Читать книгу "Королевская гора и восемь рассказов"

6

В состоянии полной апатии застала его встреча с братом Ивана Анисимовича. Было в разгаре лето. Цвела липа и своим медовым запахом заполняла улицы. Начались солнечные дни и поездки к морю, но даже море не вносило равновесие в душу Аврутина. Лето принесло и нашествие на город гастролеров. И московские, и питерские театры охотно приезжали в самый западный город, здесь было достаточно много богатых людей, желающих приобщиться к искусству, почти на всех спектаклях были аншлаги. Аврутин из афиш узнал, что новый очень модный театр приезжает из столицы, и фамилия режиссера там была обозначена Кавторин, фамилия Ивана Анисимовича, только имя другое, наверное, придуманное – Рональд. Аврутин давно уже не ходил ни на какие постановки, не хотел лишний раз испытывать разочарование. А тут, как будто предчувствие толкнуло, зашел в театральную кассу, но билетов там уже не было. Говорили, стоявшие у касс театралы, что можно будет купить с рук в день постановки, однако надежд даже на это было мало, потому что спектакль был об историческом прошлом города, и таких пьес до Рональда Кавторина никто ещё не ставил. Название пьесы было банальное, почти ничего не говорящее: «Королевская гора»…Аврутин вгляделся в афишу, бросилось в глаза знакомое имя, прочел – и даже сердце сильнее застучало. Автор постановки: Мирский. Сразу увиделось его лицо, добрый прищур глаз, седые клочки бородки, взмахи рук, словно крыльев. Какое везение, неужели жизнь послала такой подарок.

Надо было прорваться в театр, надо было узнать приехал ли автор, какая была бы радость – обнять Мирского, какое счастье, надо было обязательно увидеть режиссера, наверняка это брат Ивана Анисимовича. Аврутин прошел к служебному входу, набрал в себя побольше воздуха и решительной походкой миновал дремавшего у квадратного стола вахтера. Кабинет директора был закрыт, да и вряд ли стал бы директор уступать свой кабинет заезжему режиссеру. С той стороны, где находилась сцена, о чем-то громко спорили, Аврутин пошел на голоса, из совершенно темного коридора по узкой металлической лестнице он неожиданно вышел к сцене, к яркому слепящему свету. Сцена была пустой. В зале сидели несколько человек, видимо актеры, и ждали конца спора. Толстый лысый человек, как потом выяснилось, директор гастролеров спорил с остроносым человеком, так похожим на Ивана Анисимовича, что Аврутин хотел его сразу окликнуть, но сдержался. Он понял, что это и есть двоюродный брат его давнего товарища по несчастью. Это подтвердил толстяк, назвав своего оппонента по имени. Пан Рональд. Эх, пан Рональд, почти выкрикивал он, с такой детской обидой в голосе, словно его лишали самой любимой игрушки. Эх, Рональд, будьте же, наконец, реалистом, перестаньте витать в облаках, где мы найдем замену Манецкому, люди идут на Манецкого, его знают по кинофильмам. Сегодня, если артист попал в сериал, да не в один, он становится кумиром публики. Но все билеты проданы, почему вы волнуетесь, Серафим, успокаивал его Рональд. А те, кто купил билеты, не успокаивался толстяк, как воспримут замену артиста. Да и кем мы сможем заменить Маницкого!? Надо менять спектакль. Есть же у нас в запасе пьесы, где совсем мало задействовано актёров. И к тому же – это безумие везти в этот город пьесу, которую здесь запретили Вы не понимаете, повысил голос Рональд, только ради этой пьесы я согласился ехать сюда, только ради неё. Я и не знал, не успокаивался толстяк, губы его скривились в усмешке, я и не знал, как будто у вас нет других пьес, надо было привезти чеховскую чайку, это беспроигрышно! А здесь, вас как и Мирского обвинят в антипатриотизме. Глупости, прервал его Рональд, сейчас не то время! Все понимают, что патриотизм не в том, чтобы выискивать врагов, патриотизм в том, чтобы говорить народу правду! Зачем высокие слова, не сдавался толстяк, времена меняются, а люди не меняются. Вот мы для того и выплескиваем свою душу на сцене, чтобы изменить людей, повысил голос Рональд, они должны осознать в каком городе дано им жить!

Они еще долго препирались. Аврутин стоял рядом, не решаясь заявить о себе. Он ждал, когда его заметит Рональд. И тут, наконец, Рональд повернулся, заметил постороннего, хотел возмутиться, но Аврутин опередил его. Назвал свою фамилию. Лицо Рональда сразу изменилось, будто озарило его светом изнутри. Глаза заблестели. Ваш двоюродный брат Иван Анисимович, сказал Аврутин, был моим другом.

– На ловца и зверь! – обрадовался Рональд, – брат рассказывал мне о вас, он часто вспоминал, как в психушке вы устраивали театральные представления, изображали всяких деятелей. Я так рад!

– Я не менее, очень хотел с вами встретиться, – объяснил Аврутин свое присутствие. Ах, господи! – воскликнул Рональд, – Я тоже искал с вами встречи, я всех местных театралов расспрашивал, вы мне крайне нужны, идемте же, идемте! Рональд быстро вскочил на сцену, протянул Аврутину руку, и они нырнули в щель между занавесом и стеной, и сразу обнаружилась дверь, ведущая в театральную уборную. Там среди декораций и сваленных в кучу костюмов приткнулся небольшой столик, на котором среди париков и бумаг стояла початая бутылка местного коньяка с претензионным названием «Старый Кёнигсберг». Лицо Рональда просто сияло, в глазах искрились огоньки. Вы мой спаситель, продолжал он. Аврутин недоуменно пожимал плечами. И когда была предложена рюмка коньяка, выпил почти залпом. Рональд тоже выпил. В отличие от своего брата он был очень эксцентричен, таким, наверное, и должен быть режиссер модного современного театра. Его восторженный тон передался Аврутину. И когда Рональд стал вспоминать Мирского, они заговорили, перебивая друг друга. Рональд считал, что ему повезло в жизни, потому что встретил он на своем пути Мирского. Это было в далекие шестидесятые, Мирский тогда набрал труппу из студентов, Рональд был в их числе. Если у меня что-то и получилось в жизни, то только благодаря Ефиму Савельевичу! Представьте – кем бы я был сейчас, каким-нибудь инженером в захолустье. Ведь я не заканчивал никаких театральных. Его уроки я никогда не забуду, я ведь многие его идеи сейчас осуществляю. Представьте! – продолжал восклицать Рональд, – Мы приехали в ваш город с его пьесой, если бы он это увидел, если бы дождался! Мне повезло, я ещё застал его в живых, я встретил его в Москве, он вернулся из мордовских лагерей несломленным, на вид хилый, уже беззубый старик, но сколько в нем было энергии, сколько планов. Я провел у его постели полгода, мы успели все обговорить. Он продиктовал мне пьесу! И теперь я, чтобы почтить его память, решил сделать премьеру его пьесы в городе, где эта пьеса сгубила его. Пусть увидят ее те, кто отправил гения в мордовские лагеря, пусть кусают локти все деятели вашего города.

Так его уже нет в живых, как это печально, я так обрадовался, когда увидел его фамилию в афише, я так надеялся, – сказал Аврутин. И они, отдавая дань учителю, молча выпили. Потом Рональд рассказал, что был при последних минутах жизни Мирского, именно Рональд взял на себя все погребальные заботы и добился места на Ваганьковском кладбище. Неужели эта та самая пьеса, догадался Аврутин, конечно ведь это название дал пьесе Мирский, и спросил, не о короле ли Оттокаре эта «Королевская гора»? Конечно, ответил Рональд, и улыбка исчезла с его лица. В этой пьесе есть что-то роковое. Я так ждал этой премьеры, но вот возникли проблемы. Сто раз говорил себе, не связывайся со знаменитостями, испорченными кинославой, пусть они ходят по ковровым дорожкам, раздувающиеся от собственного самомнения, пусть мелькают на экранах в дешевых сериалах. Так нет, я привез Маницкого, я дал ему главную роль короля Оттокара. Вы, конечно, знаете, что значит для пьесы роль Оттокара, основателя здешнего города. Конечно, кивнул Аврутин, я даже знаю роль Оттокара наизусть, ведь именно эту пьесу мы хотели поставить в психушке, а до этого в заводском театре мне Мирский хотел мне дать роль Оттокара. Я даже репетировал с ним эту роль. Рональд вскочил со стула, кинулся к Аврутину с объятиями. Знаю, обо всем знаю, мне брат рассказывал, театр в психушке, это стоит всех постановок московских! Вы для меня находка! Вы даже не представляете, какое это счастье! Роль Оттокара – это же счастливый случай. Вы даже не представляете, как нам обоим повезло. И вам и мне, и даже не знаю, кому больше.

Между восклицаниями и объятиями наконец-то Аврутин начал понимать, чем вызвана радость Рональда, и волна этой радости передалась и ему. Неужели все-таки дано судьбой сыграть главную роль? Боялся даже верить своим догадкам. Но они с каждым словом Рональда находили подтверждение. Оказалось, что гастроли на грани срыва, что Маницкий, который должен был играть главную роль, сказался больным и неожиданно покинул труппу, что уволить его или заставить платить неустойку невозможно, у него есть справки от врача, и он такая знаковая фигура, что не подступишься. И теперь все зависит от Аврутина, который, наверняка, справится с ролью чешского короля.

Аврутин смущенно молчал, предложение было очень заманчивым, но как это все далеко ушло, и сцена, и неудавшаяся попытка поставить пьесу в психушке, и те недолгие репетиции в заводском театре, и наставления Мирского, который поначалу тоже поверил, что Аврутин справится с ролью, а потом разочаровался в нем.

Рональд, видя его неуверенность, напирал. Не дайте погибнуть, повторял он с пафосом, не дайте погибнуть! Представьте себе тот скандал, который разразится, если мы отменим спектакль. Нас съедят с потрохами.

Для меня большая честь, сказал Аврутин, я мечтал об этой роли, но не знаю… Ведь те, кто купил билеты, ждут Маницкого.

Рональд посмотрел изучающе на Аврутина и хлопнул в ладоши. Вы даже не представляете, как вы похожи на Маницкого. Вам не говорили – почти одно лицо, и гримерша у нас экстра-класса, потом у Оттокара рыжая борода, как и у вас, Маницкому мы делали рыжую бороду, у вас своя! Усы, конечно, больше чем ваши, но вы не представляете, какая у нас искусная гримерша! Мы вам их нарастим! Я не хочу слушать никаких возражений. Завтра с утра на репетицию! И при этих словах Рональд распахнул дверь, крикнул: Серафим, и тотчас толстяк появился в проеме дверей, словно стоял под дверью и ждал команды, а может быть, и подслушивал. Стоял с блокнотом и карандашом в руках. С этого дня Аврутина в штат, диктовал Рональд, оплата по высшей категории, на уровне Маницкого, и примерьте на него костюмы Оттокара, и учтите главное: он заменит Маницкого, но публика не должна об этом знать. Все это Серафим записывал, не возражая, но когда закончил пометки в блокноте, буквально взорвался: Нет, пан Рональд, я долго терпел ваши фантазии, довольно, я устал от ваших прихотей! Моя святая обязанность уберечь вас от полного провала, а он неминуем! Как только ваш протеже сделает первые шаги по сцене, как только откроет рот, публика вскроет обман, его забросают помидорами, а нас выгонят из этого города поганой метлой. Рональд выслушал своего директора молча, а потом неожиданно повысил голос. Вы меня не пугайте, кричал Рональд, дело не в актере, я из любого бомжа сделаю актера, я мог и вас сделать королем Оттокаром, если бы не ваш выдающийся живот! И найдите кассеты с записями пьес, в которых играл Маницкий, немедленно найдите и дайте нашему новому Оттокару, и чтобы никаких разговоров и сплетен, пресекайте все немедленно. И уговорите Веронику, пусть молчит. Когда толстяк исчез за дверью, Аврутин долго еще молча стоял посередине комнаты, словно на него нашел столбняк. Рональд сильно хлопнул его по плечу. Только не нервничать! – крикнул. А кто такая Вероника? – спросил Аврутин. Это наша прима, объяснил Рональд, любовь Маницкого, но бывшая любовь, а теперь будет вашей, не в жизни, конечно, а на сцене. Кстати, похожа на жену Мирского, Эвелину, такая же красивая, и столь же коварная. Поехала за стариком в ссылку, не знаю, на что рассчитывала, а когда он заболел, быстро ретировалась. Этого не может быть, тихо, скорее для себя, нежели для Рональда произнес Аврутин, этого не может быть. Рональд усмехнулся, вы плохо знаете женщин. Они всегда на стороне гонимых. Аврутин не стал возражать, разве главное было в женщинах, в этой неизвестной Веронике, в коварной Эвелине, даже в верной Даше, решается его судьба, наконец-то и ему выпала удача, упускать ее он не намерен. Домой он ехал радостный и счастливый. Прямо в коридоре он начал рассказывать Даше о том, как ему повезло.

Даша встретила известие о возможной перемене судьбы без восторга. Не очень она поверила во всё. Возражения её были вполне понятны. Она понимала, что если Аврутин удачно заменит Маницкого, то его уже не оторвешь от этого театра, театр столичный, придется устраиваться там. Где там жить? – спросила она и не дожидаясь ответа продолжила: это Москва, которая слезам не верит, никто там нас не ждет. Уезжать из квартиры, которая может стать нашей! Эта квартира временна, возразил Аврутин, полгода пройдут незаметно. У нас нет денег для такого жилья. Мы сможем набрать, сможем. Даша стояла на своем, ее пугала перемена места, и у ней был козырь, о котором она не хотела до поры до времени говорить мужу. Ты забыл про камею, мамину камею. Я приносила ее в ломбард, там сказали, что это очень ценное изделие, что наверняка делал искусный мастер по особому заказу, и за него могут дать большие деньги. Я тебя умоляю, только не делай поспешных шагов. Успокойся, Даша, сказал Аврутин еще ничего не решено, ещё мне надо справиться с ролью. Они нашли в шкафу у капитана видик, долго возились с кассетой, никак не могли включить, позвали соседа, юноша быстро все наладил.

Да, конечно, Маницкий был великолепен, этакий современный герой-любовник. Внешняя схожесть была, такие же надбровья, овал лица, но вид уж больно слащавый. А говорил он так, словно каждое его слово было золотым, важно взвешивая отдельные гласные. У тебя так никогда не получится, заметила Даша. А я и не хочу так, возразил Аврутин, что Маницкий знает о пьесе, что знает о короле, там ведь не в любви была суть, а в рыцарстве. Они несли христову веру, это ведь тебе понятно. Веру, конечно, согласилась Даша, но и разорение, и кровь. Вера не может строиться на крови. И потом, сказала она, мне не нравится эта пьеса, на ней печать несчастья, ты уже пострадал один раз из-за неё, неужели жизнь тебя ничему не научила?

Аврутин сдерживал себя, чтобы не взорваться, никогда он не ссорился с Дашей, всегда помнил, что она спасла его, но в этот момент он готов был накричать на нее, неужели она не видит, что жизнь поворачивается к ним лицом, разве можно упускать такой случай. Чего бояться, стал он объяснять Даше, стараясь быть сдержанным, неужели ты не понимаешь, что тогда было совсем другое время, была цензура, людей сажали ни за что, теперь же можно обо всем свободно говорить. И в газетах у нас в городе, и в журналах только и пишут о прежней истории, всем интересно, что было в этих краях. Это раньше кричали: германизация, всего боялись. Это время безвозвратно прошло. Он говорил так, но в душе у него тоже закрадывались сомнения. И Даша продолжала подсыпать соли: надолго ли вся эта гласность, ведь у власти остались те же, кто и раньше, почему они должны признавать свои ошибки. Взять хотя бы Петра Прокофьевича, раньше был в комитете безопасности, теперь получает наверняка солидную пенсию, да еще главным кадровиком на заводе пристроился, а бывший директор другого завода сегодня владелец ресторанов на взморье. Даша была права во всем. Но это в провинции, успокаивал он себя, в столице совсем другое, там даже такой новый театр Рональду разрешили. Да и не требуется сейчас никаких разрешений. Другое дело, что все это поздно пришло, сейчас он вдвое старше короля Оттокара, и старше Маницкого, все хорошо во время. Но отступать он не собирался. Ночью лежал без сна, вспоминал пьесу, казалось бы давно забытые слова всплывали в памяти, цеплялись друг за друга. И само действие ясно виделось. Крепость пруссов, деревянная, объятая огнем. И Оттокар торжествующий, его свита, и конечно возлюбленная короля Марта, была она точь—в-точь Эвелина, такая же красивая и статная, такая же неверная. Но король все ей прощал. Там даже есть такие слова у него: если любишь, умей прощать…

Даша тоже спала неспокойно, просыпалась несколько раз, клала голову ему на плечо, осторожно трогала пальцами лицо, словно хотела убедиться, что он никуда не ушел, он здесь, рядом с ней. Сквозь сон о чем-то шептала. Спрашивала, ты ведь не бросишь нас с Сашей, не бросишь. Он гладил ее, целовал и тогда она снова засыпала…

На следующий день начались репетиции, с работы в котельной окончательно уволился, на складах отпросился. Надо было рвать с прошлым. Совсем другой желанный мир приоткрывался перед ним. Даже воздух был там другим. Сладостным, манящим воздухом кулис. В театре было полутемно, Рональд на всех кричал и махал руками, словно хотел взлететь. Гримерша долго колдовала над лицом Аврутина, приклеивала усы, подрезала рыжую бородку, натирала щеки, потом костюмерша подшивала красный плащ, оказалось, что Аврутин ростом ниже Маницкого. Аврутин все терпел бессловесно, зато когда вышел на сцену и неожиданно загорелись яркие лампы, испытал истинное наслаждение. И Рональд был доволен. Воскликнул:– Король, настоящий король! Король умер, да здравствует король! Аврутин услышал, как недовольно буркнул директор Серафим, мол, рано хоронить Маницкого, еще наплачемся.

Репетировали главную сцену – основание Кёнигсберга. Король в окружении рыцарей выбирал место. Слова Аврутин помнил, но сейчас, когда в глаза бил яркий свет, как-то растерялся, сбивался. Ничего, ничего, одобрял Рональд, текст не главное, можно импровизировать, на спектакле будет суфлёр, главное подать себя. И у меня есть хорошая идея, мы покажем на заднике картины города, горящего и возрождающегося, руины сорок пятого, восстановленные здания, новостройки, картину будущего. Ведь у вашего города прекрасное будущее. Это будет самый большой порт. Все флаги будут в гости! Я даю вам право на свободный текст, на импровизацию, настоящий артист имеет право на импровизацию, надо осовременить пьесу, надо задеть местных зрителей за живое. И потом не ежьтесь, вы король, вы выходите на сцену полный своего величия. От вас все зависят. От вас зависит даже будущее. Каким быть городу, быть ли ему вообще. Вы несете королевское слово. Но королевского слова и королевской стати и походки у Аврутина не получалось. Рональд на всех кричал, но Аврутину замечания делал тихо, почти шёпотом, не хотел, чтобы другие слышали. Потом была сцена встречи с Мартой, не такой уж красавицей оказалась прима. Эта прима – Вероника была, наверняка, старше Аврутина, она к тому же заметно растолстела. Никаких чувств у Аврутина она не вызывала. И когда надо было изобразить поцелуй, они просто потерлись щеками, и Аврутин почувствовал острый запах духов и увидел совсем близко ее глаза, смотрела она на него не просто равнодушно, как на неодушевленную вещь, но даже с презрением.

После двух часов суматошных передвижений по сцене, метаний в поисках мизансцен, криков и даже слез, Рональд, наконец, стих и дал последнюю команду: всем разойтись, Оттокару остаться. Потом легко вскочил на сцену, взял Аврутина за руку, подвел к рампе, стал показывать, как надо идти к центру сцены, как поворачивать голову, как откидывать плащ. Не кричал, все делал молча, в конце сказал, что понимает, как трудно выйти на сцену после такого долгого перерыва, любой бы растерялся, что еще две-три репетиции и все встанет на свои места.

Но вторая репетиция была еще провальней, чем первая, все артисты освоились, подучили текст, легко двигались в заданном направлении, все, кроме Аврутина. Он ждал разоблачения, надо было сразу признаться, что никакой театральной практики у него не было, надо это сделать пока не поздно. Он стал говорить об этом Рональду, путаясь и заикаясь. Рональд и слышать ничего не хотел. Бросьте оправдываться, что вы как красная девица, я сказал, что сделаю из вас гиганта сцены и я сделаю, я в заслуженные вывел считай более десятка, только научитесь подчиняться, о прошлой практике забудьте, и разве не практикой была психушка, там такой театр, который нам и не снился, брат рассказывал. Впрочем, есть идея, вам надо влиться в коллектив, надо чтобы вас не только я принял, а все наши актеры, вот сегодня позволим себе ужин в местном ресторане за мой счет, станете знаменитым, отдадите. И там вы нам о себе все расскажите, но не в грустных тонах, держитесь королем! Были ведь даже Лениным в психушке, брат рассказывал, а Ленин это чудовище почище всяких самых кровавых королей.

Общий ужин устроили в загородном ресторане на берегу тихого озера, оно так и называлось «Тихое». Можно было и на морском берегу устроить, там тоже было много уютных баров и кафе, но сезон был в разгаре, и везде было полно курортной публики, людей, которым есть не давай, но дай пообщаться с актером, автограф получить, сфотографироваться вместе. Рональд объяснял Аврутину, что в жизни актера есть разные моменты, сначала радует, тебя заметили, потом будешь убегать, искать черный выход после спектакля. Эти поклонники, а особенно поклонницы так назойливы. И отказать неудобно, и с каждой говорить, значит терять время, всю эту суету надо будет откинуть.

Солнце клонилось к закату, медленно входило в гладь озера. Ни одной рябинки не было на поверхности, возле кафе застыли в воде прогулочные лодки, на другом берегу сидели рыбаки со спиннингами. Хозяин ресторана сказал, что они ловят рыбу для него и что в этом озере водятся щуки. Щука в фольге, что может быть вкуснее. Сразу все захотели закусывать зажаренной в фольге щукой. И в ожидании этой щуки, которая еще не была поймана, расселись за два сдвинутые столика, заказали салаты. Серафим договорился с хозяином ресторана, что выпивку они возьмут свою, чтобы не платить втридорога по ресторанной цене, нашел общий язык, они вместе служили срочную службу в Заполярье. Уселись отдельно от ресторанной публики на веранде и предались воспоминаниям. Благодаря Серафиму и его давней дружбе с хозяином ресторана, салаты подали обильные, на широких блюдах, чего там только не было – и креветки, и дольки семги, и все это в окружении зелени, тут и диковинные фрукты, и свои российские незаменимые малосольные огурцы и помидоры. Успели выпить по первому разу, когда радостные крики огласили берег. Рыбаки поймали заказанную щуку. Все были в прекрасном настроении, хотелось каждого обнять и поклясться в дружбе и даже любви. Актер, игравший роль главного вождя пруссов, стал показывать, как пили в старину гусары, да по его убеждению и пруссы тоже, гусары эту манеру у пруссов переняли, за неимением сабли попросил принести из кухни самый большой нож, устанавливал рюмку на лезвие и опрокидывал в широко открытый рот. Пил и не пьянел. И остальные не отставали. Вероника после трех рюмок раскраснелась, похорошела, в ее больших глазах заиграли искорки. Можно было поверить, что была она когда-то красавицей, да и сейчас не всю красоту растратила. Была в ней этакая барская стать. За ней беспрестанно ухаживал директор местного театра, сухощавый подвижный человек. К нему все обращались почтительно, ведь он предоставил сцену в аренду за почти символическую плату, да и во всем бескорыстно помогал. Даже тост за него провозгласил Рональд и все трое – Рональд, директор театра и Вероника обнялись и выпили на брудершафт.

Аврутин старался не пить, сидел особняком, слушал актерские байки, пьяные сбивчивые разговоры. Вернулся за стол Серафим, неугомонный толстяк стал предлагать тосты один за другим. Потом помрачнел, о чем-то стал спорить с Рональдом. Аврутин не полностью улавливал слова, но смысл сразу понял. Серафим настаивал на том, чтобы срочно искать актера на роль Оттокара, он убеждал, что раскусил Аврутина, говорил, что этот самозванец все испортит, так и сказал – самозванец, снова и снова пугал Рональда крупным скандалом и провалом. В разговор вмешался актер, игравший роль короля пруссов, он убеждал Рональда передать ему роль Оттокара. Да что вы понимаете, какое имеете представление о смысле постановки, отбивался от них Рональд, у меня чутье на талант, это особое чутье! Я из любого могу сделать такого актера, что будет он нарасхват. Или вы мне не верите! Режиссеру надо верить. На этом любой театр держится.

Он встал, подошел к загрустившему Аврутину, слегка приобнял его за плечи и предложил, а ну, Вилор, покажем импровизуху. Ну-ка изобрази нам палату номер шесть. Давай, не стесняйся. Представим так, я тебе подыграю, я буду главврачом. Аврутин встал, сделал испуганное лицо, изобразил гримасу на лице и застонал: доктор, доктор, выпустите меня отсюда, я вовсе не король Оттокар, я не хочу идти в поход на пруссов, я никого не хочу разорять. Я не псих, меня взяли в поход по ошибке. Я на самом деле Щорс, при этих словах Аврутин взял со стола салфетку и повязал на лбу. Все зааплодировали. За несколько минут он изобразил и Щорса, и Петлюру и Наполеона, все отодвинули еду в сторону и с изумлением смотрели на него. Вот так, заключил Рональд, учитесь мастерству преображения, только большой артист может так перевоплощаться! У Вилора была хорошая школа. Школа Мирского! Я тоже ученик Мирского. Это что-нибудь да значит! А директор местного театра даже воскликнул – это талант, талант не купишь и не пропьешь! И спросил Аврутина, что же тот не пришел в театр, Аврутин не стал рассказывать о встрече с его заместителем, директор вынул из кармана визитку и протянул Аврутину.

Остальным участникам застолья тоже понравились мгновенные перевоплощения Аврутина. Щука еще не была готова, и все начали приставать к Аврутину с расспросами. И не только заточение в психушку их заинтересовало, но и то, как Аврутин работал сварщиком, как чуть не застрял в двойном дне корабля, как пили в парке после работы. Аврутин, подбодренный всеобщим интересом, обо всем живо рассказывал, изображал всех в лицах, и директора завода, и бригадира Семеныча, и то, как трудно бороться с волной, как затягивает море. Он мог бы еще долго рассказывать, но тут подали щуку, и все внимание переключилось на неё. Все принялись смаковать кусочки рыбы, буквально тающие во рту. Только Рональд не умолкал. Он явно был на взводе. Как чудесно, восклицал он, пьеса в городе, который сам может быть декорацией к ней. Я успел многое здесь осмотреть, видел форты и брошенные казематы, я прошел через все уцелевшие крепостные ворота, как потрясающе смотрелись бы в них средневековые драмы, меня возили на Бальгу, там такой замок, что у меня просто все внутри перевернулось, там я должен поставить Гамлета, представляете на фоне древних стен, там есть высокий уступ, «быть или не быть» звучит на фоне шума волн. Но какое варварство, – при этих словах Рональд осуждающе посмотрел на директора местного театра, – замок разрушается, и никто в городе не встанет на его защиту! Директор насупился, встал и попытался заступиться за своих земляков: нельзя всех жителей стричь под одну гребёнку, есть разрушители, но есть и те, кто готов постоять за замок. Сказал он это неуверенно, но Рональд не почувствовал этой неуверенности. Он, наконец, тоже занялся щукой, а потом произнес витиеватый тост, который сводился к тому, что наступает решительный день, день премьеры, выпьем за то, чтобы выдержать и показать зрителям настоящий класс, заключил он.

И вот настал день премьеры. Именно премьеры, потому что всего один раз показал Рональд эту пьесу в столице, все берег ее для гастролей в городе, где более семисот лет назад и происходило действие не на сцене, а в жизни. Рональда все интересовало, что связано было с давней историей города, он несколько дней проторчал в архиве, успел познакомиться с краеведами, его возили даже в Балтийск, туда был нужен специальный пропуск, он был в восторге от маяка и бухты, вместившей десятки военных кораблей, он словно дитя, радовался каждому новому своему открытию, и непременно жаждал вставить в пьесу новые подробности. Но исправлять было уже некогда, спектакль был назначен на воскресение, перед этим до ночи репетировали, делали прогон, потом ещё один. Рональд был всеми недоволен, считал, что никто до конца не проникся ролью, что не осмыслили событий до конца. Аврутин понимал, что главное недовольство вызывала именно его игра, и старался изо всех сил, но чем больше он старался, тем хуже и неестественнее все выходило. Вся надежда, полагал Аврутин, на то, что на самой премьере не будет окриков Рональда, а будет поддержка зала, ведь придут не обычные зрители, а люди, которым дорога история края, земляки, и этот интерес к истории перевесит любые недочеты в актерской игре. Рональд тоже был уверен, что эту пьесу ожидает успех именно здесь, в городе, который основал Оттокар. Об этом он несколько раз говорил перед началом спектакля, словно сам себя подбадривал.

Он давал последние наставления, Аврутин уже одетый в королевскую мантию, повторял шёпотом слова своего монолога. Будьте смелее, вы король, напутствовал его Рональд, и обращайтесь к залу, это ведь для них вы основали город, не старайтесь исполнять текст слово в слово, важно зарядить своей энергией зрителя. Поверьте, в себя и все получится!

Прозвенел первый звонок, зал быстро заполнялся, актеры, занятые в первом действии, уже готовые к выходу, вглядывались в ярко освещённый зал через щели в занавесе. Аврутину тоже было любопытно – кто же заполняет этот зал. Он заметил Дашу в директорской ложе, внизу в партере никого знакомых, все разряженные, жарко, плечи женщин оголены, мужчины ослабляют узлы галстуков, вытирают платками лысины, вся эта публика в первых рядах была из тех, кого сегодня называют новыми русскими, да иного и быть не могло, слишком дороги были билеты в партер. И среди этих лысин восседал Семеныч, его бригадир, ставший общественным деятелем. Он разглядел и хозяина мебельной фабрики, который оживленно что-то объяснял совсем молодой своей новой пассии. Не исключено, что та расспрашивает его о своем кумире Маницком, ведь они уверены, что в главной роли знаменитый артист. Вот после спектакля взять и подойти к ним, в костюме Оттакара, не снимая грима. Да и высказать этому буржую пару ласковых слов…

Третий звонок заставил отпрянуть от занавеса. В зале постепенно меркнул свет. Потом раздались аплодисменты, авансом, предваряя выход на сцену столичных знаменитостей. Оттокар появлялся на сцене не сразу. Была сцена в таверне, где посланцы тевтонских рыцарей остановились перед въездом в Прагу. Но вот сцена крутанулась – и уже дворец короля в Праге. И он, Аврутин, король Оттокар, на почти онемевших ногах проходит к трону. Хорошо, что по ходу действия он должен сидеть на троне. Пугала темнота зала, словно исчезли все зрители, ушли куда-то, затаились перед тем, как начать освистывать. Темнота в зале и резкий свет на сцене. Лучше было бы, если все начиналось с похода, с ночного перехода, цоканье копыт за сценой, ржание и отдельные реплики. А теперь дворец – и предстояло держать речь. Он начал тихо, как учил Рональд, но почему-то показалось, что никто не слышит его, и он перешел почти на крик, артист, игравший гофмейстера тевтонского ордена, стал делать ему знаки рукой, опускал ладонь, тише, тише. Из-за кулис показывал кулак Рональд. Все это еще больше смутило Аврутина. Ему казалось, что первое действие никогда не кончится. В антракте он почти не воспринимал всего града наставлений, с которыми на него обрушился Рональд. Сейчас Аврутин напоминал боксера, уже испытавшего нокдаун, измученного утомительными раундами, а Рональд раздраженного тренера, не хватало только полотенца в его руках. Взмахнуть полотенцем, дать сигнал о сдаче – и все мучения закончатся. Только третий звонок заставил Рональда замолчать.