Читать книгу "Королевская гора и восемь рассказов"

Речи о ребенке в семье Аврутина не было, надо было сначала вылезти из долгов, из нищеты. Но природе не прикажешь, хотя и береглись, но Даша забеременела. Калерия Эдуардовна тяжело вздыхала за своей перегородкой, понимала, что ей теперь не будет уделяться столько внимания, как раньше. Аврутин встретил весть о беременности спокойно – ни особых возражений, ни особой радости не было. Даша стала задумчивой, словно всматривалась в себя, улыбалась иногда без причины. Видно было, что рада тому, что в теле ее зарождается новая жизнь. Постепенно пришлось ей бросить одну работу, потом другую, ходила только в ближний магазин – там делала уборку, да приносила оттуда продукты, часто вместо денег там, как и на складе, расплачивались просроченными молоком и маслом. Деньги в эти годы теряли силу. Пришлось продать кольцо и колье Калерии Эдуардовны, рассталась она со своими ценностями со слезами на глазах, но ведь сама предложила продать, деньги нужны были в первую очередь ей же на лекарства.

Родила Даша легко, схватки начались неожиданно, скорая успела во время, и через неделю появился в доме новый человечек, был это мальчик, необычайно крупный, четыре килограмма. на голове пробивались рыжие курчавые завитки. По заверению соседок был он вылитый Аврутин. Требовал постоянного внимания. Не давал спокойно спать ночами. Но стоило ли на это обращать внимание. Когда впервые Аврутин взял его на руки и бережно прижал к себе это маленькое существо, то почувствовал, как в душе его зарождается необычайная теплота и нежность, и он осознал, что теперь должен жить не только для себя или для Даши, но в первую очередь для сына. Назвали мальчика Александром, таким было имя Дашиного отца, Аврутин не возражал. Даша своего отца помнила и любила. Он своего знал только по рассказам матери, да и опасно было давать имя того, кого судьба не пощадила, нужны ли повторения. К тому же имя Александр ему нравилось. Возникало сразу – Александр Пушкин. И первую книгу, которую он купил для мальчика – были сказки Пушкина с очень красивыми цветными иллюстрациями. Ждать прочтения было еще долго. Но картинки малыш разглядывал с любопытством. Аврутин даже пробовал читать ему вслух, но малышу больше нравилось, когда отец не читает по книге, а ходит по комнате и громко декламирует монологи героев шекспировских пьес, малыш улавливал ритм и улыбался.

Будет театралом, как и бабушка, говорила Калерия Эдуардовна, которая тоже души во внуке не чаяла. А не исключено – и артистом. Дети всегда встают на более высокую ступень, чем их родители. Это был очередной камушек в его огород. Хотелось ответить, вот Даша, поднялась выше вас, но это было бы неправдой, и хотя жизнь Калерии Эдуардовны была в прошлом, но об ее взлетах говорила кожаная папка, полная всяческих почетных грамот, которые она любила перебирать по вечерам. Были у нее и военные заслуги. Две медали и орден. Говорила с придыханием, что орден вручал сам Калинин. Аврутин был наслышан разного об этом всесоюзном старосте, фигура была конечно мерзкая, но Калерии Эдуардовне, да и Даше не объяснял ни про то, как расстрельные указы подписывал, ни про исчезновение девиц, ни про жену, брошенную в сибирских лагерях. Пусть будет святым для Калерии Эдуардовне. Орден она свой заслужила. Рассказывала, что ездила по фронтам с артистами. Но потом от них отстала, была санитаркой. Рвалась на передовую, отчаянная, молодая. Восемнадцать лет. Там, на фронте и познакомилась с отцом Даши, вытащила его раненого с нейтральной полосы, вытащила полумертвого, выходила. Была любовь. Куда теперешним до наших чувств, вздыхала Калерия Эдуардовна, разве бы мы так прозябали, если бы он был жив. Раны его доконали, раздробленная пулей кость в ноге стала гнить. Калерия Эдуардовна закрылась носовым платком, чтобы скрыть слезы. И после долгого молчания продолжила: ведь он здесь, в боях за этот город был ранен, здесь мы и узнали друг друга. Не хотела я здесь оставаться, потом под его напором не выдержала.. А у него ни квартиры, ни работы денежной. Тогда ведь инвалиды войны почти никаких льгот не имели. Это сейчас им начали почести воздавать. А тогда, операцию надо было срочно делать, и места ему в больнице не нашлось. Не спасли его. Не могла я без него здесь больше жить, уехали мы с Дашей в маленький городок. А что выиграли? В постоянной нищете, хоть и партийной работой раньше занималась, а для себя никогда выгод не искала. И Аврутин, и Даша молча слушали ее рассказы. Удалась ли ее жизнь, лучше ли была чем теперешние их жизни. Трудно было судить. После войны сразу люди не стремились к наживе, как сейчас, выжили, вот была главная радость, и ещё большая – победили…

Хотя и была Калерия Эдуардовна партийной, но не во всем она раньше одобряла то, что ее партия затевала. Даже один раз выговор получила за то, что открытки с видами старого города собирала. Об этом она не рассказывала. Но однажды, доверившись Аврутину, достала из-под матраса альбом с немецкими открытками. Очевидно, раньше хранение таких альбомов не поощрялось. Сейчас эти открытки были не в новость. Продавали в киосках, печатали эти виды в газетах. Появилась и такая газета – «Кёнигсбергский курьер», в ней все статьи были о прошлой истории. Калерия Эдуардовна этого не знала, и жили в ней прошлые опасения. Были у нее и фотографии с руинами, с видами города в первые послевоенные годы. Конечно, вздыхала она, многое можно было бы сохранить. Но тогда не думали об этом. Я сама ходила на субботники, разбирали завалы, камнедробилки грохотали повсюду, превращали оставшиеся стены в кирпич и щебень. Вот так ваша партия разрушила город, отреагировал на ее рассказ Аврутин. Она обиделась, приподнялась на кровати: причем здесь партия, людям жить хотелось, свои дома хотели построить. Люди то делали, что им приказывали, вмешивалась в разговор Даша. Она хотела всегда защитить мать, но наедине говорила Аврутину совсем другое. Тоже очень жалела, что не берегли город. Возмущалась – и зачем было англичанам сжигать все напалмовыми бомбами, и бомбить центр города. Она фантазировала, вот если бы сохранились старые здания, не жили бы мы в поселке, в таком доме, что вот-вот развалится. Такая у нас комната, что и гостей принять негде. Вот, неудобно, мы к капитану ходим в гости, а его ни разу не пригласили. И вообще гостей стыдно принять. Никто к нам в такую дыру и не пойдет…

Однако, в один из зимних вечеров в доме появился неожиданный гость. Аврутин даже сразу не узнал его. Облаченный в дорогую дубленку, с ворсистой шапкой на голове и резной тростью в руках гость застыл на пороге. И только по хитроватому прищуру глаз да по голосу Аврутин узнал Ивана Анисимовича. Когда тот освободился от верхней одежды, сходство его с бывшим сидельцем психушки проявилось ещё больше. Правда, и отличий было много. Куда исчезла худоба, пиджак не мог скрыть наметившегося брюшка, щеки лоснились, на пальце поблескивал перстень. То, что человек он обеспеченный, подтвердила и бутылка дорогого армянского коньяка, которую он достал из своей кожаной сумки. Даша быстро принесла малосольные огурцы и помидоры, нарезала лимон.

Я ведь теперь в столице живу, вот приехал по делам, можно сказать на разведку, объяснял Иван Анисимович, адрес твой мне еще в столице узнали, вот сразу с поезда и к тебе. Как это здорово, обрадовался Аврутин, как хорошо, что вы меня нашли. Как это здорово, что сюда приехали! Не удивляйся, сказал Иван Анисимович, я директор гастрольного агентства, засылаю по городам и весям антрепризы разные. И вот повезло, наконец, и ваш город захотел нас принять, наверное, ты позаботился в местном театре. Узнав, что Аврутин никакой связи с театром не имеет, Иван Анисимович разочарованно вздохнул. На вопрос, где он остановился, Иван Анисимович ответил не сразу. Понимаешь, сказал он, думал вот у тебя. Сказал и замялся. Обвел глазами комнату, посмотрел на занавеску, отделяющую кровать Калерии Эдуардовны..

Аврутин тоже попытался взглянуть на свое жилье глазами Ивана Анисимовича. Картина была неприглядная. Давно собирались переклеить обои, покрасить потолок, да вот и не выбрались, да и денег на ремонт не было. Теснота, в палате психушки и то было просторнее. Даша толкнула его ногой под столом. Сказала, помоги мне закуску приготовить. На кухне продолжала, понизив голос почти до шепота: ты же понимаешь, нам и положить его негде. Была права, конечно, но как– то стало обидно, даже ком к горлу подступил. Сказал ей, не могу я его на улицу выставить, столько выстрадано вместе. Даша возразила, бросила в сердцах: мне что ли из дома уйти и мальчика взять с собой.

Но опасения Дашины были напрасны, Иван Анисимович конечно понял, что не владеет его друг гостевыми комнатами. Стал расспрашивать, где здесь лучшая гостиница и как вызвать такси. Аврутин стал уговаривать остаться, поговорить, но Иван Анисимович уже все твердо решил. Конечно, сказал он, поговорить о многом нам нужно, поедешь сейчас со мной, отпустит тебя Даша, разве я столько часов в поезде мучился, чтобы с другом всего лишь по стопке коньяка выпить. Нет, нам свою свободу отпраздновать надо. Помнишь, Вилор, как мечтали там о свободе! Хоронили нас заживо, а мы не сдались. Я ведь дурак был, сына думал выручить. Поставил крест на своей жизни, а теперь вот новое время пришло, за деньги все можно сделать, сына я, можно сказать, выкупил, но с ним не общаюсь, внук сам ко мне приходит, когда деньги требуются, он в этом году в Англию поедет, там будет учиться. Аврутин слушал, молча, Иван Анисимович понял, что не стоит хвастать особо, у каждого своя судьба. Вот, у Аврутина любовь, хорошая семья. Все бы деньги за такое отдал. Сказал голосом уже не столь радостным: живу один, друзей почти нет, вот тебя встретил, ты мне ближе любого родственника. Была б моя воля, всех наших сидельцев – мучеников собрал и закатил бы пир…

Таксист порекомендовал ресторан при новой только что выстроенной гостинице. Вот и дельно, согласился Иван Анисимович, там и остановлюсь. Гостиница была современная, все вокруг сияло, блестели паркетные полы, услужливые, одетые в желтую униформу, служащие готовы были внимательно выслушать приезжего и все устроить по самому высшему разряду. Иван Анисимович заказал номер люкс, попросил снести туда вещи, и они вошли в ресторан. Народу здесь почти не было. Лилась тихая мелодия. Несколько музыкантов восседали на невысокой эстраде. Меню было заключено в кожаные переплеты, прейскурант на двух языках, и было столь обширно, что, пожалуй, за вечер все и не прочтешь.

Иван Анисимович был здесь в своей тарелке. Заказывал неспешно, расспрашивал о качестве вин и коньяка, о том из какой рыбы заливное, привозные фрукты или свои; почувствовав в нем богатого гостя, официанты обращались только к нему, словно Аврутина и не было, и не сидел он здесь за столом, а был столь незаметен и почти прозрачен, что взгляды не только скользили мимо, но и насквозь проходили беспрепятственно. Как все изменилось, думал Аврутин, в пору его молодости, когда работал на заводе парк заменял ресторан, в ресторан было трудно попасть, было их в городе всего три, да и не баловали в них закусками, и не по три официанта стол обслуживали, а несколько на весь зал, зови – не дозовешься. А уж выбирать вина, да еще и пробовать их перед заказом, о таком даже не думали. Но что делает человека счастливым, еще не известно. Вот Иван Анисимович не очень-то и счастлив, хотя может позволить себе заказывать самые дорогие блюда… Ему надо выговориться, раскрыть свою душу.

Выпил Иван Анисимович подряд три стопки коньяка, пересел со своего места, чтобы рядом с Аврутиным сидеть, плечо к плечу. Разоткровенничался: я, когда освободился, не знал, куда себя деть, хоть назад возвращайся, сын в тюрьме, внук меня спас, надо было его воспитать, выучить. Потом дело случая, брат двоюродный объявился, помнишь, я тебе о нем рассказывал, он в столице театр устроил, да такой, что в него попасть на спектакли почти невозможно. Кто бы мог подумать, что будет все разрешено, рассказывал Иван Анисимович, отправляя в рот сочный кусок мяса, и, прожевав его, продолжал, так вот, кто бы мог подумать, он, как и ты, в самодеятельных театрах начинал, в студенчестве театром увлекался, пьесу свою даже ставил, но сам знаешь, тогда с этим строго было. После в провинциальном театре был главным, но по его рассказам чуть от тоски там не умер. А теперь рискнул, взял кредит, полуразрушенный склад оборудовал, и люди к нему пошли, и премии всякие отхватил, и меня к делам своим привлек, я езжу по городам, договариваюсь о гастролях, заработки в провинции неплохие, на столичные постановки народ валом идет, если есть реклама, всегда залы полные. Братишка мой – талант, от Бога талант. Ведь и тебе дано было на сцене дерзать, как вспомню, так смех не могу унять, как ты Ленина изображал, ну потеха. Сейчас мог бы в открытую со сцены главного большевика крыть, гласность пришла, говори, что захочешь. Тюрьмы закрывают, психушки тюремные тоже… Жаль не дожил до этого времени наш поэт, помнишь Валентина Зэка. Книги его стали издавать. Вот тебе и доказательство, что гений должен быть сумасшедшим, помнишь, наши споры? Я вот, стал теперь Достоевского перечитывать, жаль раньше не вникал в его романы, ведь тоже на грани все, и герои безумные, и сам недалеко от них ушел. А сильнее писателя не знаю. Вот и наш Валентин, не сумели мы его оценить. Недавно премию ему престижную определили, а получать некому. Я вот прочел его стихи, и удивляюсь, за что запрещали, теперь много хлеще все кроют, теперь все, что не запрещено, разрешено…

Надолго ли, спросил Аврутин. Надолго, не надолго, живи сегодня, живи сейчас, живи, дыши свободой, ответил Иван Анисимович, дерзай, а не существуй, как овощ. Помнишь, из нас овощей хотели сделать, беспамятных рабов. У палачей наших жестокости и злобе не было предела, судить их всех надо, да опять у кормила их товарищи. Ты, кстати, получаешь пособие, – спросил Иван Анисимович, разливая по третьему разу. Ни о каком пособии Аврутин не знал и не догадывался. Ты в мемориал напиши, – продолжал Иван Анисимович. О мемориале Аврутин тоже ничего не слышал. Иван Анисимович объяснил, что все, кто был в психушку заключен по политическим мотивам, считаются жертвами репрессий. Пусть рассчитаются с тобой за все мучения! – повысил голос Иван Анисимович. – Пусть заплатят за все! Почему ты должен жить в нищете, а непотопляемые коммуняки делят сейчас заводы, нефтяные вышки, золото. Ты живешь в своей норе и не видишь, какие дворцы строят новые нувориши! Тебя надо по Москве провести с экскурсией. Там, на Пречистенке, где брат живет, министр один такой дом отгрохал, с колоннами, архитектора из Италии выписал. И без всякого стеснения! Еще грозит жильцов соседнего дома расселить, а дом этот для обслуги своей обустроить, у него два шофера, повар, гувернантка. Последнее слово резануло. Из далекого прошлого, из книг только знакомое. Неужели? – удивился Аврутин – Разве такое может быть? Иван Анисимович усмехнулся: А что? У вас здесь не такое же происходит, мне говорили – на взморье растут дачи как грибы, да не дачи, а настоящие загородные виллы! Живешь как страус, голову в песок, ничего не вижу, ничто меня не касается! Сменил психушку на семейную тюрьму… Было обидно это слушать, но ведь и возразить нечего, прав был, как всегда, Иван Анисимович.

А кстати у того министра и свой управляющий, мажордом называется, и удивишься кто, Иван Анисимович на минуту замолчал, словно решая сказать или нет, а потом решился – твой инженер, Григорий Ефимович. Вот так вся плесень наверх лезет. Ну какая же он плесень, возразил Аврутин, человек умный. Ты ему всегда верил, сказал Иван Анисимович, думаешь, он тебя из психушки собирался вызволять, ему пьеса была нужна… Были у него свои хозяева. Аврутин стиснул зубы, спорить не мог, вспомнилось, действительно – ведь просил пьесу, зачем она была ему. Сказал, зря вы так, он меня от мордовских лагерей спас… И можно ли так бездоказательно подозревать, ведь тогда в каждом можно стукача видеть. Вспомнил Аврутин, как и его в стукачи записали, но рассказывать об этом, понял, не стоило.

Ладно, не бери в голову, сказал Иван Анисимович, приедешь ко мне в гости, разберемся с твоим инженером. Вот почему мы все прощаем, всё и всем, и тем, кто нас мучил в психушке, кто жизнь нам испоганил, стукачам всяким, я ведь сам виноват, но у тебя лучшие годы отобрали. Мог бы стать известным артистом. Надо быть теперь самому посмелее, не надо киснуть…

Не надо меня учить и не надо меня жалеть, обиделся Аврутин, я нашел свою любовь, а не было бы психушки, не было бы этой любви. Иван Анисимович наклонил голову, замялся. Но быстро поборол смущение. Даже усмехнулся. Сказал, не она, так другая. Впрочем, прости. Я помню, как мы все завидовали тебе, радовались за тебя и за Дашу, мы оберегали вас, этому вездеходу темную устроили, когда Дашу уволили. Ты тогда без чувств лежал, думали, не выберешься. И ему пообещали, если ты не выживешь, то и ему не жить! Я не знал об этом, сказал Аврутин. Но там, да, там я все время чувствовал поддержку товарищей. Теперь же я остался один. Я не вижу выхода. Какова цель моей жизни? Выполнил ли я свое предназначение. И какое оно было. Выдумано матерью или дано свыше. Или я сам все придумал. И надо жить, как и все люди. Зарабатывать, воспитывать сына. Или напротив, откинув все сомнения, получать удовольствие, ринуться в поиски путей для собственного наслаждения. Жизнь поставила преграды, которые я не сумел одолеть, горы, на которые я не взошел – и я сдался. Ну не стал актером, разве это крах всему. Ведь есть ещё внутренняя жизнь. Я могу сам для себя разыгрывать любую пьесу. Надо быть, а не казаться, просто быть тем, кем ты есть. Сегодня я отрезан от всего, не осталось даже надежды, но во мне ещё столько неизрасходованных сил.

Впервые он говорил столь откровенно, говорил, уже не обращая внимания на реакцию Ивана Анисимовича. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла и. казалось, полудремал. Никогда нельзя терять надежды, прервал он Аврутина. Мы были с тобой на краю гибели, но выдержали. А теперь настало наше время! И я тебя никогда не брошу, я всегда буду с тобой!

Аврутин после четвертой рюмки почувствовал, что пьянеет. Ему хотелось обнять Ивана Анисимовича, сказать, как он благодарен ему, как он понял только теперь, что есть у него настоящий друг. И вовсе он, Аврутин, не смирился с судьбой, тот, кто выдержал психушку, никогда уже не сдастся. Все одолеем, повторял Аврутин, мы вместе, нас тоже много тех, кто не сдался, мы едины. Да, были мы, как одна семья, общее горе сближает, говорил Иван Анисимович, а хочется, чтобы и общая радость сближала. Я клянусь, обещал он, я тебя из этой ямы вытащу, я твой талант раскручу. Мы еще увидим небо в алмазах!

Хотелось верить, но понимал Аврутин, что хочет показать Иван Анисимович, будто всесилен, что все может сделать, но даже за это желание, пусть неисполнимое, готов был Аврутин благодарить и бесконечно повторял, что счастлив, что не ожидал увидеться, что все время знал, что в трудную минуту объявится Иван Анисимович. Как же не объявиться, восклицал Иван Анисимович, мы все там были как братья, друзья по несчастью, это самые крепкие друзья!

Возвратился Аврутин поздно ночью. Как доехал до поселка не мог вспомнить. Даша утром не ворчала на него, потому что, оказывается, он принес домой здоровенный пакет, наполненный всяческими деликатесами, здесь были и шоколадки, и пирожные, и семга, нарезанная аккуратными пластиками, и необычные заморские фрукты, названия которых знала только Калерия Эдуардовна. Аврутин чуть не проспал свое дежурство, он быстро сбегал на работу, отпросился, и наскоро перекусив, вернее, даже не поев, а так выпив чая, умчался из дома. В гостинице он Ивана Анисимовича не застал, тот уже сдал свой номер и уехал, оставив записку у портье, знал, что Аврутин будет его искать. Написано было коротко, видно второпях, буквы скакали на листе. Извини, дорогой Вилор! Никогда не называл по имени, а тут к тому же дорогой. И дальше: срочно вынужден вернуться в столицу, гастроли осенью, жди меня. В чем была причина той спешки, Аврутин не понял, пришлось смириться с тем, что сейчас другое время, и для деловых людей оно сжато и измеряется в часах и даже в минутах, им надо постоянно спешить, чтобы не упустить выгоду. И подумал, что сам бы он ради выгоды никогда бы не уехал спешно, не попрощавшись, ведь уверял Иван Анисимович, что ближе нет человека…

Эта встреча словно все перевернула в душе Аврутина. Лучше бы ее и не было. Как все переменилось. Семеныч отстаивает завод, Григорий Ефимович у министра неким домашним распорядителем. Неужели и вправду откупился от ареста, пообещав прислуживать и доносить. Подозревать близкого человека – самое непотребное дело. Вспомнил, как и его подозревали, как трудно было доказать, что он был не при чем. Конечно, хорошо бы сейчас узнать, кто виноват во всем. Говорят, сейчас самые тайные архивы открывают, ясным многое становится. Узнать правду, узнать об отце, наверняка есть его следственное дело, просто не хотят прислать копию. Там ведь есть и фамилии тех, кто пытал, и тех, кто доносил. Надо обязательно поехать в столицу. Там брат Ивана Анисимовича – режиссер. Вспомнит ли Иван Анисимович о своих обещаниях? Вот поманили, как в детстве, пообещали красивую игрушку, которую не купили, не за что её купить. По другому увиделось все житье свое, к которому вроде и притерпелся. Чего было еще хотеть. Даша любила его. Сын заметно подрос, научился читать, от книг было не оторвать. Приходилось почти насильно выгонять на улицу, недалеко от дома было футбольное поле, купил ему мяч, сам стоял на воротах. Бей, Саша, в угол бей! – подбадривал его. Но сына не интересовал забитый гол. Зато домой летел стрелой. К любимым книгам. Но даже сильнее книг полюбил сын домашний театр, который специально для него придумал отец. Была в углу комнаты натянута проволока, на ней подвешены шторки-занавес, за этим занавесом укрывался Авртуин. Куклами-артистами служили пальцы, на них надевались вырезанные из цветной бумаги различные фигурки. Были здесь и волк, и ведьма, и самый любимый герой – Рыжик. Это был очень сметливый и хитрый мальчик и из любых самых тяжелых и сложных положений он выходил победителем. Озвучивал всех Аврутин, искусно меняя голос. Рыжик мог попадать в разные ситуации, он даже был среди рыцарей, побеждал на рыцарских турнирах. В него влюбилась сама королева пруссов. Сын в течение всего представления бурно реагировал, задорно смеялся, подбадривал героев. Калерия Эдуардовна поначалу скептически принявшая аврутинскую затею тоже не выдерживала и становилась зрительницей, а потом и сама пробовала изображать придуманных ею героев. У нее это были красные командиры, забинтованный палец изображал раненного Щорса. Аврутин и сын дружно хлопали в ладоши, одобряя Калерию Эдуардовну. Вот бы, думал Аврутин, увидел бы это Николай, сиделец психушки, не один он может изображать Щорса. Саша требовал все новых постановок. Калерия Эдуардовна быстро уставала, но отказать внуку не могла, старалась из последних сил.

На глазах она стала сдавать, сильно похудела, что поделаешь, каждому свой срок отпущен. Говорила, что не дождаться ей хорошей жизни. Веру у нее отняли. Ведь раньше она верила и других в том убеждала, что вот-вот коммунистический рай наступит. Глупо мечтать о том, что никогда не сбудется. Живут все кругом не хуже и не лучше, а что до правителей и богатеев всяческих, что им завидовать, они над своими денежными мешками трясутся, боятся, что опять все отберут. Так Аврутин себя успокаивал, хотя с каждым днем все больше убеждался в своей неправоте. Уходили годы, как сквозь пальцы песок ссыпались, и ничего не доказано, ничего не сделано. Если бы мать увидела сейчас его жизнь, чтобы она сказала, да она вновь еще раз умерла бы от обиды. Разве таким виделось его будущее. Можно ли ради семейной жизни отказаться от мечты, можно ли так отгородиться от мира. Любовь не может длиться бесконечно. Он заметил, что чувства его к Даше день ото дня все тускнеют. Оба они очень устают, и когда добираются до постели, сразу засыпают. А если и не засыпают, то постоянно приходится прислушиваться к вздохам и оханью тещи. К тому же Даша очень строга, ласки ее всегда так сдержанны. Ведь была совсем другой. И вспоминались свидания в больничном саду, и та сладкая запретная любовь, которой не осталось и в помине.

На работе, в котельной, где он дежурил, запил напарник, не пришел сменить, так бывало и раньше, приходилось отстаивать две смены подряд, зимой особенно, нельзя было останавливать котлы. Напарник был вроде и неплохой человек, но когда напивался терял над собой всякий контроль. Пришел он только к обеду, не протрезвившийся, орал на всю котельную, кричал, что не намерен работать за гроши, грозил, что разоблачит начальника, падла, кричал он, все на газ переводят котельные, а этот за уголь держится, потому что закупает по дешевке и продает налево. Аврутин стал его успокаивать, тот вскипел еще больше. Что ты понимаешь, кричал, ты вот вроде покорной шавки, ты все время молчишь, лишь бы тебя не трогали, врешь, что был артистом, артисты они и в жизни бурные, страстные, а ты, как рыба, вот скоро вытащат тебя из воды и будут шкерить, тогда узнаешь. На крик пришел главный механик, лысый коротконогий хитрован. Под пиджаком тельняшка, как воспоминание о службе на флоте. Следом за ним явился и сам хозяин котельной. Вальяжный, всегда при галстуке, но матерился похлеще любого зэка. Стал кричать на напарника. Пообещал уволить, как только найдет замену. И даже без замены. Вот, Аврутин, пока продержится. Будешь дежурить за него, обратился к Аврутину, за двойную плату, а? Был уверен, что Аврутин согласится, знал, что живут они с Дашей в нищете. Сам же, этот жирный клоп, прав напарник, уголь сбывал барыгам, иначе за какие такие заработки выстроил себе дом на взморье и сауну. Как-то обещал даже Аврутина пригласить в эту сауну. Хихикал мерзко, мол, приходи со своей Дашей, устроим финскую баню. На отказ не обиделся, покрутил пальцем у виска, сказал свою любимую присказку: ну куда ты с подводной лодки денешься. Уверен в себе. Вот и сейчас не сомневается, согласится Аврутин, деньги всем нужны. Ну так, что лады, будешь на две смены? – повторил свое предложение. Аврутин поглядел на его сытую довольную физиономию, лоснящиеся щеки, на пьяного трясущегося напарника и неожиданно для себя выругался. Почувствовал – нет, не может он больше здесь работать, и дело даже не в пьяном напарнике, и не в ворюге начальнике. Обрыдло все. Послал всех подальше, молча собрал свою одежду, переодеваться не стал. Пошел к лестнице, ведущей из подвала на склад, начальник бросился за ним, теперь уже не кричал, а умолял, как же так, вы же интеллигентный человек, кто же будет дежурить, котлы под парами, вы нас всех оставите без работы. Сам и дежурь, бросил Аврутин.

Вечером случайно в магазине столкнулся с главным механиком, тот был уже немного навеселе, буквально силой затащил к стойке, здесь же в магазине было кафе, водку наливали втихаря, под прилавком, но жаждущим выпить не отказывали. Вспомнил, что механика звали странным именем Дормидонт. Стал отказываться, но невозможно было отвязаться, да и у самого на душе кошки скребли. Знаешь, я тебя уважаю, сказал Дормидонт, когда выпили они по первой, я бы и сам правду-матку в глаза этому черту высказал. Но ведь правда только губит человека. Да и не добьешься ее нигде. Вот сейчас гласность – все газеты, со всех экранов телевизоров кричат – мы за правду! Ты веришь?

Нет, сказал Аврутин, я телевизор редко смотрю. Вот и правильно делаешь, одобрил механик, и протянул вторую стопку, накрытую бутербродом. Словно, для мертвого, подумалось Аврутину. И непонятно было, с чего это механик о правде, все о правде говорит. Ведь заодно с хозяином всех обманывал. И теперь, что ему надо, если вернуть хочет, то напрасно. А Дормидонт все не успокаивался: скажи, приставал, можно ли жить по правде. И сам себе ответил – нельзя! И оказалось, что человек он непростой, что был раньше главным механиком на плавбазе, что многое успел повидать. Но вот так опустился, увяз во лжи. Нет, сказал ему твердо, я жить буду только по правде. Дормидонт не успокаивался. Да знаешь ли, что на Руси правду называли подлинной и подноготной. Потому что добывали ее на дыбе, били кнутом да линьками, под ногти гвозди загоняли. Знаю, ответил Дормидонту, но это слишком давно было. Теперь совсем другое время. Вот и живи со своей правдой, сказал механик и сплюнул. Слушать его и говорить с ним было противно. Но желчь прокралась в кровь, его неверие в правду так подкреплялось жизнью. Казалось бы позади все страдания, вынес, выдержал, а в чем правда так и не уяснил. Как судить людей? Имеешь ли на это право? Если такие, как Григорий Ефимович, сдавались, то какой спрос с него. И что такое свобода, к которой так стремились и Григорий Ефимович, и Мирский? Для кого она? Выпустили из психушки – спасибо. А дальше что?

Дома объяснять Даше ничего не стал, да и по виду его поняла, что случились какие-то неприятности, и еще поняла, что лучше мужа не трогать, считай, две ночи не спал, пусть поспит, сон все лечит. Но и после, уже на следующий день ходил он по дому угрюмый, был во всем виноват, признавать это не хотелось, но надо было срочно искать работу, у него, правда, оставалось дежурство на складах, но этого заработка было мало. Мысль о том, что снова никуда не устроиться, только разве в другую котельную, угнетала, и сам себя корил, неужели ни на что не способен. Ведь есть в городе целых три театра, неужели ни в одном из них не найдется места, если сам о себе не заявляешь, кто о тебе узнает.

Извлек из шкафа свой выходной костюм, тщательно отгладил брюки, Даша молча наблюдала за его приготовлениями. Потом не выдержала, на свидание собрался, он кивнул, сказал с пафосом, на свидание с Талией, она не поняла, насупилась, даже слезы выступили, пришлось ей объяснять, что Талия и не женщина вовсе, а муза театральных комедий, вот и хочет он испробовать, повезет ли с этой музой. Объяснение не очень успокоило Дашу, но больше расспрашивать она его не стала. Только Калерия Эдуардовна, узнав о намерениях зятя, ехидно заметила, в его возрасте не на сцену приходят, а со сцены уходят.

В театре драматическом, главном театре города главного режиссера не было и сказали, что не будет его ещё два месяца. Посоветовали поговорить с его заместителем. В кабинете, куда вошел Аврутин, за столом полудремал пожилой усталый человек в круглых очках. Увидев Аврутина, замахал руками, стал удивляться – как вахта пропустила, запричитал, ничего святого, ничего не осталось святого, но все-таки пригласил Аврутина сесть. Ну-с, сказал, говорите молодой человек, что привело к нам, где играли-с. Обращение к нему, как к молодому, но имеющему опыт, приободрило Аврутина. Вот, хочу попробовать вернуться на сцену, начал Аврутин, думал смогу прожить без театра, но ошибался. Все так думают, и правы – без театра, молодой человек, жизни никакой нет, настоящая жизнь, она только на сцене. Здесь подлинные чувства, здесь и трагедии, не унижающие, а возвышающие человека, и комедии, в которых смех сквозь слезы, но очищающие слезы. Жизнь без театра пресна и скучна. Если играли, то это вполне осознаете, – он снял очки, протер салфеткой, изучающе посмотрел на Аврутина, спросил строго: давно бросили сцену, от кого ушли. Узнав, что Аврутин играл у Мирского, оживился. Оказывается, знал того, очень высоко ценил, но определил, как человека не от мира сего. Сказал о Мирском: плевал против ветра, задумал в те годы про тевтонцев пьесу ставить. Сейчас бы она пошла, а тогда надо было быть идиотом, чтобы на такое решиться. Поставил бы «Разбойников» Шиллера, куда ни шло, ведь стоит на постаменте у театра, ждет своего режиссера, не нравятся его пьесы, сам бы взялся за сочинительство. Но только на свою, отечественную тему. Что значит человек без царя в голове, ни с кем не считался. Скольким он жизнь испортил…