Текст книги "Королевская гора и восемь рассказов"

Но сейчас, когда страна вступила в пору полного покаяния, когда мы стремимся воссоздать здесь еврейскую общину, истина возобладала. Текст стал еще одним доказательством необходимости включения Холокоста в школьные программы. Все наши оппоненты согласились – надо воссоздать образы невинных жертв, но, увы, их миллионы, и это совершить, невозможно. Но есть более правильный путь – воссоздание или создание, будет точнее, образов спасителей. Надо развеять легенду о том, что все молча наблюдали истребление целого народа. Были ведь и такие, как Герда. Вам предлагается сделать ее главной героиней текста. Тогда фонд Фомаса гарантирует издание вашей книги и выдвижение ее на престижную премию. Премия позволит вам безбедно существовать до конца ваших дней. И дело даже не в премии, именно для того, чтобы Холокост не повторился, надо показать, что коренной народ был против нацистских зверств, что люди всегда сопротивляются злу. Вспомните, это ведь ваш текст, как жители приморского городка, узнав, что пригнали женщин и закрыли их в слесарном цехе, собрали продукты и тайком передавали истощенным и измученным узницам. Вспомните, как управляющий имениями, майор резерва, протестовал, как он покончил с собой, когда несчастных расстреляли на берегу моря. У вас есть все возможности сделать книгу, которая прославит не только вас, но и наш фонд Фомаса…

Переводчица говорила тоном учительницы, которая наставляет неразумного ученика, и поначалу К хотел прервать ее – каждый пишет, как ему диктует совесть, каждый пишет, «как он дышит» – и прочие высокие слова он был готов произнести. Но все же сумел сдержать себя, горячность, подумал он, никогда ничего не решает. Премия позволит писать другие книги и в этих книгах оживить тех, кто падал под пулями на побережье. Анна сумеет обо всех рассказать, у нее хорошая память…

– Премия исчисляется в пятьдесят тысяч долларов, – подбавляла доводов переводчица, – председатель просит скорейшего ответа…

И она уставилась на К удивленным взглядом и замолчала, пожимая плечами. А потом закивала головой, словно подсказывая своему неразумному ученику готовый ответ – да и разве можно сомневаться, когда речь идет о такой сумме? К стоял молча, от напряжения у него стало звенеть в левом ухе, он приложил руку к ушной раковине, гул стал стихать.

– Мы ведь очень уважаем вас, – сказала переводчица, – здесь, очевидно, она не выдержала и стала говорить от себя лично. К увидел, как председатель неодобрительно повел плечами. И что удивительно – исчез ворон. Как он смог вылететь, подумал К, ведь окна закрыты…

– Мы уважаем вас, и в знак этого уважения и солидарности с вами даже нашили на платья желтые звезды, мы целую ночь старались, – вырезали их из занавесок, спорили – на рукав или на грудь, размер уточняли…

Как королевская семья в Дании, вспомнил К, действительно, там нашивали эти звезды Давида, чтобы показать нацистам, что не приемлют их политику, что не дадут уничтожить датских евреев и, действительно, не дали, ночью на паромах, на лодках, отправили в Швецию. Король и его семья рисковали жизнью. А здесь – просто как украшение. Желтое на черном – а они почти все были в черных платьях – выглядит весьма эффектно.

– Мы уважаем вас, а вы упрямитесь, – обиженно воскликнула переводчица.

Председатель встал из-за стола, подошел и протянул К свою костлявую руку. Не пожать ее было бы невежливо. Переводчицы разом заулыбались. Кто-то, кажется, сторож даже захлопал в ладоши. И тут же, словно из стены вышел, появился бледный молодой человек, с круглыми, собачьими глазами, с папкой в руках. Он ткнул пальцем в бумагу. К дали ручку и он размашисто расписался. Молодой человек тотчас исчез, будто его и не было здесь, а председатель улыбнулся и устало вытер лоб большим клетчатым платком…

Вечером, как и обещали, был праздничный обед. Переводчицы сменили свои черные платья на праздничные блузки и короткие юбки, председатель был в другом, голубом, фраке и уже без ордена. На столах стояли узкие и длинные бутылки красного вина… В кургузых бутылках, похожих на фляжки военных лет, был неразбавленный спирт – на любителя. На узорчатом подносе лежала узконосая щука, облепленная зеленью. Говорили много, особенно председатель. Ему никто не прекословил. К плохо понимал его речь, кое-что, правда, пересказывала переводчица, но, явно, многое не договаривала. Суть же заключалась в том, что именно председатель был первооткрывателем, что ему принадлежит теория воссоздания и что теперь она получила достойное подтверждение. К выпил полстакана спирта и плохо понимал даже переводчицу. Явно она не верила в теории своего шефа и связывала все надежды не с теорией воссоздания, а с приходом Мессии, тогда все смогут ожить, и она увидит свою любимую маму и своего добропорядочного отца. «Поверьте, таких совестливых людей больше нету на свете», – с тоской сказала переводчица, обращаясь к К.

Но Мессия, понимал К, если в это верить, поднимет людей из могил, а у тех, у кого нету могил, кто стал лагерным дымом, лагерным пеплом – у них отобрана эта надежда. И он стал говорить переводчице о тех миллионах, от которых не осталось ничего. Она же упорно не хотела понимать его, а все твердила о своих родителях. «Если бы не война, – сказала она, – они могли бы еще жить и жить. Знаете, этот голод, эта разруха…»

– Но вы же их похоронили, у них есть могила! – сказал К. Переводчица презрительно фыркнула: «А как же, всех хоронят!»

Председатель полез с объятиями к К, покровительственно хлопал его по плечу, называл почему-то своим любимым сыном, хотя они и были ровесниками.

Потом появился сторож, тоже выпил спирт, протер усы и стал играть на трубе. Оказалось, что он был когда-то горнистом в вермахте. Самая молодая из переводчиц залезла на стол и стала приплясывать, высоко задирая и без того короткую юбку. Все положили руки друг другу на плечи и стали петь, раскачиваясь, старые солдатские песни. Особенно старались, во весь голос подхватывая припев, два необыкновенно похожих друг на друга молодых человека, оказалось, что их только недавно здесь поселили, это были авторы новой волны, суперконцептуалисты. И когда один из них принял слишком большую дозу горячительного, то стал выкрикивать: «Не дадим слову никаких шансов!» Ну, они здесь не надолго задержаться, подумал К, он всегда не очень одобрительно относился ко всяким современным «измам». Самая последняя стадия убийства – уничтожение слов, вот что он хотел им сказать, но они никак не могли его понять. Да и язык у него здорово заплетался.

Очнулся он в глубоком кресле, в зале уже никого не было, повсюду валялись посуда, остатки еды, окурки. Ему так захотелось увидеть Анну. Рассказать ей об успехе, таком неожиданном, потрясающем успехе. Такая удача вряд ли кому выпадет! Он получит большую премию. Увезет Анну на Канары, нет, сначала закончит книгу, а потом увезет. Она, конечно, состарится, когда текст подойдет к концу, будет такая как Герда, но разве дело во внешнем виде, она умная, с ней обо всем можно поговорить. Пусть отдохнет на старости лет, она столько испытала. И будет рассказывать, а он записывать, она оживит хотя бы тех, которых она знает. Премия позволит жить безбедно, они снимут номер в пятизвездочном отеле, нет, лучше купят дом, свой дом на Канарах…

Он поднялся, в голове была такая ясность, так отчетливо наплывали еще ненаписанные фразы. Он раскрыл окно, свет полной луны заливал цветущие деревья, пахло сиренью и свежескошенной травой. Он сложил ладони рупором и закричал: Анна! Анна!

В саду раздался какой-то шорох, метнулась тень, но это была всего лишь кошка. Тогда он вылез в окно и пошел по садовой дорожке, освещенной луной… Тени были так отчетливы, так черны и неподвижны, что казалось, их заранее нарисовали на земле. Ему показалось, что впереди кто-то идет, он побежал, споткнулся о корявую ветку и чуть не упал. Казалось, ночью сад никогда не кончится, но вот пахнуло прохладой, он услышал шум прибоя и тотчас отыскал лестницу, ведущую на пляж.

В лунном свете море казалось упругим и неподвижным, но когда он подошел ближе, к самой кромке воды, впечатление это развеялось. Прибой лизал кончики его ботинок, а один из сильных накатов окатил его потоком брызг. И на воде была широкая лунная дорожка, такая призрачно-желтая, такая манящая. Он сразу понял, что Анна где-то здесь. Скользит по воде, всматривается в ее толщу. Что она видит на дне? Те, кто были с нею в морозный, январский день давно уже растащены рыбами, а может быть, стали и самой этой водой.

Он опять стал звать Анну, он кричал изо всех сил, но голос его тонул в шуме прибоя. Тогда он обернулся и стал смотреть на почти невидимый в темноте берег, поросший низкими соснами. Берег сливался в темную, нависающую над морем громаду, растворялся в лунном небе. Рядом, под ногами серебрился высвеченный луной песок. Песок стонал и скрипел под ногами. Свет луны превращал песчаную отмель в мертвую пустыню. По такой пустыне, наверное, шли из египетского плена, понял К, по мертвой пустыне к мертвому морю. Испуганные, шарахались даже от собственной тени…

Но здесь на песке не было никаких теней, ровная гладкая поверхность. И тут он заметил, что на ней написаны какие-то слова. Слова были у кромки воды, там, где песок был мокрым. Эти слова вот-вот могла слизать вода. К сразу понял, что их надо обязательно успеть прочесть. Длинные вычерченные на песке линии сложились всего в четыре слова: «Ты предал меня. Анна».

Какие страшные слова. Это конец – понял он. Она уже никогда не появится. И ей уже ничего не объяснишь. Может быть она, как и те, кого убивали на берегу, стала морем, теперь она везде и нигде. Она – вода. Блестящая под луной, краснеющая на закате. Качающая корабли, растворяющая все, что несут ей стоки земли. И он пошел навстречу этой воде, пошел по лунной дорожке, как по земной тверди. И когда подумал, что так не бывает, что вода должна принять его, стал погружаться в нее. Он не чувствовал никакого холода, хотя был еще конец мая, и когда вода достигла горла, он поплыл, поплыл вперед, стараясь придерживаться лунной дорожки, и плыл, пока хватало сил. А потом вода стала проникать в него – и это было совсем нестрашно, ведь в этой воде были растворены все те, у кого не было могил на земле. Вода была живой, холодной, соленой и легко заполняла его тело…

Зелёный коридор

Сознание возвращается. Ты можешь мыслить. Господи, какое счастье! Ты ощущаешь, что не один здесь. Так плотно все сжаты. Пока обрывочные беззвучные слова. Ты ведь не верил! Тот свет – выдумки, утешение для слабых духом. Вечная жизнь – красивая легенда о бессмертии души, ведь никто не подтвердил, оттуда не возвращались. Теперь моли, чтобы простили твои сомнения. Тела не ощущаешь. Все боли исчезли. Но ты мыслишь, значит, существуешь, и вокруг тебя невидимые, твои собратья, ты чувствуешь сжатие, словно все время прессуют не просто тебя, а общую массу. И в этом переполненном бестелесном пространстве совершенно не ощущается холода. Далекое теплое сияние впереди. Свет в конце туннеля. Все рвутся вперед и не только, чтобы приблизиться к этому сиянию, но и освободиться от сильного сжатия, все хотят определенности, и тебе передается общее нетерпение. И вдруг понимаешь, из обрывков мыслей, из токов исходящих от тех, кто плотно прижат к тебе – нужно попасть в некий поток, чтобы предстать перед Божьим судом. Но это не просто – есть очередность. Никто ничего толком не знает. Общая растерянность, порожденная незнанием. Теперь ты прислушиваешься, ловишь токи, исходящие из тысяч душ, ты тоже готов поддаться общей панике. Когда же пропустят? Сколько можно стоять в тесноте, сдерживать все возрастающий напор вновь прибывающих? Вокруг много достойных, почему они должны ждать вместе со всеми. Ты слышишь возмущение ветеранов, участников локальных войн, инвалидов: «Мало терпели там внизу, мало ли пролили крови!» Кровь на руках – плохой пропуск. Хотят многие отодвинуться, дать им несчастным пройти, но настолько плотно все прижаты друг к другу, что сделать это невозможно. Ты ведь и сам ветеран. У каждого есть свои права на льготы. Но какие льготы могут быть здесь. Ведь здесь все равны. Здесь много больше, чем тех, что остались там, внизу. Понимаешь, что очереди придется ждать целую вечность. Из передних рядов дошла неутешительная весть – еще не все жертвы Второй мировой прошли. Заканчивают освенцимский миллион. Но почему так долго. Их – то зачем проверять – они все жертвы, там полно детей. Дети ведь безгрешны. Твои сомнения кто-то услышал, хотя ты и не произносил их вслух. Конечно, ведь здесь совсем другие понятия о существовании, другие проявления этого существования. Другие проявления голоса. Забудь о том, что мир материален. Все соткано из лучей. Всплески квантов, неизвестные токи и излучения. И вот уже тебе объясняют беззвучно: проверять надо всех. Жертвы виновны в непротивлении злу. Как же так, недоумеваешь ты, ведь в Божьем завете сказано – подставь другую щеку. И потом, кто дал права даже ему, Богу, судить жертвы, ведь это он их покинул, его надо самого судить. Эта крамольная мысль повторяется, бьется в тебе. Со всех сторон зашикали, готовы растерзать. Придержи язык за зубами. Поплатишься за дерзость. Себя погубишь и нас за собой потянешь. Вас – то за что? Отвечают – за недоносительство. Чем поплачусь, думаешь ты, если нет тела, нет и боли. Прижатый к тебе объясняет: душу прихлопнут. Один разряд и нет ее. Она ведь так нежна и уязвима – твоя бессмертная душа. Вот ведь как оказывается – и здесь нет бессмертия. И душу можно стереть. В этом бесконечном божьем компьютере есть своя клавиша «дилет» А может быть и правильно. Страшно даже подумать о вечном существовании. И все же – терять душу не стоит. Ведь и до суда можешь не добраться, донесут о твоих мыслях – и конец. И надо ли доносить, Господь их читает даже раньше, чем ты успел до конца все продумать. Сколько раз слышал об умерших: отдал Богу душу. Думал, так, ерунда – стершееся выражение. О слиянии с Богом спорили души, теснящиеся слева. Он осознал – это не домысел ждущих очереди. Мы все – Божьи дети. Бог состоит из нас. Но души надо профильтровать, прежде чем вобрать в себя. Вберет, а что дальше? Станешь коллективным разумом. Будешь управлять Вселенной! А если при этом потеряешь память – это тоже конец конкретного существования. Надо не терять надежды. Мало ли домыслов слышал и на земле, и здесь. Об этом даже подумать страшно. Надо набраться терпения. Здесь другой счет времени. Впереди вечность. Страшит ли это сейчас. Почему все так спешат? Почему стараются протиснуться вперед, поближе к тому далекому сиянию, пока едва заметному, но проникающему в тебя, охватывающую теплом. Странно, как же ты все это чувствуешь – если лишен тела? Его сомнения услышала соседняя душа. Выписывает вокруг, распространяет какие-то заумные формулы. Очевидно была в теле ученого. Возмущается: как вы не можете понять – привыкли к существованию материи в телесном осязаемом виде, а лучи, кванты, свет, звук – где грань перехода материи в излучение, как отделить душу от энергетического контура тела. Объясняет все запутанно. Говорит, я вас помню, вы были нерадивым студентом. Это же профессор химии из твоего института, как давно это было. Неужели этот профессор умер в одно и то же время, вместе с тобой, значит, дожил почти до ста лет. Нет, объясняет, просто оттерли более крепкие и молодые, можно попытаться пройти зеленым коридором. Там жесткая проверка специальными тонзометрами. Он не решился, но если безгрешен – можно попробовать. Про зеленый коридор говорят и те, кто напирает сзади, давление все сильнее. Это значит на земле опять какая-нибудь война или катастрофа, кто может справиться с растущим потоком. Провести вечность в этом пространстве, где душ, как сельдей в бочке, заражаешься исходящим от них недовольством. Надоело стоять и ждать очереди – почему же боитесь зеленого коридора. Только об этом подумал, как со всех сторон зашикали – попробуй сам. Наказание за обман – уничтожение, все – тебя больше не будет, никому уже не будет нужна твоя душа. Термоядерный разряд и лишенная защитной оболочки душа растворится без следа.

Но как понять – грешен ты или безгрешен. Конечно, безгрешных нет, но есть же грехи, которые можно простить. Как во всем этом разобраться. И опять подсказки со всех сторон. Главное вспомнить – нарушал ли десять заповедей. Ты и сами заповеди помнишь смутно. Со всех сторон подсказывают – вспоминают. Видимо, не один ты решил прорваться зеленым коридором. Вспоминай, думай вместе со всеми смельчаками, что решили рискнуть. Самая первая – утверждение Бога, его единственного, не сотворяя себе других кумиров, не произнося имя Господа всуе. Все это в целом – вера в Бога. Беззаветная, без тени сомнения – вера. Была ли она у тебя, родившегося в безбожной стране, разрушавшей церкви и казнившей праведников. Тебе с малых лет внушали теории Дарвина, все было объяснимо и все развивалось как по нотам. Лишь много позже в институте ты стал задумываться и понимать, что все не так просто. Ты шел к вере сам. Может быть, за это простятся и все твои сомнения, и все приступы неверия. Конечно, Бог есть решал ты. Открытия ученых подтверждали это. Человек не произошел от обезьяны. В нем Божий замысел. В нем заложена определенная схема. Геном выстраивает все его органы. И огромный мозг. Мозг способный запомнить наизусть целую библиотеку книг, мозг, который он, человек, использует на какие-то доли процента, этот разум, эта душа, этот сгусток энергии – все это от Бога. Но почему Бог столь жесток, почему продолжаются войны и истребления целых народов? Это невозможно объяснить. Бог сам виновен в твоих сомнениях. Бог и те, кто называет себя его слугами и проповедниками. Современные церковники. Отъевшиеся, лоснящиеся, накапливающие богатства, сеющие национальную рознь, нетерпимые к иным религиям. Как он может терпеть все это? Он, всемогущий. Или же его все-таки нет. Вот подойдет очередь – и перед тобой пустота. И некому высказать свои обвинения. Как же ты мог допустить Освенцим?

И с такими мыслями ты хочешь прорваться через зеленый коридор – смеется профессор. Возвращаю тебе зачетку и лишаю тебя стипендии. Это уже было, что он выдумывает. Это там, на земле пришлось без стипендии прожить семестр. Разгружать вагоны и чистить проржавевшие цистерны, чтобы голод заглушить батоном и бутылкой кефира. Здесь же душа, у нее нет голода. Ведь мог же Бог создать человека из лучей света, отдать человеку частицу своего тепла и энергии, а не собирать и отбирать это тепло. Зачем ему понадобилось лепить из праха земного столь уязвимую оболочку – тело. Так ли это разумно? О чем ты говоришь, возмущаются вокруг. Ведь твои мысли им доступны, как и соответственно их мысли. Нет, с твоей верой не проскочить, уверяют они. Сиди, как говорится ровно. Видишь мы все и не пытаемся, а среди нас есть дети, они безгрешны. Так ли уж безгрешны – это профессорская душа – знал я многих детей, детская жестокость иногда поражает. Я знаю детей, которые хотели прорваться. Их родители до сих пор в трансе…

И все же можно попытаться. Ты ведь не отнимал у людей Бога, ты рассказывал о Боге в восторженных тонах. Здесь все запутанно, не тебе судить, судить будут тебя. Ведь очень просты и естественны заповеди, выбитые на скрижалях, данные Богом на горе Синайской. Почитай отца и мать, не убий, не прелюбодействуй, не укради, не произноси ложного свидетельства, не возжелай дома и жены ближнего, ничего не возжелай из того, что не принадлежит тебе. Все очень просто. Почитал ли ты отца и мать? Им ты обязан своим появлением на свет. Просил ли ты об этом? Задумывались ли они. Возможно, твое рождение плод целого ряда случайностей. Отвечал ли ты им той любовью, которую они окутывали тебя. Конечно, нет. Ты был занят только собой. Отец постоянно обвинял тебя в смерти матери. Первый инфаркт случился с ней именно в тот год, когда тебя исключили из института и отправили в армию. Наверное, в чем-то он был прав. Мать слишком большие надежды возлагала на тебя. Она считала тебя чуть ли не гением, ведь ты сдал все вступительные экзамены на отлично, ты был зачислен в самый престижный, по ее убеждению, вуз страны. Ты был оправданием всей ее тяжелой жизни. Не она ли, эта жизнь в извечном страхе, в поисках хлеба, не она ли, скомканная и изувеченная войной, стала ее убийцей. Ты был только последним ударом в цепи поражений. Да, виноват перед ней, но даже если бы ее беззаветно любил, не смог бы выбрать иной безопасный путь. Нашпигованный книгами, воспевающими свободу, ты не мог, как и она, терпеливо сносить все тяготы и притеснения, ты был из другого поколения. Участник разогнанной выставки художников, ты не только продолжал творить совсем не в духе социалистического реализма, но и умудрился дать интервью радиостанции «Свобода». Ты не был врагом власти и ее ниспровергателем, ты хотел добра и справедливости. Началась перестройка, думал: вот пришло мое время, пришла свобода. Может быть, в столице она и пришла, но не в провинциальном полусекретном городе. Тебя продолжали пасти местные церберы. Действовали нагло и стандартно. Подсунули наркотики. Последовало изгнание. Мать не вынесла. Она не дождалась исполнения своих мечтаний, она не увидела твоего пусть мномого, но все же успеха…

Чтобы увидеть свет в окошке в твоей стране надо жить долго. Отец вроде бы и горевал, но через год после похорон женился на своей ученице, смазливой и не в меру кокетливой. Ты потерял свой родной дом. После армии только один раз побывал там и очень жалел о своем приезде. Ибо он повлек самый великий грех твоей жизни. Твоя так называемая мачеха с первых дней приезда положила глаз на тебя. Да и честно признаться, она сразу вошла в твои ночные фантазии, от нее исходил сексуальный заряд такой силы, что ты не смог противиться, а возможно и не хотел. И однажды, когда отец ушел на работу, а ты еще валялся в постели, она вошла в комнату, присела на кровать и распахнула халат, под котором другой одежды не было. Ты слился с ней, с ее телом, с ее дыханием. Сладкий рай открылся тебе. Нет, и до этого у тебя были женщины. Но никакого сравнения. Ты ведь только вернулся из армии, где не просто отслужил срочную, а ходил на грани жизни и смерти в горах. Там женщин можно было купить, а можно было и просто заставить делать то, что ты хочешь. Всякая даже самая маленькая война – это насилие, это потеря человеческого достоинства. Там в грязных разоренных домах секс был просто приправой к кровавой пище войны. Здесь же было медленное неспешное вхождение в страну удовольствий. Из этой страны ты бежал – нашел в себе силы уехать на следующий день. Отец, наверное, догадался о причине внезапного отъезда. Ты не успел спросить его, ты не успел покаяться. Теперь, возможно, ваши души встретятся, но признайся, ты ведь не очень жаждешь этой встречи. Ведь ты после его кончины ни разу не приезжал в свой город, боялся встречи с его вдовой, состарившейся прелестницей. И получается, что из-за этого ни разу не побывал на его могиле, не знаешь даже – какой памятник она ему поставила. Вот это, пожалуй, и будет твой главный грех. Непочтение к тем, кто произвел тебя на свет.

Неужели из-за одного случайного соития зеленый коридор захлопнется! Конечно, нет, уверяешь себя ты. О, если бы это было твоим единственным грехом! Ведь твоя душа покалечена годом службы в горах. Пытаешься оправдаться – никого не убивал. Клянешься, что если бы даже дали автомат и сказали: вот расстреляй семью бандитов, а если не сможешь, то мы прикончим тебя, – и то бы не нажал на спусковой крючок автомата. Никого не убивал, но был свидетелем убийств и насилий. Был молчаливым свидетелем. Из тебя за год твой прапорщик и деды выбили тот свободолюбивый дух, который обрел в среде художников. Но живопись и спасла тебя. Большую часть войны ты провел, изображая бравых бойцов спецотрядов, побеждающих горцев. Этими картинами подталкивал к творящемуся беспределу. О зачистках лучше не вспоминать. Ты не участвовал, но почему не встал на пути насилия… Почему?

Вряд ли зеленый коридор откроется для тебя. Ведь грех не только в его свершении, грех в мыслях, грех в соглашательстве, грех – в трусости. Со всех сторон подтверждают – греховны даже мысли, смеются над твоей наивностью, некоторые даже думают, что ты большой плут, что хочешь обманом войти в царство небесное. Но если меня обвинят во всех этих грехах – возмущаешься ты – тоже не буду молчать. Я что? Добровольно пошел воевать, я что? – участвовал в зачистках. Я что? – грабил и насиловал. Никогда. Если вы все здесь такие праведники, то почему не смогли меня оградить от грязной войны. Скажут – ты мог бы дезертировать. Увы, тогда бы я оказался здесь значительно раньше. Ведь там, в горах, стоило отколоться от своей части, выйти одному на тропу, как почти тотчас ты становился жертвой. Тебя могли похитить и сделать рабом, тебя могли просто зарезать, мстя за смерть близких. Могли с живого снять скальп. Если бы видели нашего сержанта, если бы видели его голову в крови! Но ты ведь убеждаешь, что был художником. Тебе бы не мстили… Они ведь не могли знать, что в руках моих были только кисти. Хорошо, соглашаются – даже на войне ты не замарал себя убийством. Но ведь и в обычной жизни, мы тоже убийцы. Здесь трудно возражать и трудно найти оправдания. Мы убиваем своих детей. И это самое страшное преступление. Сколько их не рожденных погибло в операционных. Но я при чем – почти кричишь ты. Звуков не слышно. Но твой разряд пронзает окружающих тебя. Они возмущены, они ставят тебя на место.

Ты не убивал их – спрашивают снова и снова. Отвечаешь – мой голос не был решающим, когда определялась их участь. Но ты был все же молчаливый соучастник. Вспомни студентку из иняза, которая едва выжила после нелегального аборта. Ты ведь дал ей денег на этот аборт. Ты ведь тоже, как и она, страшился появления на свет твоего же дитяти. Казалось, все полетит, и учеба, и дальнейшая жизнь. Все полетело и без этого, годом позже. А мог бы жить мальчик, шестимесячных сейчас спасают, а его погубили. С годами только осознаешь непоправимость ошибки. А ведь возможно он этот мальчик уже был наделен душой. И правильно корила тебя твоя жертва: «Почему ты не остановил меня! Почему ты дал денег!» Она была белее самой белой бумаги, в лице не кровинки. Было сильное кровотечение. Ты свез ее на такси в больницу. И там выслушал много обидных слов от врача. Еще бы немного и ты стал бы косвенным виновником не только смерти не рожденного ребенка, но и смерти этой девушки, только вступающей в жизнь, веселой хохотушки с рыжими кудряшками и ямочками на щеках. Если бы это было единственное убийство. Его можно было бы оправдать незнанием жизни, неопытностью, несдержанностью. Ты же не принуждал ее. Она сама пришла к тебе в ту ночь, когда точно знала, что все твои соседи по комнате уехали на практику, и ты остался, потому что тебе предстояло участвовать в лыжной эстафете.

Не принуждал и других. Возможно, их десятки твоих не рожденных детей. О каком зеленом коридоре может идти речь. Нет, хочешь оправдаться ты, разве я один такой грешник, ведь у всех это было, у всех повторялось. Плод еще не мыслящий, не знающий ничего, разве это убийство. И разве нельзя простить этот грех. Ведь потом были рождены дети, все было отдано им и любовь, и квартиры. Для себя того не делал, что делал для них. Почему от каждого соития должен появляться на свет человек. Земля не выдержит всех, пытаешься ты найти оправдания. И рядом, читая твои мысли, какая-то бесшабашная душа подначивает – Ты прав, при чем здесь мы? У меня вон сколько было, всех не упомнишь! Это не грех! Чего ты медлишь? Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Дерзай, пробуй! А сам ты? Объясняет – для меня все это безнадежно, я убийца. Ты пытаешься успокоить его – все мы убийцы. Надо покаяться, надо покаяться от души – это говорит кто-то позади. Вспомните, разбойник, распятый рядом с Иисусом, кажется, его звали Дамах, покаялся, и был прощен и даже очутился в раю. Всезнающий профессор, который успел протолкнуться поближе к зеленому коридору кричит что-то, ага объясняет, что никакого рая нет. Но почему же сам так рвется и хочет побыстрее попасть на Божий суд. Слиться с Богом. Повелевать другими. Странные посылы. Но что может быть тягостнее ожидания и неведения. И чего страшиться, если ты уже потерял тело, избавился от всех земных радостей, избавился от боли, что могут еще с тобой сделать. Приговорить к вечным мучениям, заставить в ледяном космосе нестись в бесконечном пространстве. Мучить душу воспоминаниями о твоих грехах. Да много ли их? И со всех сторон – множество, безгрешных нет, хочешь быть лучше других. Вспомни правило – не высовывайся! И кто-то впереди стоящий добавляет: ждите, вас вызовут…

Они правы. Нет, ты не для зеленого коридора. Ты забыл еще одну заповедь, которую постоянно нарушал – не прелюбодействуй. В чем же прелюбодеяние – в любви? Так сам же Всевышний заповедовал – плодитесь, размножайтесь, сам призывал к этому греху. А тут не только содеянный грех, но даже мысли о нем осуждаются. Не прелюбодействуй в мыслях своих – легко запретить и при этом сделать столь сладким и желанным соитие, что никакой запрет не может остановить. Сам же и подстроил ловушку.

Получается, что грешил постоянно. Даже во сне. Ведь самые сладкие соития происходят именно во сне. Но отвечает ли человек за свои сны, за свои грезы. Нельзя понимать заповеди так буквально, как этого хотят церковники на земле. Угодно ли Богу их рвение. Если он вобрал в себя умы многих поколений, неужели не понял в чем суть земной жизни? Есть смысл прорваться, высказать ему все, не отворачиваясь от него, как делали все древние пророки, страшащиеся Божьего сияния.

Ты уговариваешь себя – ну чем я рискую. Достаточно в жизни я был слишком осторожен. Фактически старался исполнить главную заповедь – не навредить ближнему, не делать ему того зла, которое не хотел бы навлечь на себя. Любовь к ближнему – так просто и в то же время эту главную заповедь труднее всего исполнить. Любить даже врагов своих. И если ударили по правой щеке, подставлять левую. Нет, это увольте. Тогда теряется смысл существования. Ведь мы должны бороться со злом. А если нет – тогда тьма, тогда насилие, тогда фашизм. Грех в самой проповеди смирения и непротивления. Возможно, в святых писаниях много ошибок в переводах. Ведь перевод зависит не только от текста, но и того, кто его производит, кто вольно или невольно вкладывает в него и свои мысли. Кто были эти переводчики? Святоши, праведники, измученные воздержанием и постами аскеты, давшие обет безбрачия, кастраты… Что они могли знать о любви. Садомия и мастурбация, доступные им, вот сметные грехи. Вот этих грехов за тобой не было. Это пусть они каются, пусть усерднее бьют поклоны. Вспомни еще – о каких грехах даже не помышлял. Они будут твоим оправданием. На чаше весов добро перевесит зло. Ведь никогда не покушался на чужое – знал твердо – не укради. Не лжесвидетельствовал. Верил по-своему, что есть Высший разум, есть Господь. Не верил тем, кто именем Всевышнего разжигал рознь и был нетерпим. В Хайфе, на вершине горы Кармель, в белоснежном храме, погруженном в райский сад – понял: Господь един. Все пророки, все его посланцы, все Мессии хотели добра, но невольно для себя разделяли людей. Теперь уже здесь в толще людских душ осознаешь, что тоже был посланцем разума, что все люди – Божьи дети. А как же могло быть иначе. И проверка душ нужна. Нужна тщательная проверка. Теперь ты это понимаешь. Ведь если Бог впитывает души, переполненные злом, он тоже может стать носителем этого зла. Ему нужна подпитка добра. Может быть, поэтому допускается смерть невинных детей. Но не лучше ли не сразщу уничтожать души, проеденные злом. Но где граница добра и зла. И где пределы смертных грехов? Конечно, нужна проверка.