Читать книгу "Королевская гора и восемь рассказов"

Что ты, Мила, время лагерей давно прошло. Мы стали свободными людьми. Мы можем высказывать любые мысли. У нас исчезла шпиономания, успокаивал я ёё, сам не особо веря своим словам.

Ты читал, с тревогой в голосе возражала Мила, все повторяется, профессора на Дальнем Востоке арестовали и судили за шпионаж, это так страшно, ты же знаешь наши суды!

Конечно, я понимал, что во многом она права, во многом мы защищены законами только на бумаге, посадить могут каждого, кто не угоден.

Послушай, сказал я Миле, осторожно дотронувшись пальцами до ее щеки, я очень извиняюсь, что разбудил тебя, если честно признаться – я думал Макс у тебя, удрал от своей Моны, устроил очередной загул.

– Человек исчез, а у тебя одно на уме! – вскрикнула Мила. – Что ты все вынюхиваешь!

Я мог бы оскорбиться и уйти, но мне надо было срочно посмотреть диск, я был уверен на нем вся разгадка.

А она продолжала упрекать меня, и я почувствовал, что она меня подозревает в причастности к твоему исчезновению.

Конечно, утверждалась она, в совершенно нелепых своих домыслах, конечно, ты всегда был вторым, а захотелось быть первым, вот ты и сдал его, и все эти ваши термы раскрыл комитетчикам. Я знаю, они давно крутятся возле вашей лаборатории. Уходи! Немедленно уходи! Или я сейчас позвоню Вике!

– Откуда ты знаешь о комитетчиках, не от Сергея ли Петровича? – задал я давно мучивший меня вопрос.

– Ты что, к нему, к старику, приревновал, – удивилась она, – да я вообще его видеть не могу. Он пытался меня шантажировать, но я быстро его отшила. Он как раз и мог наговорить всякой ерунды на Макса. Это из-за него Макс может пропасть! Спаси Макса! – она всхлипнула и вытерла глаза платком.

Я взял ее за руки, молча смотрел, не мигая, в ее глаза. Так научил меня когда-то ты. В момент напряженного спора, надо сделать передышку, надо суметь загипнотизировать того, кто враждебно настроен против тебя. Я не специалист по части гипноза. Говорят, надо иметь черные глаза, тогда что-нибудь может получиться. А у меня и у Милы светлые, у нее почти что голубые. И все же помогло. Она стихла. И я сказал ей – поверь, я делаю все для его спасения, но дело зашло слишком далеко. Но, кажется, мы сейчас с тобой все узнаем, сказал я.

И попросил ее включить компьютер и дать мне возможность просмотреть диск, в котором заключены очень важные сведения. Я не стал ей рассказывать, как попал ко мне диск, но она как-то сразу поверила мне. Я сел за компьютерный столик и вставил диск. Я чувствовал, как учащенно дышит она за моей спиной. Я, конечно, желал бы остаться наедине с компьютером, но она была хозяйка дома, да и, пожалуй, хозяйка положения.

Файл я открыл не сразу, пришлось повозиться с паролем. Я перепробовал с десяток вариантов и все бесполезно. Мила крутила в руках конверт, в котором лежал диск, и я увидел в уголке конверта странное слово: суитанги, и почти сразу догадался, что это мое студенческое прозвище, только написанное наоборот, если читать с конца – получается Игнатиус, это была твоя подсказка. Файл открылся и на экране замелькали знакомые мне формулы. Это была зафиксирована реакция сжиженного азота, потом гелия, их соединения, и в конце нечто новое, неожиданное для меня, был выведен коэффициент пси, и составлена таблица условий получения топлива. Выводы были, как и все гениальное, очень просты. Ты делился со мной своим открытием. Это было так не похоже на тебя. Мила терпеливо всматривалась в формулы, потом ей это надоело. Она пошла сварить кофе, и это было очень кстати, потому что дальше пошел текст, и я не очень хотел, чтобы она прочла его.

Ты писал:

Не ищи меня, не делай попыток, я чудом ушел от преследователей, и думаю, здесь мне работать никогда не дадут, а может быть и жить не дадут. Мы шли по ложному пути, надеюсь, ты это понял по моим расчетам. Мы слишком увлеклись идеями гуманистов и экологов, протестующих против добычи нефти. Ее хватит не только на наш век, но и до скончания веков, потому что открываются все новые и новые запасы. Всю нашу аппаратуру не разбирай, на ней можно делать исследования по антикоррозионным покрытиям, они очень нужны флоту, теперь будут строить много кораблей. Скажи Моне, чтобы тоже не искала меня. И еще – мы напрасно подозревали Сергея Петровича.

Текст сбивал меня с толку. Это явно были не твои слова. Мила охнула за моей спиной и сказала;

– Не знаю мне радоваться или оплакивать его.

– Конечно, радуйся, ведь он жив, а это главное, – сказал я, стараясь говорить как можно более спокойно.

Но на душе у меня скребли кошки. Я должен был остаться один. Мила, кажется, поняла это. Когда я вышел на балкон, она принесла мне теплую куртку и сигареты.

Почему она догадалась, что я захочу закурить, не знаю, ведь я давно бросил эту дурь. Но именно сейчас мне казалось, что если я не глотну дыма, все внутри меня разорвется. Я затянулся всего несколько раз, закашлялся и выбросил сигарету.

На горизонте светлела полоска утреннего неба. Яркая Венера вздрагивала прямо над балконом. Звезды уже меркли. В домах засветились окна. Если бы можно было начать новый день с чистого листа. Как прекрасен мир, понимаешь тогда, когда остро чувствуешь, что у тебя его могут отнять. Почему ты прислал такое письмо. Тебя заставили это писать, ты писал под диктовку. Что значит исчезнуть в этом мире. Никто не исчезает бесследно. Повсюду, даже в самом глухом захолустье сегодня есть компьютеры и мобильники. Я верю, ты выйдешь на связь, и все станет ясным. Но сколько времени ждать.

Почему ты так ратуешь за продолжение добычи нефти, ведь ты всегда утверждал, что мы, выкачивая недра, разрушаем будущее. Возможно, тебя запугали. Приклеили тебе ярлык врага народа. Но разве мы были врагами. В первую очередь мы обеспечили бы топливом свою страну. Остальным пришлось бы платить за патент нашей стране. Это даже без всяких вопросов. Ты ведь всегда говорил об этом. И вот теперь предлагал все бросить.

Но почему ты сообщил новые коэффициенты, почему открыл мне путь к совершенствованию нашего терма? Я, кажется, начинал догадываться. Ведь главное было дать мне эти коэффициенты. Текст не для меня, отличный ход!

Молчаливое утро нарушил вой сирены. Я вздрогнул – не за мной ли началась охота. Но нет, это были сигналы автоугонщика. Чью-то стоящую во дворе машину задел случайный прохожий. Вот и хозяин машины выскочил во двор. И сразу прекратил вой. И опять настала почти ощутимая звонкая тишина. Этот перепад звуков словно толкнул меня изнутри. Все в мире построено на противоположностях. Это не мы шли по ложному следу. Это ты направил наших гонителей по нему. Ты понимал, что начнут искать, сначала в компьютере, потом в бумагах, потом в дисках и на флешках. Ты сообщил мне главное. Ты успел! Наверное, ты заметил, как окружают дом, тебе надо было спешить, поэтому ты был краток, надо было сообщить главное и в то же время спасти терм.

И хорошо, что ты всегда и всюду кричал о своей гениальности, что говорил, что ты сделал великое открытие, что никто не смог бы додуматься до этого. Термы были нашим общим делом, и теперь я не злился на тебя. Пусть уверуют, что без тебя этот проект будет прекращен. Они сотрут все с твоего жесткого диска, а возможно, не сотрут, не такие они глупцы, просто спрячут в своих секретных сейфах. А я пережду месяц, другой – и тогда развернусь. И надо срочно избавляться от Сергея Петровича, ведь ты не зря сообщал о нем. Надо все читать наоборот. Мне не нужен соглядатай. То, что я буду делать, не будет знать никто.

Но как сообщить тебе о моем решении, ты растворился в пространстве и во времени. Я мог бы послать тебе это письмо, в котором, пусть сумбурно, я рассказал бы о всех моих метаниях и сомнениях этой тревожной недели. Но наверняка они просматривают твой сайт и твою электронную почту. Я буду ждать твоего сигнала. Человек не может исчезнуть бесследно.

– Ты не замерз там? – спросила Мила.

Я не заметил, как она вошла, и встала рядом со мной.

– Мы не должны отчаиваться, – сказала она.

Сирена

И вот пришел день снятия с промысла. Мы должны были начать движение рано утром, но нас словно магнитом притягивали остающиеся траулеры. И все это из-за наших полупустых трюмов. Нас догружали рыбой, добытой другими.

Заканчивался самый неудачный из моих рейсов. К вечеру пошел проливной дождь. Шум дождевых потоков сливался с плеском волн и с журчанием ручейков, устремлявшихся с промытых палуб в шпигаты. Я стоял под крылом мостика, сырость пропитала меня насквозь, но возвращаться в каюту, где мой напарник – сменный тралмастер – угощал добытчиков самогоном, мне не хотелось. Я знал, что предстоит еще одна бессонная ночь, вся в пустых полупьяных разговорах, в бессвязных восклицаниях, в жалобах на судьбу. Здесь же я был в одиночестве, отделенный от всего мира стенами ливня. Монотонный шелест и журчание обволакивало меня. И вдруг я скорее почувствовал, чем услышал, как нечто чужеродное вплетается в шорох дождевых струй. Это было все время нарастающее фыркающее тарахтение. И тут я разглядел, как, прорываясь сквозь пелену дождя, подскакивая на невидимых волнах, к нашему борту приближался катер. И тотчас вспомнил, что капитан говорил о трех пассажирах, которых ему навязали, и что фельдшер наш, за весь рейс так и не получивший никакой практики, вчера суетливо готовил каюту, считавшуюся у нас лазаретом, и разгораживал ее ширмой.

Катер приблизился почти вплотную к борту и долго подпрыгивал рядом с траулером, пока его заметили из штурманской рубки и что-то закричали в мегафон. Потом, чертыхаясь, выполз на палубу боцман, а за ним еще несколько человек из команды. Они стали спускать трап. Они переговаривались с теми, кто был на катере, все действо проходило палубой ниже, и мне был виден только краешек борта, но именно тот, где должны были появиться пассажиры, да широкая спина боцмана, крепившего трап. Несколько наших добытчиков стояли на промысловой палубе. Несмотря на дождь, они вышли к борту, согнулись у планширя, что-то там внизу приковало их взгляды, потом я увидел и других наших матросов, казалось, они совершенно не замечают дождя.

Наконец там, внизу, началось какое-то движение, и через фальшборт перебрался первый пассажир. Это был совсем молодой парень с рыжей бородкой. Промокший насквозь, он вздрагивал, жался, словно попал не под тропический ливень, а под осенний колючий дождь. Потом к борту бросились сразу несколько наших матросов, протягивая руки следующему пассажиру. И тогда появилась женщина. Темные промокшие ее волосы были перевязаны голубой лентой, тонкой рукой, оголенной по локоть, она ухватилась за лапищу нашего боцмана, и тут я наконец разглядел ее лицо, расширенные иконописные глаза, казалось, были устремлены только на меня. В жизни я не видел ничего более прекрасного. Почему я не рядом с боцманом? Почему не спустился палубой ниже, чтобы протянуть ей руку? Представляю, как страшно было ей взбираться по скользкому раскачивающемуся трапу, как тяжело сейчас перебираться через фальшборт. Вот она перекинула одну ногу, стройную, загорелую, омытую дождем, дотянулась до палубы, юбка ее высоко задралась, на мгновение мелькнула белая полоска трусов, боцман обнял ее, помогая встать на палубу, и вот она в сопровождении старпома поднимается сюда, к тому месту, где я стою. Конечно, сюда, ведь путь в лазарет только здесь. Мой взгляд не отрывается от ее глаз. Она потрясающе красива. Словно Афродита, рожденная из морских глубин. Я прижимаюсь к надстройке, давая ей пройти. Мокрая кофточка облегает ее упругие груди, сквозь дождь я чувствую аромат духов, запах ее тела. Я молча провожаю ее взглядом. Все мы смотрим ей вслед, не замечая идущих с ней двух других пассажиров – молодого дрожащего парня с рыжей бородкой и длиннющего, словно баскетболист, юношу с бледным лицом…

Вечером на траулере говорили только о пассажирке. Шесть месяцев мы почти не видели женщин, за исключением зубного врача, которая пробыла у нас двое суток, затратив на наше лечение часа два и остальное время проведя безвылазно в каюте капитана. Но разве сравнишь ту врачиху с нашей пассажиркой! Все уже знали, что пассажирку зовут Марией. Это прекрасное имя, как никакое иное, подходило ей. В салоне за нашим столом было два свободных места и мы с моим напарником очень надеялись, что именно к нам за стол посадят Марию. Ночью мы не могли уснуть. Напарник мой, старый морской волк, вспоминал океанские романы. И то, как ему всегда везло, и что если даже три женщины были на траулере – одна из них была всегда его. «Проклятый рейс, – сказал он, – мало того, что нет заработка, так еще додумались вытолкнуть нас в море без женщин! Как это потрясающе – обладать женщиной в море, когда постель твою слегка покачивают волны, и вокруг такой простор, и плеск волн заглушает ее крики. И потом ты знаешь, что она проверена и можешь ничего не опасаться!»

Я уснул под шум дождя и монотонные воспоминания напарника. Мне снилась Мария, она парила надо мной в просторном зале, ее обнаженное смуглое тело пахло полынью, я тянулся к нему, я звал ее, я задыхался, вдруг я почувствовал, что лечу ей навстречу, это было поразительное сладкое парение, и в тот момент, когда мы сблизились, она отчаянно закричала. Я проснулся. Но крик этот продолжался, он стоял в моих ушах. Это пронзительно гудел тифон, мы прощались с судами, остающимися на промысле, нам оставалось семь дней хода до берегов Европы, потом еще дня четыре. И я понимал, что теперь уже не хочу столь скорого возвращения…

Утром я долго торчал в коридоре, откуда была видна дверь каюты-лазарета. Пассажиры так и не появились. Я был не один, кажется все наши матросы сгрудились в этом коридоре, а старпом несколько раз заходил в заветную дверь и о чем-то долго шушукался с фельдшером, который теребил свои пышные усы и разводил руками. Сколько бы я дал за то, чтобы она сейчас вышла, чтобы мы остались одни на траулере, чтобы траулер этот стал летучим голландцем. Но мольбы мои не были услышаны. После обеда я один продолжал нести свою вахту в коридоре…

В салоне я появился только к ужину и сразу почувствовал какую-то напряженную атмосферу. Не слышно было привычных шуток. Все молча и как-то неохотно ели, на мой взгляд, очень аппетитные бифштексы. Я ощущал голод и с удовольствием набросился на свою порцию. Я был уверен, что завтра обязательно встречу Марию, первый день – конечно, им нужно отдышаться, прийти в себя, а завтра мы будем вместе, и еще целых десять дней вместе, и на берег мы сойдем вместе…

Мечтания мои прервал зычный бас боцмана, который почему-то набросился на начпрода. «Пусть им готовят отдельно, ты понял, пусть отдельно, – кричал боцман, – и пусть не появляются нигде, ты понял?» «Что ты ко мне пристал, говори с капитаном», – испуганно бормотал начпрод…

Я вышел на палубу, дождь прекратился, бескрайняя гладь океана окутывалась темнеющим небом, след, оставляемый нашим траулером, как бы разрезал пространство надвое, последние верные нам чайки еще пытались парить за кормой, огни промысла едва мерцали на горизонте. Ни в одном из иллюминаторов не горел свет. Я спустился в каюту, мой напарник сидел в темноте. На столе стояла початая банка браги. «Прекрасный вечер, – сказал я, – не хочется спать, так бы и стоял на палубе и смотрел, как появляются звезды!» Мой напарник тупо посмотрел на меня и выругался. «Ты чего, не допил что ли? – спросил я. «Да пошло бы оно все на хрен, и это море, и эти звезды! Последний рейс, и в гробу я все это видел. С моря, да еще заразу привезти!»

Он протянул мне стакан, я отпил немного, нельзя было оставлять моего напарника в таком состоянии. К концу рейса у многих не выдерживают нервы. «Послушай, что с тобой? В чем дело?!» – спросил я.

– А, ты еще не знаешь, – протянул он, – сделали нас круто, воткнули на борт спидоносцев!

Смысл его слов не сразу дошел до меня, но вдруг занемели ноги и я с трудом опустился на койку. «Не может быть, – выдохнул я, – не может быть, затравил кто – нибудь по злобе!» Ну конечно, мысленно успокоил я себя, стал приставать к Марии старпом, иначе от него не отвяжешься. Я привстал с кровати, вцепился в рукав своего напарника. «Кто сказал тебе это? Кто сказал?» – заорал я. «Ты что, взбесился? Радиограмма была у радиста. Прижали фельдшера, тот все на капитана валит. А шеф напился и в каюте заперся, умник дерьмовый. Подставил он всех нас…» «Успокойся, – сказал я, – как ты можешь заразиться? Ты что, по старой привычке, увидел женщину – и она должна быть твоей?» – «Идиот! – крикнул он. – Ты еще ничего не понял! А если завтра тебя прихватит, если аппендицит, наш лепила и тебе укол вмажет той же иглой, что и им. Да комар их укусит, и тебя тоже – вот и привет!»

Как мог, я старался урезонить своего напарника, объясняя, что не через укус, не через иглу, если ее прокипятить, ничего не передастся. А ночью сам проснулся в холодном поту. Ведь я же был первым, кто мог попасться… Выйди она, кивни только мне, и я пошел бы за ней куда бы ни позвала, ведь еще несколько часов назад мне казалось, что я наконец-то обрел любовь… Потом этот страх за себя сменился страхом за нее. Эти двое, которые тоже заражены, не ею ли? Они сейчас вместе, они выясняют, они могут расправиться с ней, выбросить ее за борт, покалечить. Значит, она и с тем рыжим, и с другим – фитилем, а может быть, они втроем, нет, нет, она не способна на это, это наверняка рыжий, сходил в бордель в Фритауне или подцепил уличную дешевую проститутку. Я пытался оправдать ее, и в то же время начинал ощущать, подступающую к самому горлу злобу…

На следующим день траулер превратился в плавучий ад. Даже самые молчаливые матросы кричали, чтобы капитан вышел из каюты. Когда он так и не появился, стали требовать старпома, чтобы тот немедленно высадил пассажиров. «Где я вам возьму госпиталь? – отбивался старпом. – В порт захода никто не даст, на шлюпку их что ли или в океан?» – «А хотя бы и так! – крикнул боцман. – Учти, шеф, народ на взводе, выкинут их ночью к трепаной бабушке! А то они и сами друг другу глотки перегрызут!»

Целый день все выясняли отношения. За ужином никто не притронулся к еде. Мы стучали по столу мисками, требуя выхода капитана. Но тот так и не появился.

Ночью я никак не мог уснуть, меня раздражал храп моего напарника и удушливый сивушный запах, стоявший в каюте. Я решил выйти на палубу и отдышаться там в тишине. Было прохладно, мы отошли от тропиков миль на триста. Тихая штилевая погода способствовала нашему ходу. Ветерок рождался лишь нашим движением, и все же, чтобы не замерзнуть, мне пришлось укрыться за судовую трубу. Не хотелось ни о чем думать. И вдруг я услышал почти рядом с собой женский голос. Он был переливчат, словно слова не говорились, а пелись, словно встала на пути корабля сирена и заманивает меня. Я должен был бы заткнуть уши, как Одиссей, но напротив я пошел на голос, я стал вслушиваться в слова – и слова эти были созвучны моим мыслям: «Я не хочу жить, я хотела бы раствориться в этой штилевой воде, чтобы душа моя стала чайкой, мне не нужно тело, оно опротивело мне…» И тут мужской голос стал успокаивать: «У тебя самое прекрасное тело, ты самая красивая женщина на земле! Как ты можешь так думать?» И второй более юный голос: «Нет безвыходных положений, все мы смертны, великий грех – самоубийство. Взгляни, какая луна, какая ночь подарена нам…»

Они продолжали нежно говорить друг с другом, не замечая меня, я осторожно выглянул из-за трубы. Мария оглянулась, словно почувствовала мое присутствие. В глазах ее стояли слезы. Длинный юноша обнимал ее за плечи, а второй старался стать так, чтобы прикрыть от ветра. Хорошо, что было темно, что они не видели меня, не видели, как вспыхнуло мое лицо, Осторожно ступая, я спустился по трапу. Все вокруг было наполнено призрачным желтым светом. И штилевое море, и эта огромная луна, и легкий ветерок – все было так соразмерно, все было так прекрасно задумано, все, кроме нас – мыслящих и озлобленных, обреченных на вечные страдания. Как нужно было все измерять на свой аршин, думая, что эти юнцы расправятся с Марией. Нет, не от них шла опасность. Они продолжали любить ее. Это я стучал миской вместе со всеми, с теми, кто требовал выбросить пассажиров на шлюпке, обрести их на скорую смерть. И я посмотрел вверх, туда, где на мачте наши ходовые огни мерцали на фоне звезд, и прошептал: «Господи, прости нас, ибо не ведаем, что творим…»

Ночной замёт капитана Тирхова

– Давай дадим другие координаты! – сказал мне капитан Тирхов, когда наше судно подходило к промыслу. Вид у него был заговорщицкий, черные волосы, словно крыло ворона, закрывали один глаз, вторым глазом он мне подмигивал. Я ничего не понял. Тогда он стал разъяснять мне, как капризному ребенку: «Чего ты упрямишься! Согласись, что так будет лучше, так будет разумнее. Мы сообщим, что идем на сто миль севернее, что прибудем на промысел только через два дня». Я возмущался, я кричал, что не допущу обмана. Я был представителем конторы, которая старалась держать в узде даже таких капитанов, как Тирхов. Он был орденоносец, с ним носились как с писаной торбой. Я впервые шел на промысел вместе с ним. Я не мог понять его. Он, оказывается, хотел остановиться и даже стать на якорь, чтобы избавиться от запасов вина. Сухое вино давали тем судам, которые работали в тропиках. В жаркие дни полагалось к обеду выдавать стакан вина. Для моряков это вино было, что слону дробина. Но, как объяснял мне Тирхов, именно в дни выдачи вина на судне появлялись пьяные. К этим дням матросы готовились заранее, загодя варили самогон из рыбной муки или ставили бродить соки, взятые на судовом ларьке. Выпив стакан сухого вина, они уходили в каюту и там добавляли самогона. Обвинить их в пьянстве было невозможно, ведь сам капитан выдал им вина. «А каково мне с пьяными идти на замет!» – почти кричал на меня Тирхов. Я по-прежнему говорил нет. К вечеру против меня была настроена вся команда, я стал источником всех бед и меня охотно бы выкинули за борт, как библейского Иону, чтобы справить свой законный праздник – праздник уничтожения сухого вина. К утру я сдался, мы нашли мелководье и бросили там якорь, судовые двигатели смолкли. Господь послал нам тишайший и светлый день. Штилевое, глянцевое море расстелило перед нами свою ровную скатерть, на палубе был поставлен длинный стол и сюда же были вынесены все запасы сухого вина. Это было вино самых худших сортов. Чего еще было ждать от наших снабженцев? Но вина было много. Думается, что если выпить такое количество воды, тоже можно запьянеть, а здесь хоть и малые, но все же были градусы. К тому же ярко светило солнце, подогревая сверху наши еще незагорелые тела. Женщин на судне не было, поэтому сидели, кто в трусах, кто в майке, мочились прямо с борта и пели самые разухабистые песни. А потом плясали, да так что содрогалась палуба. А когда расплывающийся шар солнца нырнул в океан, и сразу стало темно, включили от аварийного движка прожекторы, и в их свете все происходящее стало казаться мне нереальным. Словно я видел чудный сон, где был зван на бал и, погруженный в теплые волны, парил над паркетом-палубой, и вокруг меня вальсировали полуголые матросы, а кто-то ползал по палубе в поисках заветной туфельки. Мое сладкое видение прервал Тирхов, он растормошил меня и сказал, что у него есть одна прекрасная идея. Конечно, идея эта была в том, что надо поискать, где бы еще добавить. Свои запасы водки он выпил еще на отходе, я в рейс водки не брал, так что идея Тирхова оставалась ничем не подкрепленной и неосуществимой. Так думал я. Но не Тирхов. Недаром это был самый удачливый капитан нашего флота и самый изобретательный. Оказывается, он успел связаться по радио со своим корешем – капитаном такого же судна, который был на заходе в инпорту и, естественно, набрал там несколько ящиков боккарди. Понимаешь, сладко улыбаясь, говорил мне Тирхов, это ведь не сухарь, это сорок три градуса, только никому – ни гу-гу. Идем только вдвоем. В последний момент мне удалось уговорить Тирхова взять с собой еще и матроса. Мы быстро спустили шлюпку-ледянку, молодой матрос молча дернул за шнур и завел движок, и мы рванули в ночь. Я не понимал, как ориентируется Тирхов, вокруг стояла такая мгла, что казалось шлюпка сейчас воткнется в нее и застрянет. Но Тирхов нюхом чуял запасы боккарди. Уже минут через десять он кричал во тьму: «Вася, курва, отзовись, мы здесь, Вася!» И Вася отозвался, ибо тьму прорезал прожектор и мы пошли по его лучу. И вот уже нас втащили на васин корабль. И Тирхов стал обнимать Васю, а Вася, оказавшийся на две головы выше Тирхова, наклонился и чуть ли не плакал на плече друга. Вася был уже давно пьян. Но запасы у него еще были. И он сопроводил нас в свою каюту, где не только стояли бутылки, но и лежали диковинные заморские фрукты. Тирхов, не закусывая, выпил подряд два стакана и сразу повеселел. Я только пригубил, я понимал, что должен остаться трезвым, мы ведь покинули свой пьяный корабль, никого не оповестив об этом. И теперь надо было как можно скорее вернуться. Между тем Вася вырубился и уронил голову на стол, а Тирхов выскользнул за дверь, пробормотав, что сейчас приведет механика и что тот тоже его крепкий кореш. Прошло минут десять, я сидел в каюте и ждал. Какая-то нервная дрожь охватила меня. Я выбежал в коридор. Было совершенно темно. Хорошо, что я знал суда этого проекта почти наизусть. Я выскочил на палубу, прожектор освещал борт и прильнувшую к этому борту нашу шлюпку, в которой дремал матрос. Тирхова там не было. Я стал кричать, что есть силы: «Тирхов! Тирхов!» Никто не отзывался. Судно словно вымерло, вернее, все здесь были пьяны. Я спустился в камбуз, потом поднялся в кают-компанию, повсюду стоял сивушный запах, кругом были разбросаны бутылки, но людей не было. Я решил, что все покинули судно и почувствовал, как холодный пот прошибает меня. Я стал бегать от каюты к каюте и кричать – Тирхова нигде не было. Никогда я еще не попадал в столь глупое положение. Совершенно случайно я распахнул дверь гальюна, и, о, чудо! – Тирхов был здесь, он мирно спал на толчке. Я стал тормошить его. Он очнулся и долго не мог понять, где он и что от него хотят. Мне пришлось волочь его по палубе и спускать в шлюпку, я крыл его последними словами. Я окатил его водой, и теперь окончательно придя в себя, он точно вывел шлюпку к борту своего судна. Там тоже все спали. Силы покинули меня, я бухнулся на диван в своей каюте и сразу же погрузился в сон. Но спал я не больше часа. Громкие сигналы судового колокола разбудили меня. За дверьми слышался топот ног. Я быстро накинул куртку и поспешил в рубку. Судно наше неслось на вираже, выметывая кошелек. Радист повис на моей руке, он чуть не плакал, он кричал: «Остановите его, это же безумие! Он пьян, люди пьяны! И ему вздумалось идти на замет!» Я бросился к Тирхову, тот словно охотничий сокол был весь напряжен, он ждал добычу и готов был схватить ее. «Образумьтесь! – закричал я. – Вы погубите людей! Здесь же отмель и сплошные рифы, вы порвете сети!» Трихов отмахнулся от меня как от надоедливой мухи. Сети уже начали стягивать, и он выбежал на палубу. Его действия были четки и выверены. И следа похмелья не было на его лице. Я тоже выскочил на палубу. Рыба бурлила в сетях, словно в огромном котле. Прожекторы высвечивали эту пузырящуюся и ворочающуюся живую массу. В кошельке было тонн двадцать чистой скумбрии. Нам не надо было идти в район промысла. Весь флот шел к нам, шел сюда на большую рыбалку, где удача ждала всех и где было так мелко, что, действительно, здесь пьяному было море по колено.