать свою энергию. Бартеньев чувствовал себя виноватым, ведь к нему едет Алина, а Рудольф обречен на одиночество. Они сидели молча. Народу в ресторане прибавлялось, пришли даже две мулатки. Рудольф уставился на них. А потом и совсем оживился, когда поднялись в их зал три девицы, довольно-таки изящные. Сели за столик, совсем рядом и закурили. Эти из нижнего зала, пояснил Рудольф. Ну, вот и не надо спускаться, ответил ему Бартеньев. И не только эти три девицы – по лестницам стали сновать молодые девицы одна за другой и одна другой краше, но ни одна не шла в сравнение с Алиной… Подходили к стойке, брали рюмки или фужеры, скользили по лестнице вверх, а некоторые выпивали здесь же за стойкой. И как ни дергался Рудольф – на его молчаливые призывы не реагировали. Наверное, подумал Бартеньев, мы кажемся им стариками, потом сказал Рудольфу: «Они еще слишком молоды, студентки еще». Рудольф ответил, что возраст не играет никакой роли, всегда можно найти свой ход, и стал рассказывать об одном американце, которому уже за семьдесят и который дал объявление в газете, что все его миллиардное состояние отойдет той, в объятиях которой он закончит свою жизнь в момент оргазма. «И что бы ты подумал, – продолжал Рудольф, – желающих у него хоть отбавляй! А умирать он не собирается…» Бартеньев засмеялся, Рудольф уставился на соседний столик, стал делать какие-то знаки девице с утиным носом, потом другой – широкобедрой блондинке. Но никто не реагировал на его призывы, никто не пересел за их столик. Рудольф снова помрачнел, выпуклые его глаза налились тоской. «Сидим здесь, затаившись, как пауки! – сказал он. – Тебе хорошо, еще пара часов и у тебя уже никаких забот!» Бартеньев понимал, что мешает Рудольфу. Кто же подсядет за столик, где расположился столь пожилой человек. Вот и мелькают мимо и мимо. Мулатки уже нашли двух высокорослых шведов – себе под стать. Обнимаются у стойки. Девицы снуют по лестницам, как муравьи из разоренного муравейника. Сколько же их здесь! Наверное, собрались со всего города…

– Пора, – сказал Рудольф – а то паром прозеваем!

Бартеньев поднялся, рассчитался с барменом и со вздохом облегчения пошел к выходу…

Несмотря на ночное время, на пристани было полно встречающих, все нетерпеливо поглядывали на часы, некоторые ходили со стаканами в руках, пили кофе. Паром прибыл ровно в час, швартовка была быстрой: все отработано, к парому выдвинулось длинное квадратное сооружение, которое и послужило трапом, и там внутри его уже шли первые пассажиры. Хотелось броситься в этот туннель, ей навстречу, ведь наверняка тащит с собой тяжелый чемодан, но никто не делал и шага к выходящим с парома, все стояли молча и ждали. И те, кому повезло, кто обнаруживал своих, не кричали радостно, как это делалось на родине Бартеньева, а степенно, не спеша обнимались и молча продолжали путь теперь уже вместе.

Алина появилась в числе последних, чемодан она катила, он был на колесиках. Красива она была до невозможности. Яркая, элегантная, в черной шляпе, делавшей ее еще более высокой. Бартеньеву показалось, что она пополнела. И когда они обнялись, и она чмокнула его в переносицу, он сказал – как я счастлив, и еще сказал – ты поправилась, Алина. «Нет, папик, – сказала она, – это на мне слишком много одежды». Он вспомнил, что Алина мерзлячка и как она всегда куталась в его халат, даже летом. «А это Рудольф, – представил он своего коллегу, – тоже приехал на конференцию». И Рудольф галантно поцеловал протянутую ручку и взял чемодан Алины. Отель был рядом, так казалось днем, ночью же идти по незнакомым улицам с Алиной было не столь удобно, и хотя они договорились с Рудольфом еще в баре, что пойдут пешком – такси здесь было слишком дорогим удовольствием – но сейчас, не сговариваясь, подошли к свободной машине и разом взялись за дверцу.

В отеле номер Алине выделили рядом с номером его, Бартеньева, это было очень удобно. Он заранее принес в этот номер еще днем термос с кофе и мандарины. Батареи попросил тоже включить заранее. И теперь, когда они вошли в этот номер, в нем было так тепло, словно здесь собирались устроить сауну. Алина сняла свою шубку, потом два свитера и опять стала той тонкой аспиранткой, которой Бартеньев в свое время помог сдать кандидатский минимум. И до чего же она молода и красива – у Бартеньева даже дух захватило, а Рудольф стоял в дверях и все смотрел на Алину, не отрываясь. И только после того, как Бартеньев несколько раз выразительно взглянул в его сторону, Рудольф стал раскланиваться. «Эти прибалты, – сказала Алина, когда дверь за Рудольфом закрылась, – они так любезны! Наверное, он тоже специалист по рунам?» – «Нет, – почему-то зло ответил Бартеньев, – он специалист по паукам!» Ее это не смутило. «Как это интересно, – протянула она и добавила, – и все же муравьи более загадочны, правда, папик?» Он приблизился к ней и, протянув руку осторожно, как слепой, дотронулся до ее груди. Она отстранилась. «Я так устала, – сказала она, – весь день эти волны, я думала, что с ума сойду, мне и сейчас кажется, что пол качается подо мной!» Он извинился и пошел к двери. «Ты договорился о переводе рун?» – спросила Алина. Он не знал, что ответить, самое странное, что он забыл об этой ее просьбе. Хорошо, хорошо, сказал он…

Чтобы ей перевели надписи, надо было найти хранительницу музея, потом переводчицу, переводчице пришлось заплатить тысячу крон, но это не смутило Бартеньева, он вот-вот должен был получить крупную сумму за монографию о муравьях, выходящую во Франции. В музее он успел побывать с утра и за завтраком сообщил Алине о том, что перевод будет скоро готов, заслужив ее обольстительную улыбку. Им пришлось расстаться до вечера, сегодня начиналась конференция, и Бартеньев никак не мог пропустить открытие; в принципе, и Алина должна быть на открытии, ведь ее приезд оплатили организаторы этой конференции, ну да ладно, решил Бартеньев, пусть занимается своими делами…

Конференция открылась с небольшими опозданием, ждали прибытия губернатора острова, обменивались новостями. Губернатор вошел в зал незаметно, был он ростом еще меньше Бартеньева, но обладал мощным голосом настоящего площадного оратора. Что он говорил, Бартеньев не разобрал, шведский он почти не знал, но вместе со всеми аплодировал. Потом выступали еще какие-то официальные лица, и Бартеньев не вслушивался в их слова, хотя теперь говорили по-английски. Он думал о том, как поведет Алину сегодня вечером в ресторан, как они будут танцевать там с ней, и никакого Рудольфа, зачем нужен третий, и сегодня вечером они останутся с Алиной вдвоем, и он никуда не уйдет и не станет слушать никакие отговорки, и силы у него найдутся, она единственная женщина, которая возбуждает его, надо только сегодня, здесь, на конференции, ни с кем не спорить, не тратить пыл понапрасну, будет еще его доклад, там он все сумеет высказать…

Так он себя уговаривал, но конечно не смог не ввязаться в спор.

Выступил профессор Форсон из Стокгольмского института, поначалу ничего особенного в его докладе не было, статистика, опыты, отдельные опыты весьма любопытные, а потом профессора потянуло на социальные проблемы и обнаружилось, что профессор страстный сподвижник коммунистов, и муравьи для него возможность еще раз доказать, как прекрасен и необходим тот тюремно-лагерный строй, который предлагал Маркс. Говорил Форсон убедительно, все факты поворачивал в свою пользу, хотя и многое просто подтасовывал. «Жареный петух тебя еще не клевал, – подумал Бартеньев, – хорошо в обеспеченной Швеции разглагольствовать об общем благе, здесь даже стоящие у власти социал-демократы никому не могут навредить, а ты пожил бы в моей стране, где совсем еще недавно считали, что социализм построен, другие бы песни заводил…»

– Эволюция муравьев продолжается, – изрекал между тем Форсон, облизывая высохшие губы кончиком языка, – они обитают на земле уже более ста миллионов лет, они сумели выдержать все катастрофы только благодаря тому, что построили общество, где главным является не забота об отдельном индивидууме, а забота о всеобщем благосостоянии, забота о выживаемости. Каждый готов принести себя в жертву в деле общей борьбы, каждый готов принести себя в жертву для общей победы. Нас сгубил индивидуализм, мы погрязли в собственном эгоизме и в своих стремлениях к роскоши, мы заменили продолжение рода поиском сладострастия. У муравьев нет собственных личинок, они заботятся обо всех, они выносят личинки на солнце и греют их в погожий день, они укрывают их в непогоду, муравьи сами являются переносчиками тепла, и в солнечный день выбегают из муравейника, чтобы постоять на освещенной поляне, нагреть свое тело и бежать в муравейник, где тело остывает и отдает тепло своему дому. И никогда муравей-фуражир не станет один есть добытую пищу, он несет ее на общий стол. И все делятся друг с другом, передают сладкий добытый сок друг другу, пасут общие стада тли, червецов, листоблошек, цикад и гусениц, и сладкое молоко и сок от них несут, в первую очередь, самкам, они заботятся о будущих поколениях, пекутся об их обучении. Разве бы допустили муравьи такое неравенство, какое видим мы в человеческом сообществе, когда одни бесятся от жира, а другие умирают от голода, когда разница между Севером и Югом достигла опасного предела. Мы, на Севере, используем все блага земли, а Юг держим во тьме и невежестве. Муравьи даже разных семейств и подвидов, я не говорю об отдельных родственных муравейниках, всегда стремятся сохранить равенство, и недалеко то время, когда цепочки муравейников плотно опоясают земной шар, и если мы не хотим погибнуть, мы должны учиться у муравьев, мы должны постигнуть их систему выживаемости, потому что сегодня именно они, а не человеческое общество, являются залогом развития цивилизации на земле. И мы могли бы быть столь же непобедимы и многочисленны, если бы коммунистическое общество победило в большинстве наших стран…