Читать книгу "Королевская гора и восемь рассказов"

Аврутин не стал спорить, хотя ему было трудно выслушивать такие сентенции, наконец, не выдержал, сказал: чтобы быть настоящим режиссером, надо быть и настоящим человеком. Это не понравилось театральному начальнику. И он разразился целой тирадой, где смешал и мораль, и отсутствие современной драматургии, и скупость местных правителей, которые вот уже три месяца не выдают зарплату. Говорят, переведут на самоокупаемость. А где вы видели провинциальный театр, чтобы он окупался. В столице и то театры на дотации. Хотя там богачей полно и можно билеты втридорога продавать, и всегда аншлаг… А местные богатеи, задавятся, а копейки у них не получишь, мечутся по жизни, словно ошизевшие, все им мало, все мало…

Аврутин молча слушал его сетования. И когда беседа стала затягиваться, наверное, не меньше получаса прошло, все-таки задал главный вопрос: как устроиться в труппу театра, при этом добавил, что согласен на любые самые распоследние роли, и на худой конец согласен даже быть простым рабочим сцены.

Вы, молодой человек, издеваетесь надо мной, что, не знаете, что мы были вынуждены сократить половину актеров, и каких актеров, одна Вера Панкратовна чего стоит, заслуженная, орденоносная, мы вынуждены были им досрочно пенсии добиваться! Да будь вы хоть самим Ефремовым, я не смог бы принять вас! Он вскочил, забегал вокруг стола, взмахивая короткими ручками.

Что творится, причитал он, людям сегодня никакого дела нет до театра! И это называется гласность! Мы можем говорить теперь все, что захотим, мы можем даже раздевать актрис на сцене, никто не прибавит и рубля к нашей нищенской зарплате! Аврутин под напором его слов медленно пятился к двери. И уже в коридоре слышал он, как театральный начальник распекает по телефону дежурного вахтера за то, что тот пропустил в театр человека с улицы. Да, конечно, он был человеком с улицы, он был всегда чужим для тех, кто определяет, кому быть актером, а кому не быть. Мать говорила: не слушай никого, верь в свой талант. Но если все остальные не верят, грош цена твоей вере. В его годы он должен был уже иметь богатый послужной список, главные роли в спектаклях, о которых говорят и спорят в театральном мире и которые подолгу не сходят со сцены. Ничего этого он предъявить не мог, кроме страстного желания вырваться из болота обыденности и предстать в свете рампы героем чужих и героических жизней.

Директор молодежного театра был совсем другим, глаза блестели, улыбка была широкая, располагающая к себе. Встретил он приветливо. Усадил в старинное кресло, даже предложил чашечку кофе, был много моложе Аврутина, носил шотландскую бородку, видимо для солидности. Полагая, что Аврутин известный в прошлом артист, даже говорил заискивающе. Аврутин не стал его разочаровывать и предстал перед ним тем прежним Аврутиным, который придумывал себе роли в столичных театрах. Они долго говорили о Товстоногове, о Марке Розовском, о сегодняшнем театральном мире, который не идет в сравнение с тем, что было в шестидесятые годы. Режиссер увлекся, стал делиться своими планами возрождения театра. Но когда дело коснулось устройства в театр Аврутина, насупился, стал извиняться и объяснять, что театр не имеет субсидий, никто, даже он сам не получает зарплаты, все артисты играют только на собственном энтузиазме и не уходят только из любви к театру. Аврутин сказал, что и он на первых порах не потребует зарплаты. И тогда режиссер представил другой убийственный аргумент. Вы читали на входе – молодежный театр, это к чему обязывает? Это нам диктует свои условия. У нас нет артистов старше сорока лет, даже если бы вам было сорок, мы бы не взяли, до пятидесяти мы держим наших стариков, тех, кто начинал этот театр. Не знаем, как от них избавиться, но сами понимаете, мы им во многом обязаны.

Оставался еще музыкальный театр, но туда и соваться не стоило, какой из него певец, попросят что-нибудь исполнить, и сразу поймут – ни голоса, ни слуха.

Домой возвращаться не хотелось, Аврутин долго бродил по городу, в воздухе уже пахло весной, набухали почки, прорывалась к свету молодая трава, повсюду кипела стройка. Дома росли быстро, не как в прошлые годы, целые районы, по сути совсем новые возникали на окраинах. Все хотели жить в отдельных квартирах, появились даже такие, у кого было несколько квартир, у него же никаких надежд на новое жилье не было, сносить их дома пока никто не собирался, а на покупку квартиры при всем желании денег было не собрать. Аврутин сидел неподвижно на скамейке, перед ним было замковое озеро, самого замка давно уже не было, его руины давно снесли, взорвали беспощадно то, что пощадила война, башню, да почти целую западную стену, после войны можно было бы восстановить, но считали, что замок этот королевский и рыцарский был чуть ли не плацдармом фашизма. Увидел бы это все король Оттокар, удивился бы, вот варварство! Руины взорвали, а рядом с тем местом, где был замок, коробка высотного здания, около нее лепились одна к другой разноцветные торговые палатки. Оттуда доносилась музыка, прерываемая грохотом и шумом, разгружающихся машин. Сотни людей были заняты своей работой.

Берег был пустынен. Самый разгар рабочего дня. Аврутин смотрел на темную поверхность воды, вода всегда притягивала его. Вспомнились поездки с заводским театром на косу, высокие волны, и то, как ныряли, кидаясь им навстречу. И как тогда он хотел закончить свою жизнь в бурлящей воде. И подумалось, что надо было это сделать. Почему не решился, почему испугался в последний момент. И не было бы никаких мучений, всех этих лет, съеденных психушкой, всего сегодняшнего засасывающего, как топкое болото, житья. Броситься сейчас в пруд – такое заманчивое решение всех неурядиц. Никогда не поздно решиться, но слишком холодная вода, даже льдинки еще кое-где плавают. Надо дождаться теплых дней, поехать на косу, найти самое безлюдное место и расстаться со всем этим безумным миром, но расстаться красиво, подготовить свой уход. Сейчас там, на косе, построили престижные дорогие гостиницы, можно красиво обставить свой уход. Снять номер люкс, взять бутылку коньяка, выйти к берегу рано утром, еще до восхода солнца, войти в воду, соединиться с морем, никаких документов с собой не брать, это раньше в гостиницах обязательно требовали паспорт, а сейчас за деньги, да на один день, никаких вопросов не будет. Жаль Дашу, безумно жаль, но с его уходом одним едоком станет меньше, ведь Калерия Эдуардовна говорила Даше, думала, что он не слышит, мол, не было бы твоего неудачника, получала бы, доча, пособие, на сына бы получала. Считала его неудачником, а сама, чего она достигла, сейчас как ярмо на шее дочери. Идти домой не хотелось, уже темнело, когда он купил бутылку водки в ближайшей палатке и вернулся на берег к облюбованной раньше скамейке.

Аврутин никогда раньше не позволял себе пить ни с того, ни с сего, пить без повода, без друзей, не тянуло его к спиртному, а тут позволил себе почти целую бутылку, да как заправский алкоголик в одиночку, здесь же на берегу замкового пруда, пил прямо из бутылки, ничем не закусывал и почти сразу запьянел. Что дальше было, как добрался домой – не помнил. Очнулся уже раздетый в кровати, Даша сидела рядом, гладила его волосы и всхлипывала. Стало до невозможного жалко ее, и так противен стал самому себе, что хотелось закрыть глаза и не просыпаться. Но вот уже и сын подошел и теребил за руку, протягивал книгу сказок, стал рассказывать, как во дворе никого не боится. Знал, что всегда припасал ему что-нибудь сладкое, тянулся к карману, лежащих на стуле брюк.

Надо было вставать, надо было продолжать жизнь. Ведь не один он так живет, почти все вокруг, нет в поселке олигархов, даже цыганский барон, так звали самого богатого жителя поселка, в иные дни сам выходит в город побираться. Это уже последнее дело – просить у людей, обманывать их, кичиться своей нищетой, они что, богаче что ли… Нет, не надо никаких пособий, надо смириться и пойти на стройку, только там можно заработать себе на квартиру, пока ещё есть силы, можно и простым каменщиком, ничего в этом зазорного нет. Но вариант стройки категорически откинула Даша, ты погубишь себя, говорила она, там даже мало кто из молодых выдерживает, там сейчас только гастарбайтеры, беженцы из других областей и республик работают. Да, права Даша, не выдержать тяжелый труд, но вот гастарбайтеры не гнушаются работы, едут сюда, значит, есть места, где людям много хуже живется…

Ему удалось устроиться на мебельную фабрику, предприятие было частное, в тот год по всему городу создавались мелкие фабрики, создавались и тотчас разорялись. Эта фабрика все время расширялась. Хозяин армянин, поросший густым черным волосом, в прошлом чемпион по самбо, упивался своей властью. Хвастал, что теперь будет делать мебель не хуже итальянской, что всех обеспечит, каждому работнику квартиру, да ещё и бесплатно обставит эту квартиру. В принципе, за такой подарок можно было и перетерпеть многое, и то, что зарплату задерживал, и то, что целый день приходилось древесную пыль глотать, в визге пил и стуке молотков друг друга перекрикивать. Поручена Аврутину была однотонная несложная работа. Сборка мебели шла почти как на настоящей фабрике по конвейеру, он должен был вклеивать уголки для дивана. Работу делал механически, и под визг пил декламировал самому себе сетования короля Лира. Тому вообще некуда было деться, дочери предали его, а он, Аврутин, сам себя предал, и вот наказание – бездумная тупая работа. Вроде бы и не требует никаких особых усилий, но к концу дня он так выматывался, что почти ни на что не реагировал.

Дома Даша старалась его успокоить, недавно подсобрали денег и купили подержанный телевизор, прежний настолько устарел, что кроме мелькающих полос ничего не показывал. А здесь можно было смотреть целых три канала. Почти на всех политики спорили, резали правду матку записные ораторы, все хотели и обещали переделать страну, кто за двести дней, а кто и моментально, все рвались к власти. Эти передачи любила Калерия Эдуардовна, хотя и становилось ей все хуже, но интереса к жизни она не утрачивала. Ругала демократов, хвалила прошлое время, советскую власть, утверждала, что тогда был порядок, и люди были более человечными. Ни за что не разрешала снимать со стены в ее закутке портрет Сталина. Не хотела верить в то, что этим тираном загублены миллионы жизней. Спорить с ней было бесполезно, рассказывать про психушку совершенно не стоило, тем более, все равно бы не поверила. Была убеждена, что коммунисты скоро вернутся к власти. Специально для нее приносила Даша коммунистическую газету «Искра», брала нераскупленные старые номера в киоске. Аврутин был безразличен к политике, ни от демократов, ни от коммунистов он ничего хорошего он не ожидал. И в то, что культура сейчас ожила, тоже не верил. Иногда, правда, очень редко показывали театральные постановки. Желания смотреть хватало лишь на первые полчаса, потом злило все, видел, что фальшивят, слишком хотят выпятить себя, думал, что сыграл бы много лучше, а ведь телевидение давало не провинциальные театры, все роли, даже второго плана, исполняли знаменитости. Может быть, дело было в том, что они слишком зазнались, держались важно в любом эпизоде, всюду одни и те же, не хотели уступать сцену никому. Забыли, что нужно любить не себя в искусстве, а искусство в себе. Разве такие допустят на сцену чужака. У всех почти дети подросли, надо их пристраивать. Говорят, даже с гордостью – театральные династии, а разве талант и роли можно передать по наследству?..

А что передалось ему от отца? Наконец-то пришел ответ из Москвы, никаких протоколов допросов, зато биография, хотя и короткая, но за каждой строкой – такая яркая, такая героическая жизнь, после института – рывок в тундру, потом врачом на ледоколе, дрейф во льдах, и война, ушел добровольцем, врач, награжденный орденом Красной звезды, потом премия за создание сыворотки. И наконец, дата, обрывающая жизнь – умер в сорок восьмом году. Ни о каких уголовниках нет речи. Умер от воспаления легких. Прожил всего пятьдесят лет. Сейчас почти ровесники! За что же они его? И ни извинений, ни сожаления, ни сообщения о месте, где он похоронен. Даша сказала, что будет молиться за отца Аврутина, поставила в церкви свечку. Ей важно сохранить покой в семье, уберечься от любых передряг. Страх живет в каждом, только в разной мере. Он, Аврутин, ведь тоже не выдавил из себя страх, в психушке поднакачали на всю жизнь. И все же с каждым днем зрело желание вырваться из этой пусть спокойной, но все же затхлой заводи.

Даша как-то сказала ему, что надо быть терпимее к жизни, не роптать, не возмущаться, Бог дал это счастье, подарил жизнь, дал любовь, разве этого мало. Ей было достаточно, она была готова все стерпеть, но должен ли человек смиряться с судьбой, быть таким покорным? Впервые подумал, что женитьба на ней была ошибкой. Другая нужна была женщина, такая как Эвелина, чтобы тоже жаждала успеха и в жизни, и в театре, чтобы и его мечту поддерживала и разогревала. Даша не могла и не хотела его возвышения, он был дорог ей такой, как есть. Часто он заставал ее стоящей у иконы, она постоянно молилась. Что она просила у Бога? Услышал ли он ее. Её вера в Бога не была данью общему поветрию. Она верила от чистого сердца. Ей не в чем было каяться. Каялись нынче многие гонители церкви, спешили стать верующими. Им это нужно, чтобы власть сохранить. Показывали по телевизору, стоят в церквях со свечками в руках, крестятся те, кто эти церкви разоряли. В городе одна за другой возникали здания церквей, поначалу восстанавливали немецкие, приспосабливали их, потом стали строить свои. Даша ходила в церковь на площади. Один раз пошел с ней. Прихожане ставили свечки, осеняли себя крестом, были это в основном пожилые женщины, по одежде было видно, что живут они более чем скромно. И вдруг вошла группа мужчин, все в темных пиджаках, при галстуках, навстречу им вышел священник, прочел молитву, в одном из этой группы он узнал местного олигарха, владельца гостиницы. Да и все они были лощеные, набриалиненные. Сказал Даше, им то зачем молить Бога, и так все дано. Не кощунствуй, сказала она, это ведь очень хорошо, что не только нищие и униженные ходят в церковь, видел же по телевизору, даже президент молится. Да, конечно, видел. Очень его это удивило. Был этот правитель раньше коммунистом, наверняка атеистом, да не просто неверующим, а борцом с опиумом для народа, так они религию называли. А тут поклоны бил, крестился своей беспалой рукой. Показывали на экране всему миру. Молитва есть таинство, а тут снимали камеры, значит, в церкви суетились телевизионщики. Угодно ли это Богу? Сам Аврутин был уверен, что мир создан не по Дарвину, что, конечно, есть Высший разум, это и есть Бог, но молить его о себе, о своей семье, считал совершенно бессмысленным. Даша не спорила с ним, но мрачнела, когда он затевал разговоры о Боге. Для нее все это было свято. Даша с каждым годом становилась все более истовой богомолкой, крестила мальчика, хорошо, хоть имя новое не дали, остался Александром.

Дашины молитвы не спасли Калерию Эдуардовну, каждому человеку назначен свой срок. И недаром говорят, когда этот срок исполняется – отмучился человек. Последний год она очень страдала, не было ни одной спокойной ночи, скорую вызывали почти через день, делали обезболивающие уколы. Обезболивающие – тот же наркотик, человек забывается, все в тумане, никого не узнает. Аврутину все это было знакомо. И когда он говорил Даше, что не надо приучать мать к этим уколам, та обвиняла его в бездушии. Может быть, была права, не сложились у него отношения с тёщей, та считала, что он загубил Дашину жизнь, что ни к чему не способен, была очень кичлива, считала себя театралкой. Он иногда резко отвечал на ее сетования. Но когда случилось то, что случилось, когда увидел как рыдает Даша у маминой постели, как гладит ее холодную, свисавшую с кровати руку, даже слезы на глаза навернулись. Помог уложить бездыханное тело, сложить руки крестом на груди. Все заботы похоронные взял на себя, оказалось, он и не знал – была Калерия Эдуардовна заслуженным человеком, ветераном труда и даже в свое время секретарем партийной организации.

Старичок, который раньше никогда не показывался в их доме, не исключено, что давний ее вздыхатель, был тоже из бывших партийных деятелей. Подсказал, как добиться престижного места на кладбище, где получить пособие на похороны. Казалось, давно уже коммунисты не у власти, однако все могли для своих сделать, везде сидели их люди. Было много венков и неожиданно много народа, в кладбищенской часовне устроили отпевание, Калерия Эдуардовна была убежденной атеисткой, но Даша настояла. Сперва священник отказывался наотрез отпевать, как он сказал: истовую безбожницу, нельзя душу насильно к Богу толкать, но потом смилостивился, когда увидел слезы на глазах Даши и ее глаза, полные отчаяния. Друзья-коммунисты возражать не стали, стояли у гроба, держали свечи. Отпевание – наверное, это было правильно. Вместо фальшивых речей церковное пение и молчание в колеблющемся свете свечей. Многие повторяли за священником слова молитвы. Священник большой и грузный возвышался надо всеми, кадил ладаном. Читал моления по старославянски, но многое можно было разобрать, даже не слова, а общий смысл, печальный и в то же время утешающий. Было в часовне полутемно и все это соответствовало таинству смерти. Когда вынесли гроб из часовни, небо просветлело, лучи солнца прорвались сквозь облака, вокруг не смолкая пели кладбищенские птицы – жизнь продолжалась. Гроб был дорогой, обитый кумачом, заказанный однопартийцами. Крышку не надо было забивать гвоздями, были специальные винты. И это исключало душераздирающий стук молотков. И место было приметное, три сосны стояли буквально рядом со свежее выкопанной ямой, слева теснились друг к другу надгробья, был даже памятник какому-то обкомовскому деятелю. Справа подступал к кладбищу лес. Вернее кладбище наступало на лес, белели пни, оставшиеся от недавно срубленных деревьев. Поминки справили скромные, в одном из новых кафе, разошлись быстро.

Дома встретила необычная тишина, сын был в оздоровительном лагере, так теперь назывались бывшие пионерские лагеря, устроен был туда бесплатно, опять же, благодаря связям Калерии Эдуардовны. Убрали её постель, открыли шкафчик в письменном столе, с ключом от которого Калерия не расставалась. Ничего особенного там не нашли. Ее любимый альбом с фотографиями, вместившем всю прошедшую жизнь, другой альбом, в котором были собраны виды довоенного города. Это были в основном черно-белые открытки, на них у замка, по набережной прогуливались прежние жители города, которые вряд ли уцелели. Даша вскликнула, вытащив из угла стола бархатный футляр и открыв его. Футляр таил в себе изящную камею. На голубом овале янтаря угадывался профиль молодой девушки, над ней была корона. Оправа была золотистой, вся камея словно светилась изнутри. Какая прелесть, смотри, как все переливается, сказала Даша, поднося камею к настольной лампе. Аврутин удивился, тёща ведь говорила, что давно все продала. Ты знала, об этой камее? – спросил у Даши. Она ответила, что не знала, но догадывалась, что мама говорила, будто оставит после себя семейную драгоценность, что думала, наверное, обручальное кольцо. Да, сказал Аврутин, мама была человек загадочный. Как зарабатывала ты на нескольких работах, чтобы ей лекарство купить, могла бы и продать эту вещицу. Ты знаешь, сказала Даша, я тоже не продам, смотри какое тепло от нее исходит, в ней частица маминой души живет. Как знаешь, согласился Аврутин. Но открытки с видами Кёнигсберга, может быть, они представляют ценность, давай покажем в музее краеведам. Долго не ложились спать, рассматривали и эти открытки, и фотографии в альбоме, почти все они были черно-белыми, некоторые пожелтели от времени. На фотографиях красивая девочка с челкой настороженно смотрела в объектив, потом она повзрослевшая в декольтированном платье, наверное в таком ходила в театр, потом в полушубке и ушанке со звездой, женские руки сжимают винтовку, потом в белой косынке с крестом, и совсем немного, каждая на отдельном листе, – там где улыбается вихрастый мужчина, Дашин отец, он в военной форме, кубики в петлицах, он в буденовке и на поджаром коне, и единственная, где они вдвоем – Дашины отец и мать, это в день свадьбы, но никакого свадебного наряда. Они ведь в госпитале расписались, поясняет Даша. И еще открылось – сколько у Калерии Эдуардовны грамот – не сосчитать. Тоже надо снести в музей, сказал Аврутин. И подумал о том, что любая человеческая жизнь становится кирпичиком в здании истории, и о том, что не бывает жизней прожитых зря. И опять критически подумал о себе – неужели бесследно, даже такой кипы грамот не останется. Единственную грамоту получил в школе за отличную учебу, да была еще грамота за победу в шахматном первенстве, это тоже из школьных лет, ничего, даже писем матери не сохранилось. «У нас была такая эпоха», повторял он название из прочитанной книги, стоящей на полке в изголовье постели.

Грешно, конечно, но Аврутину казалось, что теперь они вздохнут свободнее, что вернется чувство прежней любви. Но все оставалось по-прежнему, работа изматывала их обоих. Не надо было денег для дорогих лекарств, но просто, чтобы прожить элементарно, надо было трудиться на нескольких работах. Из домашнего бюджета теперь исключалась пенсия Калерии Эдуардовны, которая была больше, чем зарплата Аврутина на мебельной фабрике. Что такое частное предприятие, он скоро понял. Хозяин старался не платить зарплату, никто не знал, какая она эта истинная зарплата, часто давали деньги в конвертах, нигде за эти деньги не расписывался, и еще чаще вообще ничего не платили, любой брак вел к вычетам, иногда получалось, что не тебе должны, а ты должен.

Решили с Дашей продать открытки с видами старого города, Аврутин нашел объявление в газете о том, что музей скупает старинные вещи. В здании музея шел ремонт, обустраивались музейщики в новом для себя помещении. Узнав цель прихода Аврутина, человек небольшого роста с гривой седых волос буквально вцепился в него, и на ходу извиняясь за препоны, создаваемые ремонтом, повел Аврутина на второй этаж в свой кабинет. Человек этот оказался знающим и любящим свой город, говорил быстро, проглатывая окончания слов. Звали его Евгений Иванович. Ему не терпелось рассмотреть открытки. Аврутин раскрыл альбом. Как раз на той странице, где было изображено здание, в которое, как объяснил Евгений Иванович совсем недавно переехал музей. Оно у немцев называлось Штадтхалле, что значит «Городской зал». Место выбрано великолепное, – восхищался Евгений Иванович, – рассматривая открытку. Видите, рядом с Королевским замком, почти на берегу замкового пруда и зелень вокруг. Здесь и музыкальные концерты были и литературные, зал большой был, вот здесь, где мы сидим, тоже был зал. Но для музея такой большой зал не нужен.

Посмотрите, говорил Евгений Иванович, осторожно приподнимая очередную открытку, это вид со стороны замка, какая фигурная крыша, какие балконы. Здесь ведь выступал сам Томас Манн! Вот упрекают нас, краеведов, почему за старое так держимся! А вы вглядитесь, какой был город. Если бы его взялись восстанавливать сразу после войны, и у нас был бы не хуже, не думали тогда об этом. Кричали со всех сторон – логово фашизма. А фашизм был здесь чуть более десяти лет. Остальное – иное время. Вот смотрите, увидите, Евгений Иванович распахнул дверь кабинета – вот напротив зал славы русского оружия восстанавливаем! Наши предки здесь сражались, под русской короной в семилетнюю войну был город… А наполеоновские войны, ведь дали здесь первый урок Бонапарту, разбили под Прейсиш-Эйлау. Чтобы полюбить свой край, свой город не на словах, а сердцем, надо знать его историю. Пройдитесь по городу, но не как посторонний и равнодушный заезжий турист, а как коренной житель. Здесь камни помнят столько исторических событий, здесь столько было перемен. Столько здесь жило философов, их заветы повторяют во всем мире, а у нас деревья помнят о них. Город ещё ждет нашей любви…

Интересно было его слушать, и трудно было прервать, и как-то неудобно было спрашивать, сколько денег дадут за эти открытки. Но спрашивать не пришлось, Евгений Иванович сам все объяснил. Знаете, сказал, сейчас к нам несут разные старинные вещи, раньше в советское время нам и принимать их было нельзя, мы брали буквально тайком, а сейчас – столько у нас всего, что и положить некуда. А вот денег нас лишили, нечем даже за свет заплатить, грозили отключить совсем скоро. Но альбом ваш мы, конечно, возьмем, за альбом спасибо, откроем экспозицию, будете почетным посетителем! А если желаете, вступайте в клуб краеведов. У нас тут не соскучишься, есть много направлений, и вообще история так увлекательна. Сейчас открылись секретные архивы. Имеем к ним доступ. Многое видится совсем иначе. Собираем не только довоенные артефакты, взялись за воспоминания первых переселенцев. Было много героического и трагического. Сразу после войны появились первые краеведы, они даже не ведали ничего тогда о краеведении, но старались сохранить и старинные картины, и мебель. Они первыми открыто заявили, что надо знать и любить свой город. Пусть разрушенный, пусть спаленный. Знаете, как в семье – вот есть дети здоровые и есть больной ребенок, именно больной нуждается в любви в первую очередь. Надо все сделать, чтобы он выздоровел. И тогда он поднимется. Еще не все потеряно. Форты целы, городские ворота, кирхи. И в старинных особняках такие богатства есть, люди понимают, сами к нам приносят все, что представляет ценность. Без их усилий мы бы сегодня не заполнили эти залы. Сегодня новое время наступило – открытость во всем. Но ведь старое в кровь въелось. Смотреть тяжело, как продолжают всё разрушать. Надо не молчать, надо кричать об этом. Сейчас вот создали общество по охране памятников, во главе человек грубый, но решительный. Семеныч, догадался Аврутин. Евгений Иванович подтвердил. Вы давайте к нам присоединяйтесь. Аврутин пожал плечами. Ходить на митинги, писать протесты, оставить сына и Дашу совсем без пропитания, можно ли. А Евгений Иванович наседал: надеюсь, вы тоже любите свой край. Такую коллекцию мог сохранить только настоящий патриот своего города!

Аврутин не стал объяснять, что коллекцию эту сохранила Калерия Эдуардовна, не мог он обещать и того, что придет в клуб краеведов. Конечно, это интересно и необходимо углубляться в историю. Это так расширяет твой мир. Мирский был прав, когда хотел показать истоки, показать, как зародился город. Пусть и неудачны были постановки пьесы, но только благодаря им, многое стало видеться совсем по-другому. В слове многое сохраняется, а у краеведов, наверняка, очень интересно. Не только слово они хранят, у них все зримо. Но хорошо Евгению Ивановичу, он, наверняка, пенсию получает, да и при должности. А тут приходится на нескольких работах вертеться. И работа только ради денег, это так утомительно. Вот капитан Виктор Васильевич, тот не может жизнь свою представить без работы, хотя труд у рыбаков почти каторжный, когда рассказывает о своих морских рейсах, на глазах молодеет. А вот, нет теперь у него надежды на быстрый выход в море – так он даже свои любимые шахматы забросил. Надо было бы зайти к нему, да как-то неловко без приглашения.

А тут он и сам явился, всем своим видом показывая, что хочет радостью поделиться. Возможно, квартиру купил, нашел деньги для последнего взноса. Терять такого соседа очень не хотелось. Но и не порадоваться с ним вместе тоже было нельзя. Тем более, что выставил он на стол бутылку армянского коньяка. А вслед за ним пришла Вика, тоже радостная, улыбчивая. Рассказал Виктор Васильевич, что наконец-то все разрешилось, ему дают новый траулер, и район промысловый, который он, как свой прежний промысловый огород знает. И Вику разрешили взять буфетчицей. Теперь ведь нет парткомов, бывшие блюстители нравственности сейчас свои гаремы завели. Вместе мы все с Викой одолеем. Теперь мы сможем после рейса внести последний взнос за квартиру, делилась своей радостью Вика. И представляешь, говорил капитан, впервые иду в море без первого помощника, без надсмотрщика. Ты не представляешь, море в тропиках, почти сплошной штиль, а какие там закаты, какие восходы, и нет ничего прекраснее зрелища, чем видеть, как туго набитый рыбой трал вытягивают лебедки на палубу, а из шворки льется поток серебряный, живой, бьющийся. Капитан приобнял Аврутина, замолчал, наверное, подумал, что вот расхвастался перед человеком, которого в море никогда не выпустят. Сказал – это все красивые картинки, а вот в цеху, в мукомолке – не позавидуешь людям. Часто все ломается, хотя пароход мне дали новый, сейчас это большая редкость, но много там недоделок. Новые хозяева доводить все до ума не хотят. Полагают, все на переходе можно сделать. Тут от меня мало что будет зависеть, нужен хороший слесарь, хороший сварщик. Аврутин сказал, да, теперь можешь быстро найти, на заводе людей сокращают. Сказал и подумал, что было бы великим счастьем пойти вместе с Виктором Васильевичем. Ведь говорил раньше капитан, что очень радуется, когда на траулере находится шахматист. И если повезет, решится вопрос с деньгами. Но понимал Аврутин, что добиться права на выход в море вряд ли удастся, а если и удастся, это потребует много времени. Капитан не станет ожидать. Да и не от него это зависит. Много у него забот перед выходом в море, стоит ли грузить человека своими проблемами. Очень хотел и Виктор Васильевич и Вика, чтобы их соседям тоже повезло. Сделали они царский подарок. Дали ключи от своей квартиры. Можете располагаться и жить там, мы на полгода уходим, сказала Вика, будет присмотр, да и цветы поливать будете. А Виктор Васильевич еще и дальше пошел, казалось ему, что любую проблему можно разрешить. Послушайте, друзья, сказал он торжественно, поднимая очередную стопку коньяка, мы, когда новую квартиру купим, можем эту вам продать. Да где у нас такие деньги, сказала Даша, нам не осилить. Осилите, уверенно произнес капитан, мы дорого не возьмем. Вот такие надежды породил в душах Вилора и Даши этот морской волк, уходивший в свою стихию. Но что могут решить полгода, разве можно за полгода набрать денег, думал Аврутин, мелькнула, правда мысль о камее, но даже заводить о ней разговор с Дашей он не имел морального права.

Весной траулер отчалил от причала, а Вилор и Даша перебрались в капитанскую квартиру. Радость от переезда была неописуемая. Особенно радовался Саша, в этом году ему предстояло пойти в третий класс, и он получал отдельную комнату, и еще больше он радовался телевизору с очень большим экраном, почти как в кино. И книг у капитана было столько, что жизни не хватит, чтобы их одолеть. Даша обживала кухню, разбиралась с инструкциями для микроволновки, для стиральной машины, для посудомойки, все это были неведомые до сих пор аппараты. Аврутин тоже радовался, но понимал, что все это временно. Надо было искать денежную работу, а с работой в городе становилось все более напряженно. Закрывались заводы, закрылась и мебельная, так называемая фабрика, обанкротился банк, в котором хозяин брал кредит. Сидеть у телевизора, видеть печальное лицо Даши было выше человеческих сил. Даже весь комфорт капитанского жилья не спасал от падающего все ниже настроения. И с новой силой билась в голове мысль о своем месте в мире, о том, что ничего он уже не может противопоставить засасывающему его быту. И как понять изменившийся мир. Какая-то дикая погоня за наживой. Настоящий сумасшедший дом. Неужели и весь мир такой. Возможно ли его переделать? Как излечить его обитателей? Даже в психушке он мог что-то сделать, мог бороться за свою жизнь, за жизнь других мучеников. А здесь не может прокормить двух самых дорогих и близких ему. Многие безработные хорошо зарабатывали, став челноками, ездили в ближайший польский городок, везли туда водку и сигареты, привозили сосиски, мясо, фрукты, все там было много дешевле. Но для этого надо было иметь загранпаспорт, получить его он даже не пытался…