Читать книгу "Королевская гора и восемь рассказов"

5

Начиналась эта жизнь не очень ласково – с ночлега на вокзале. Поезд пришел поздно, район, где жила Даша был у черта на куличках, транспорта Аврутин никакого не нашел. Стояло одинокое такси, но мрачный и неразговорчивый шофер не желал входить в положение Аврутина, запросил сумму неподъемную, и снизить ее не хотел, и даже прикрикнул на Аврутина, вид которого не внушал доверья. Вокзал был старинный, немецкий с высокими потолками, с несколькими залами, Аврутин пристроился в самом дальнем, и только прикорнул, как его разбудил милиционер, проверил документы, долго и подозрительно вертел в руках билет. Хорошо, что Аврутин не выкинул его, потому что находиться в зале ожидания без билета, оказывается, запрещалось. И спать здесь тоже было нельзя. Неугомонный страж порядка несколько раз подходил с явным намерением выдворить подозрительного пассажира. И он бы это сделал, если бы не дежурный по вокзалу. Видимо, тому было скучно и хотелось с кем-нибудь поговорить. Так что ночь Аврутин провел в теплом дежурном помещении, даже чаю горячего выпил несколько стаканов, чай разморил, глаза слипались, но вздремнуть не удалось. Дежурному нужен был собеседник, пришлось выслушать историю жизни дежурного. Этот ещё не старый человек, когда-то водил поезда, был даже знатным машинистом, но попал в аварию, вины его не было, вел паровоз сменщик, но у сменщика были богатые родители, наняли адвокатов, все так повернули, что сделали невиновного виновным. И вот пришлось стать дежурным по вокзалу. Заработок здесь мизерный, не сравнишь с зарплатой машиниста. Но и за это место надо держаться, полно безработных и бомжей вокруг. Один из таких бомжей и появился в дежурке среди ночи. Пришел человек крайне опустившийся, небритый. Звали его странно Амвросий. Оказывается, поругался с женой. Дома ни копейки. Его уволили с верфи три месяца назад. Работал он в корпусном цехе, хорошо знал Семеныча. Сказал, что тот стал большим человеком. Был дружен с Редней. Редня в прошлом году умер. Надо помянуть, предложил Амвросий, но как он ни выпрашивал у дежурного выставить на стол спирт, тот наотрез отказался. Выяснилось, что Амвросий живет в том же поселке, что и Даша. Богом забыт наш поселок, сказал он, даром что зовется Октябрьский. Пешком не дойти, надо ждать, когда автобусы пойдут. Поставишь бутылку, сказал он Аврутину, прямо к дому доставлю, сам не найдешь, там нынче цыгане свой табор раскинули, сплошной бардак.

Первый ранний автобус довез их только до моста, с километр пришлось еще идти по булыжнику, стояло бесснежное зимнее утро. Несмотря на бессонную ночь Аврутин не чувствовал ни усталости, ни холода. Дома в поселке были разбросаны в каком-то необъяснимом беспорядке и без Амвросия, действительно, вряд бы Аврутин нашел Дашино жилище. Дом был двухэтажный, еще немецкий. Пройти к дверям мешали развешенные для просушки простыни, на утреннем морозе они затвердели, и когда Аврутин раздвигал их, то раздавалась хруст, такой, что казалось, они сейчас разломятся. Амвросий некоторое время шел следом, путаясь в простынях. Никак не хотел расставаться. Понимал, что гостя наверняка встретят не только разговорами, для такого случая всегда найдется бутылка. Обиделся, когда Аврутин стал с ним прощаться. Ты не обижайся, оправдывался Аврутин, я ведь и сам не знаю, что меня ждет, возможно, и придется ретироваться. Он был уверен, что встретит Даша радостно, но нельзя же было появляться в доме с незнакомцем. Договорились, что бутылка за Аврутиным и расстались. Двери были не заперты, на стук никто не отозвался. Аврутин зашел в теплое пространство, очутился в узком коридоре и услышал знакомый притягивающий голос Даши. Дверь в комнату растворилась, и она возникла на пороге, еще полусонная, такая своя, такая домашняя и уютная. Они кинулись друг другу в объятия. Потом долго сидели на диване и говорили, перебивая друг друга. Могли ведь и затеряться в этом мире, говорил Аврутин. Как ты могла – уехать, не попрощавшись? Я виновата, каялась Даша, я знала, что тебя скоро освободят, не хотела быть обузой тебе, ведь одни несчастья от меня. Ты что, успокаивал он Дашу, ты наоборот самое великое мое счастье. В комнате было тепло, стены и потолок недавно побелены. В углу были иконы, мерцала свеча. И с каждой минутой становилось все теплее на душе. Не хотелось вспоминать обо всех унижениях, обо всем, что пришлось пережить. Господь посылает испытания, сказала Даша, он же претерпевшим и радость дает. Были это несколько необычные слова, раньше никогда о Боге она не вспоминала. Аврутин не очень то верил в чью-либо высшую милость, но ведь права была Даша, если бы не заключили его в эту страшную больницу, он никогда бы не встретил её, не познал бы искреннюю настоящую любовь. Ей нелегко жилось, ее спасала, вероятно, вера, но теперь, когда они нашли друг друга, все можно будет преодолеть. Жизнь не щадила Дашу, отец рано ушел из жизни, мама тяжело болеет. Хорошо, что эту квартиру сохранили за собой, хотя удобств здесь почти никаких, но все же своя крыша над головой. Раньше сдавали, так деньги шли на лечение для мамы. Раньше и тетушка из Крыма, помогала, как могла, да нет теперь уж этой тетушки. Вот и приходится на трех работах трудиться. Уборщицы везде нужны. Я тебя освобожу, заверял Аврутин, теснее прижимаясь к теплому плечу, я все сделаю, пойду на верфь, там устроюсь, а если повезет, и в театр попаду, найду своих театральных учителей, должны помочь. Он целовал ее податливые губы, гладил горячие руки. Ощущал на своем лице ее легкое прерывистое дыхание. Сам он дышал тяжело, сладкое томление завладевало всем телом. Подожди, сдерживала она, мама все слышит. Мама Даши лежала за перегородкой, слышно было, как она там ворочается и как охает. Когда она позвала Дашу, та потянула за руку Аврутина, надо сразу вас познакомить, иначе обиды будут большие.

.Мама еще не так уж старая, правда очень похудевшая, сидела на койке, аккуратно причесанная, улыбчивая. Вот, мама, тот самый Аврутин, о котором я тебе рассказывала, представила Даша гостя. Разговор завязался непринужденный. Видно было, что мать одобряет Дашин выбор. Особенно сближала ее с Аврутиным общая любовь к театру. В молодости, оказывается, мать Даши была заядлой театралкой, даже специально ездила в Москву, чтобы посмотреть спектакли на Таганке. Имя отчество у нее было тоже почти театральное – Калерия Эдуардовна, возможно, имя она себе придумала, Даша потом объясняла, что матери не во всем можно верить, она большая фантазерка.

За окном уже светало, когда Аврутин был уложен на чистые накрахмаленные простыни, веки закрывались непроизвольно, но разве имел он право на сон. Ведь рядом была такая желанная, такая теплая женщина. Дашины поцелуи пробудили бы от самого глубокого сна. Кровать была старая со скрипом, и пришлось разложить матрас и ковер на полу. Несмотря на то, что это была вторая бессонная ночь подряд, Аврутин не чувствовал усталости. Мы теперь никогда не расстанемся, шептала Даша. Да, любимая, мы теперь с тобой как одно, единое, отвечал Аврутин. Я обещаю, ты не будешь трудиться на трех работах, я все сделаю для тебя. И для наших будущих детей, добавляла Даша.

И буквально на следующий день Аврутин начал свои хождения в поисках работы. На верфи поначалу хотели принять – несмотря на сокращения, нужны были сварщики и газорезчики, но когда посмотрели его трудовую, сразу посыпались вопросы, где он был все эти годы после увольнения, если болел, то где справки об инвалидности. Не объяснять же было им о заточении в психушку, кадровик, хотя и молодой, был весь сморщенный, смотрел исподлобья, кривил рот. Хорошо, что не знал о скандале с пьесой. Спросил только – почему ушли из завода, ведь начинали здесь, не нравился тяжелый труд? Нет, почему же, ответил Аврутин, меня труд не пугал. Кадровик усмехнулся, сказал язвительно, за десять лет вы и варить наверняка разучились. По-своему был прав, но неужели десять лет, удивился Аврутин, неужели столь долго, все время считал, что пять от силы семь. И еще раз подумал о том, что время может сжиматься и растягиваться.

Годы мучений сомкнулись, словно был там короткий срок. Длинной же показалась эта неделя хождений в поисках работы. Порой денег не было даже на автобус. Ходил пешком по зимнему городу. Снег выпадал с утра, а к вечеру таял. Ноги промокали в исхудавших ботинках. О покупке новых не было и речи.

Встречал в своих хождениях по городу и давних своих знакомых, рабочих сборщиков, тоже мыкавшихся в поисках работы. С Семенычем столкнулся возле горисполкома на площади. Сразу и не узнал его. Бывший бригадир был в шляпе и кожаном пальто. Мало этого, в руках Семеныч держал мегафон. Оказалось, что Семеныча уволили с верфи, но он не покинул завод. Вилор, артист, обрадовался встрече бригадир, ты тоже с нами. Аврутин недоуменно повел плечами. Пикет организуем, объяснил Семеныч, встанем напротив исполкома. Мы не дадим разграбить завод. Представляешь, там все режут на металлолом, завтра возьмутся за наш наклонный стапель! Сплавляют металл за границу. Считают, что мы больше не будем строить военные корабли. А траулеры, буксиры, лесовозы, что тоже не нужны! Завод войну выдержал, от взрыва его спасли, так вот местные разорители выискались, были ведь коммунисты, начальники наши, помнишь парторга, изображал из себя шибко идейного, нынче один из владельцев заводской нефтебазы. Нефть за границу гонят, всякие фирмы поддельные образуют, все норовят завод наш поделить. Город разрушили, теперь до верфи добрались, продают участки, обещают, что там автомобильные заводы будут. Вранье все это!

Он говорил напористо, взял Аврутина за пуговицу плаща, стал укорять. Нельзя отсиживаться, каждый в своей конуре, что мы за люди, ваучерами нас хотели купить. Нельзя позволить новоявленным дельцам все распродавать!

Все это было так странно и непонятно, заводские начальники в роли разрушителей, как это так – резать стапель, а где строить корабли тогда, они же рубят сук, на котором сидят, наживаются в общей сумятице. Неужели это не понятно. И вдруг – Семеныч в роли спасителя. Это тоже неожиданно…

И хотя не сразу, но осознал Аврутин, правда за такими людьми, как Семеныч. Нельзя отсиживаться в своем доме. Есть нечто большее, чем собственное выживание. Он, Аврутин, заботится только о себе, ведь так получается. Для Семенча завод – родной дом. Но ведь разное положение и у него, и у Семеныча, искал оправдание для себя Аврутин. Бывший мастер наверняка и запас денег имеет, и квартиру свою имеет. А ты фактически жизнь начинаешь, и в положении просителя, каждый месяц надо думать, где заработать. Семеныч, вон какой стал лощеный, узнать даже трудно, давно видимо уже не простой рабочий-сборщик.

А в ту первую встречу не мог себе Аврутин позволить тратить день на митинги. И потом слишком уж барственно выглядел бывший судосборщик. Ты не удивляйся, заметив смущение в глазах Аврутина, сказал Семеныч, столько лет прошло. Я ведь из сборщиков перешел в сдаточную команду, когда техникум окончил. Потом на тридцатом проекте строителем был. Потом, вот в профсоюзы подался. А как остальные? Кто ещё остался из той бригады на заводе? Много вопросов хотелось задать бывшему мастеру. Но Семеныча окликнули, пропал какой-то очень важный плакат, он отпустил пуговицу аврутинского плаща, и не успев ответить на вопросы, побежал искать пропавший плакат. Появились милиционеры. Ввязываться во все это не хотелось, возьмут в оборот, безработный, из психушки, сбежал? Освобожден. А где справка. Дома. Напугают Дашу. И потом Семеныч всегда был несколько эксцентричным, всегда любил преувеличивать и всего опасаться, кому нужно резать стапель, да и попробуй, разрежь его. И как понять все происходящее, ведь не только разрушают все, идет стройка, покупают все отдельные квартиры, в магазинах можно без очереди и без предварительной записи купить цветной телевизор, полно в магазинах диковинных фруктов, нужны только деньги…

За годы его отсутствия город заметно изменился, застроили весь главный проспект стандартными пятиэтажками, которые называли хрущевками, старые мосты через Преголю заменили эстакадой, на острове начали восстанавливать кафедральный собор. Отремонтировали здание биржи, теперь здесь расположился клуб моряков. Висело объявление о наборе в различные кружки. Не удержался, зашел в вестибюль. Прочел о репертуаре самодеятельного литературного театра. Было бы здорово сюда записаться. Но не имел права, пока не нашел работы, ни на что не имел права.

Надо было в первую очередь думать о Даше. Ведь именно она возвращала его к нормальной жизни. Наградой за все мытарства были вечера с Дашей, ароматный чай, тихие разговоры, ласковые слова. Так было жалко ее, едва успевающую с работы на работу, так хотелось освободить ее, чтобы сидела дома, чтобы отдохнула, но обо все этом можно было только мечтать. Несколько раз повезло, были случайные заработки. Помогал одной торговке из Литвы разгружать товар, заплатила щедро, да еще с собой дала шмат сала и спрессованный сыр. На рынке можно было неплохо подзаработать, но для этого нужна была своя машина, тот, кто имел машину, договаривался с постоянными продавцами, привозил товар к открытию рынка и вечером увозил на склад. Безмашинному о постоянном заработке у приезжих торговок не стоило и мечтать. Да и без него хватало там всяких подсобников и грузчиков, заправляли всем южные люди, сотрясали воздух гортанными криками, местных жителей к прибыльной работе не допускали.

Руки порой опускались, что же это за мир, в котором ты отвержен только потому, что тебя насильно уложили в психушку и без всяких извинений выпустили, должны были выдать пособие, должны были ответить за беззаконие. Нет, справедливости здесь не дождешься. На его письма о судьбе отца он не получал ответа, Когда он с возмущением говорил обо всем этом с Дашей, оправдываясь за свое безденежье, она, как могла, успокаивала его, говорила, что надо терпеть, что за все муки воздастся. Где же предел терпению, спрашивал он. И не ожидая ответа, сам искал его. Вопросов было много – и главный, для чего человек вот так живет в суете и не находит места для себя, ведь мог бы жить совсем по другому, мог блистать на сцене. Почему все так не сложилось? У Даши не было ответов, она проще воспринимала жизнь. Родились на этот свет – уже счастье, это ли не подарок Божий.

Иногда он заставал ее молящуюся перед иконой, лицо у нее во время молитвы становилось умиротворенным, она шептала Богу свои заветные слова. Слышал ли Бог ее мольбы, дал ли ей хоть толику счастья?

Аврутин был воспитан в неверии, ни в семье, ни в школе, ни тем более в техникуме людей верующих он почти не встречал. Во время мученических лет, проведенных в психушке, бывало, и сам обращался мысленно к Богу, а к кому еще там можно было обратиться. Но ведь столько мучеников на земле, как всех услышать… Как-то сказал Даше – мол, покинул нас Господь, сотворил этот мир и забросил, обрек на мучения, и толику счастья не дал. Ты это зря, возразила Даша, а разве не счастье это, что встретили мы друг друга, разве не радость нам в нашей любви дана. Трудно было с ней не согласиться. Но ведь можно было обрести любовь и без таких мучений. Сколько людей рядом живет беззаботно и в роскоши, за какие заслуги? Она считала, что надо всех прощать. И врагов, и палачей, и таких, как вездеход? – спросил ее. И таких, не отступала она от своих убеждений. Когда узнала, что он пишет письма в прокуратуру, ищет отца, пишет и не получает ответа, говорила – зачем себя бередишь, есть божий суд, всем воздастся. Спорить с ней не хотел. Но о каком суде она ведет речь, не было понятно. Почему же честные люди проходят муки ада на земле, а бесчестные жируют и смеются над теми, кто в простоте своей молча все сносит, все и всем прощает. Сколько артистов, порой совершенно бездарных, пользуются успехом и тоже живут безбедно! Часто ловил себя на том, что когда смотрел фильм или пьесу по телевизору, сравнивал игру актеров, видел их ошибки, мысленно повторял жесты и фразы, и казалось, что получается лучше, что сам бы сыграл много ярче.

Соседей своих они почти не знали, было вокруг много случайных людей, появлялись, исчезали. Кто они, Аврутин не задумывался. Если бы был достаток в семье, возможно, и завели бы друзей, ходили бы друг к другу в гости. А так, приходилось жить замкнуто. Пока не появился капитан Виктор Васильевич Дробышев. Жил он в соседнем подъезде, исчезал на полгода в свои морские рейсы, возвращался похудевший и загорелый, шел через двор в серебристом заграничном костюме, ведя под руку совсем молодую красивую девушку, которая, как оказалось, была не его дочкой, как думал Аврутин, а законной женой. И соединило их море. Все это Аврутин узнал в те вечера, когда они начали свои игры в шахматы. Во дворе, особенно в теплую погоду, часто сидели на лавочках любители шахмат. Аврутин не был в их числе, давно уже, ещё в школьные годы, прошло его увлечение этой игрой. Но иногда он останавливался возле играющих и смотрел, вспоминая дебюты и стандартные ловушки, которые когда-то помогали ему выигрывать. В один из вечеров сосед-капитан, оставшийся без партнера, кивнул, приглашая к игре. Аврутин стал отнекиваться. Мол, давно не брал шахмат в руки, возможно, и как ходят фигуры забыл.

Э, батенька, – усмехнулся капитан, – так не бывает, это как плавание или езда на велосипеде, если умел, никуда умение не денется, голова не сообразит – руки вспомнят. Аврутин сел за доску и, как ни странно, легко выиграл, действительно вспомнил когда-то заученную комбинацию и четко ее осуществил. Проигрыш обрадовал капитана. Оказывается, он всех во дворе побеждал, а тут нашел сильного противника. Аврутин оправдывался – это случайная победа, но когда продолжили, хотя и проиграл несколько партий, но всё же счет был в его пользу. На следующий день вечером капитан подкараулил его, видно, сидел во дворе и ждал возвращения Аврутина с работы. Хотел отыграться. Аврутин был уставшим, хотел есть, так что особого сопротивления не оказывал, и все же в последней партии поставил спертый мат, пожертвовав ферзя, и эта победа стоила всех других поражений. Капитан долго не смахивал фигуры с доски, цокал языком и повторял: Эверест! Это была его высшая похвала, так он всегда восклицал, если происходило нечто выдающееся.

Потом капитан пригласил в гости к себе, просил придти с женой. Квартира у капитана была трехкомнатная и во всем контрастировала с этим старым немецким домом. Кто бы мог подумать, что в его стенах может оказаться столь современное, обставленное стильной мебелью жилье. Оказалось, что все это приобретено недавно, что капитан задумал купить новую квартиру в престижном районе. Рассказал он без утайки о всех своих семейных поворотах. У него раньше была большая квартира, целый особняк, но все это пришлось оставить прежней жене. В одном из рейсов Вика, так звали нынешнюю его подругу, была буфетчицей, этот рейс оказался счастливым, в море они полюбили друг друга, и это была не временная морская любовь, где нет выбора, и любая женщина кажется королевой, нет, это была настоящая романтическая любовь. И ее не смогли разрушить ни вызовы в партком, ни угрозы закрытия визы, ни скитания по съемным квартирам. Был капитан очень везучим промысловиком, знал свои «огороды», где можно было рыбы брать, сколько влезет. Был рекордсменом, стотысячником, так называли тех капитанов, которые за рейс добывали сто тысяч центнеров рыбы. Полагался ему за это орден, но отозвал партком наградной лист, из-за истории с Викой. Не дали и хрен с ними, рассказал капитан, мне Вика дороже любого ордена. Вика, действительно, была не просто красива, она была очаровательной, вся такая домашняя, такая нежная, и с Дашей она быстро нашла общий язык, и Вилора слушала, затаив дыхание. А он, сев на своего конька, стал рассказывать о театре, о волшебстве сцены, о том, как она преображает и актера, и мир. Правда, помня прежние свои провалы с выдумками о главных ролях, он не стал выпячивать себя.

Зато Виктор всячески хвалил своего партнера по шахматной игре. Был Виктор несколько тучный, короткая шея сразу переходила в туловище, казалось бы, человек не очень симпатичный, но когда он улыбался своей Вике, когда склонял крупную свою голову ей на плечо, становился даже похожим на французского актера Габена, во всяком случае, у него была такая полускрытая улыбка Габена. И легко было представить его стоящим на мостике и улыбающимся морю и встающему над водой солнцу. И то, как он отдавал команду на выборку трала, и когда трал, набитый рыбой, вползал по слипу, восклицал радостно: «Эверест» – словно покорял очередную горную вершину. Наверное, тогда, властвующий над командой и большим кораблем, он казался Вике греческим богом.

Я влюбилась в него, с первого взгляда, говорила Вика. Но объяснились мы только в конце рейса, добавлял капитан. Я не хотела тебе мешать, ставить свой рекорд, сказала Вика. Он объяснял, что капитан и в шторма и в любви должен сохранять спокойствие, в любой обстановке не теряться, что в море он отвечает за всё и за всех. Вика говорила, что жалеет, что после того, как они расписались, она не смогла вместе с ним ходить в морские рейсы, и что она никогда не была так счастлива, как в тот первый год, когда они встретились на траулере «Орион» в тропиках, и весь рейс их сопровождало спокойное штилевое море. И рыба шла в тралы словно завороженная…

У капитана впервые в жизни досталось Аврутиным попробовать устриц, по вкусу напомнили маринованные грибы, раскрывать створки раковин надо было специальным ножиком, да еще потом выжимать на устрицу лимон. Чтобы капитан не понял, что эти устрицы приходится есть впервые, Аврутин внимательно следи за движениями рук капитана и повторял его действия. Шампанское капитан открыл так, что пробка с треском ударила в потолок, но ничего не пролилось. Для шампанского была самая лучшая закуска, были на столе и мандарины, и бананы, в общем, настоящий капитанский стол. Вика умела и сервировать этот стол, и главное – все приготовить, по одной ей известным рецептам.

После еды сидели в гостиной, в глубоких креслах, с затейливыми резными ручками. Мебели было многовато вокруг. Это, сказала Вика, для нашей новой квартиры. Они уже внесли почти все деньги за эту квартиру. Осталось столько, сколько можно заработать всего в одном среднем рейсе. Но вот, нет теперь подходящих рейсов.

Да, – сказал капитан, – не поймешь, сколько еще на берегу торчать. Раньше рвались в отгулы, в отпуска, а теперь каждый на чеку, не упустить бы траулер. Такая была громада – рыбацкий наш флот, Эверест, да бери выше, не один я по сто тысяч в рейсе добывал, нас тогда десятки таких было, сейчас никому такое и не приснится. Новые хозяева разделили рыбные базы, распотрошили, траулеры, плавбазы на иголки пошли. Выдумали – удобные флаги, чтобы налогов не платить. Где эта Нигерия, кто ее знает, а флаг нигерийский на мачте. Помните, в главной песне большевиков пели: весь мир насилия мы разрушим. Вот и разрушили. Сначала все немецкое разрушали, теперь за советское принялись. Говорил капитан горячо, полнили его обиды, не мог он смириться с разорением флота. И не только потому, что заработок терял и за квартиру последний взнос не мог сделать, а потому что флот был для него святым и главным в этой жизни. Оказалось и Семеныча капитан хорошо знает, когда стоял на ремонте, был тот ответственным сдатчиком. Толк в корабельных делах понимал, можно сказать, корабельный профессор, сказал капитан. Приятно было, что он хвалит бывшего бригадира. И еще, продолжал свои воспоминания капитан, был там на заводе докмейстер, такой кучерявый, ставил наш корабль в док, Шекспира наизусть читал. Но своего дела мастер был. Борис Андреевич его, кажется, звали. Да, обрадовался, Аврутин, я его тоже знал. Капитан стал вспоминать свои стоянки на ремонте, помнил все имена, все причалы…

Вика смотрела на него с любовью и обожанием, Даше капитан тоже понравился. Домой вернулись поздно, Калерия Эдуардовна не спала, стала упрекать, мол, где это вздумали гулять. Даша стала ей рассказывать про капитана. Сказала, что вот настоящий мужчина – увлечен своим делом. Да, сказала Калерия Эдуардовна, у каждого мужчины должно быть свое настоящее дело. Или увлечение, добавила Даша. Аврутин в разговор не вмешивался. Сравнение с капитаном было не в его пользу. Но разве он виноват, что ему преградили путь к сцене, разве виноват в том, что приходится искать любую случайную работу… И разные уровни жизни, после капитанской квартиры еще более остро ощущалась скудость своего житья, теснота. И сделать ничего не может, чтобы получить отдельное жилье, а если бы и мог, Даша никогда не расстанется с матерью, которой нужен уход.

Тёща никак не могла избавиться от своих болезней. По ночам стонала, Даша вставала, шла к ней, делала грелки, клала горчичники, научилась сама делать обезболивающие уколы. Болезнь была неизлечимая, Калерия Эдуардовна, как и всякая больная, требовала к себе внимания, ей все время казалось, что Даша не реагирует на ее просьбы. А Даша после всех своих работ просто валилась с ног. И часто Аврутин сам подносил нужное лекарство, исполнял все капризы больной. Старался не будить Дашу. Ему нравилось смотреть на нее, когда она спит, полуоткрыв рот, нравилось ее легкое теплое дыхание. Если бы он только мог освободить ее от работы. Получил бы роль в театре, они бы вместе возвращались после спектакля. Или нет, лучше бы она ждала его дома, в халате после душа, он бы обнимал ее, вдыхал аромат свежевымытых волос, гладил руки. Она бы всегда делала такую прическу, чтобы можно было видеть, какая у нее высокая шея, чтобы можно было целовать светлый пушок на затылке. Он винил себя в том, что Даша совсем не имеет свободного времени. Винил себя в том, что появились у нее морщинки в уголках рта, что слегка увядает кожа. Чтобы как-то снять с нее часть забот, он беспрекословно выполнял просьбы тещи.

Калерии Эдуардовне он старался во всем угодить, и поначалу у них даже складывалась дружба, но перебороть свою мнительность тёща не могла, ей все время казалось, что Аврутин выполняет ее просьбы как-то нехотя, и вообще не сочувствует ей. Видимо, она даже жаловалась Даше, и та просила быть более ласковым с мамой, дни которой на этой земле сочтены. Она еще нас с тобой переживет, говорил Аврутин. И тогда Даша злилась на него. Обижалась, ты вовсе не любишь мою маму. Как же ее не любить, оправдывался Аврутин, ведь она родила тебя, она подарила тебя миру, мне подарила. Он даже завидовал Даше, пусть больная, но все-таки есть мать. Если бы жива была его мама, возможно, все пошло бы иным более счастливым путем. Уж из психушки бы точно вытащила! Мама никогда бы не смирилась и с сегодняшним положением своего единственного сына. Повторила бы не раз свою присказку: ты самый лучший, ты достоин главных ролей… Примчалась бы в этот город, подняла шум, прорвалась бы в театр. Мать ни с чем хотела примиряться. Любовь ее не знала границ.

Даша любила по-своему, тоже беззаветно, но ничего не требовала, принимала его таким, как он есть. И когда, наконец, он устроился в котельную на ночные дежурства, не стала попрекать малым окладом, и работой, отнимающий ночи. Была искренне обрадована, когда он принес домой первую зарплату. Потом ему удалось устроиться еще на одну работу, тоже на дежурство, на продуктовый склад, здесь заработок был больше, да и сама работа совсем легкая. Иногда даже давали продукты, те, которым истек срок хранения, но все грузчики и продавцы были очень довольны таким добавлением к зарплате.

Так что жизнь налаживалась, если только можно это было назвать полнокровной жизнью, постоянная нехватка денег заставляла не гнушаться любой работы, выходных ждали как праздника. Если оставались дома, то устраивали викторины, загадывали желания. Часто просили его изобразить что-нибудь, какой-нибудь монолог прочесть. Были в восторге. Даже Калерия Эдуардовна хвалила. Хотя старалась уколоть Аврутина, считала его неудачником. Она сразу раскусила его, несколько раз подлавливала на выдумках, когда он расписывал свою прежнюю, якобы театральную жизнь. Было никуда не деться от нее, все она знала, все слышала, штора, разделявшая комнату, не гарантировала уединения.

Конечно, совсем иная была бы жизнь, если бы удалось купить двухкомнатную квартиру. Но об этом приходилось только мечтать. Для этого надо было иметь капитанские заработки. Возникали, правда, совершенно фантастические варианты: власти хотели разогнать поселок, который хотя и имел свое имя, но везде назывался «цыганским», пустить все дома здесь под снос, тогда бы жильцы этих домов получили взамен нормальные квартиры. Цыгане цепко держались все вместе, ни в какую не хотели расселяться, жили, как и повсюду живут кочевники, нечистоплотно, но зато вольно. Очень много было детей. Повсюду сушились пеленки, о памперсах на поселке еще не ведали. Обвиняли цыган в том, что они торгуют наркотиками. Даша их защищала: мало ли что, ну бывает один– два торговца живут здесь, но остальные чем виноваты, смотрите какие у них дети – черноглазые, кудрявые, просто загляденье. Так считали многие жители, вражды никакой не было, и теперь даже выиграли от того, что живут рядом с цыганами, что заодно и всех, не только цыган расселят, но выселение каждый раз откладывалось. Не до цыган было властям. Менялась жизнь. Кто-то наживался, кто-то еще беднее становился. В поселке были далеки от политики, не до этого было, надо было просто выжить. Жить, чтобы жить. И продолжить эту жизнь в детях. Так заведено век от века, и те, кто думает, что можно переделать эту жизнь, или врали и фантазеры, или любящие власть и деньги, добываемые обманом. И они не живут в таких поселках. Ходить начали слухи, что строят богатеи себе дворцы не только в своей стране, но норовят уединиться на теплых Канарских островах. Виктор говорит, что даже не на этих островах, хотя там и круглый год одна и та же температура – двадцать шесть градусов, а покупают себе землю и дворцы на лазурном французском берегу. Там его бывший начальник со своими замами давно местечко обрел. А дочку в Англию отправил учиться. Аврутин ни очень этому верил, мало ли что можно выдумать, а если и правда, то зависти у него не было, и дворцов ему не нужно было, согласен был бы и на двухкомнатную квартиру, не здесь на поселке, а в центре. И конечно, не оставлял мечты о театре. Быт можно было устроить, но мечта о театре все время отдвигалась, таяла и растворялась в постоянных заботах. Новое обстоятельство отодвигало ее еще дальше.