Читать книгу "Королевская гора и восемь рассказов"

Я, конечно, ничего не стал объяснять, а на очередной вопрос о твоем местопребывании, сказал, недоуменно пожав плечами, что мало ли куда мог уехать человек, почему он вам срочно понадобился, что за спешность…

– Хорошо, на сегодня довольно, – наконец сдался он, – если что-нибудь выясните, позвоните, – он протягивает мне визитку, – и прошу о нашей встрече никому ни слова, особенно жене Максима Савельевича, она сейчас очень нервничает и может наломать дров. Вот ваш пропуск.

У двери здоровенный амбал – охранник окинул меня изучающим взглядом, внимательно посмотрел на мой пропуск, ему бы очень подошла винтовка со штыком, мог наколоть пропуск на штык, но он безоружен. Возможно, держит пистолет подмышкой по старой чекистской привычке.

Поверь, Макс, меньше всего я хотел встретиться с Лизой, но в тот же день, когда я возвращался домой, она встала на моем пути. Щеки ее покраснели от мороза, глаза горели гневом, ей это шло – она словно помолодела на десяток лет, стала той самой Лизой, по которой вздыхала большая часть нашего курса, и которую за красоту и таинственную улыбку прозвали Моной.

– Здравствуй, Лиза, – сказал я, – ты прекрасно выглядишь.

– Мне не до комплементов, Леша, – сказала она, – зайдем ко мне, нам необходимо поговорить.

Она взяла меня под руку, деться мне было некуда, я чувствовал, что предстоит не простой разговор, и в тоже время я должен был предупредить ее о слежке и о том, чтобы она была поосторожнее со своим генералом…

Она как будто знала, что я зайду. В гостиной на столе стоял коньяк и лежали дольки лимона, она, очевидно, очень замерзла, ожидая меня, и потому, не спрашивая еще ни о чем, наполнила рюмки, и мы молча выпили. Мне тоже надо было успокоиться, отойти от враждебности, царящей в комнатах с зарешеченными окнами.

– Я ведь знала, что тебя вызвали туда, я поняла, что ни я одна ищу Максима…

Я не стал отрицать, Мона всегда лучше других была обо всем осведомлена, она была не только красива, но и умна, и потому каждое любовное увлечение твое, Максим, было ей известно. И она лишь делала вид, что дает тебе полную свободу. Лучше бы она была попроще. Но ведь ты сам добивался ее во что бы то ни стало. Первая красавица курса должна была принадлежать только тебе. Ты уже тогда считал, что тебя ждет карьера ученого и великие открытия. Мы вместе записались в отделение научного общества, и уже тогда искали катализатор тепловых реакций. Я был влюблен в Мону. Я робко бродил за ней как тень, и лишь однажды у нее дома мы целый вечер целовались, я мог бы пойти дальше, но я не решился. Я всегда не умел сделать решающего шага, для меня она была именно Моной, не Лизой, я обожествлял ее. Ты помнишь, Макс, как я познакомил тебя с ней – это было на институтском вечере, ты загорелся сразу, то, что мы с Моной встречались уже целый год, не было препятствием, а напротив, лишь подогревало тебя. Потом ты каялся, просил у меня прощение, стоял на коленях, но Мона уже была твоей и ни о ком другом слышать не хотела. Много позже, ты глубоко сожалел, теперь уже искренне, что Мона избрала тебя. Для нее ты стал той любимой вещью, той игрушкой, которая, как ей казалось, должна была принадлежать только ей… Сама же она переняла твой образ жизни, и ей это легко было сделать, поклонников не надо было долго искать.

В доме у нее, как всегда, царил беспорядок, было такое впечатление, словно сидишь в актерской гримерке. В последнее время она увлеклась живописью, и рисовала исключительно цветы, поэтому везде стояли вазы с цветами и валялись тюбики с краской. На стене висела большая фотография, где мы были сняты втроем – я, Максим и Мона. На фото у нее были широко распахнуты глаза и очаровательная улыбка. Сейчас же передо мной сидела женщина с заплаканными, красными глазами и лицом, покрытым сетью морщин. Но даже и такая она по-прежнему сохраняла свой шарм, и сейчас, когда мы были совсем близко, и я ощутил жар, идущий от нее, и снова и снова наполнялся завистью к тебе, Максим.

Вот она сейчас суетится вокруг меня, не вздумай ревновать, не подумай, что вернулось прошлое, когда мы выбирали, кто из нас сделает ее жизнь достойней. Она тогда совершила правильный выбор, она увидела мою нерешительность, женщины любят сильных и любят ушами, ты умел красиво говорить и твоим прибауткам не было конца, но одно она не разобрала сразу, что ты слишком любишь себя и тебе всего мало, ты устремлен к славе, и каждая новая женщина – это тоже путь к подтверждению твоей избранности, тебе все доступно. Догадался ли ты, задумав скрыться, взять с собой твой тайный альбом, где были запечатлены все твои возлюбленные. Если Мона его найдет, то тебе уже не будет возврата в твой дом, хотя она о многом догадывается. Она ведь очень ревнива, хотя старается скрыть это, она ведь и сейчас уверена, что ты скрылся с очередной пассией.

Вот аккуратно ставит передо мной чашку кофе. Когда она наклоняется к столу, в глубоком разрезе розовой кофты видны ее полные груди, она замечает мой пристальный взгляд, и наклоняется еще ниже, ей важно сейчас расположить меня к себе, ей надо найти тебя. А возможно ее вздыхатель генерал дал ей такое задание. Ни за кого в наше время нельзя поручиться…

Комитетчики, наверное, уже давно установили прослушку в твоем доме, сейчас сидят где-то на соседней улице в машине и настороженно ловят каждое наше слово, сейчас можно использовать это, ввести их в заблуждение, сказать, что ты уехал на Канары с новой своей возлюбленной, но тогда на меня обрушится гнев Моны, весь заряд злобы, уготованной тебе, будет направлен на меня.

Поэтому, когда она спрашивает – где ты? – я отвечаю, что не знаю. Они там, на соседней улице, в машине, не верят моим словам, злятся, что напрасно тратят время. Мона тоже не верит, она нервно передергивает плечиком, закусывает губы, потом, глотнув кофе, идет в наступление:

– Вы всегда покрываете друг друга, пресловутая мужская дружба… Грош цена вашей дружбе, если ты даже не знаешь, куда уехал Макс, он, что, перестал делиться с тобой своими планами, перестал делиться девками, ведь когда очередная надоедает ему, он сплавляет ее тебе, и ты не без удовольствия, принимаешь подарок, как шубу с барского плеча!

– Что ты говоришь, Лиза, опомнись, да у нас была одна женщина на двоих, одна любовь на двоих, и ты знаешь, кто эта женщина. Ты связала нас на всю жизнь. Мы ведь как три товарища у Ремарка, нас ничем нельзя разлучить…

– Знаю я эти песни, – прервала Лиза поток моих заверений, – ты становишься с годами все более похожим на Макса, иногда мне кажется, ты и он, одно существо. Ведь ловко у вас получается с Милой, оба побывали и не раз у нее в постели и долго дурачили и меня и твою Вику…

Здесь, пожалуй, не оправдаться, ай да Мона-Лиза, давно раскусила нас, а может быть и Вике все рассказала. Меня бросило в жар, не хватало еще и семейного скандала, тем более сейчас, да и что Мила, так очередное глупое увлечение. Я сам не пойму, как очутился третьим в этой истории. Подспудная, извечная, ревность к тебе, Макс, если ты можешь, так почему я не могу… Молодая, доступная, длинноногая…

И действительно, все было очень просто, Мила свободно приходила к нам в дом в гости вместе с тобой, Макс, и Вика была уверена, что это новое твое увлечение. А я приходил с Милой к тебе в дом, и Лиза думала, что это я влюбился, даже как —то сказала мне: «наконец-то, а то совсем заржавел с этой твоей квочкой». Вику она не жаловала. Мона ведь тоже, как и ты, Макс, хотела, чтобы все любили только ее. Мона знала о твоем тщеславии, но она понимала – твое возвышение – это и ее взлет. Она постоянно подогревала твои амбиции. Она умела прятать свою ревность и прощала тебе твои мелкие измены, почти обо всех твоих женщинах она знала, значит, и Мила не была исключением…

Можно было все вытерпеть накануне больших перемен, наверняка она знала и о нашем открытии, конечно, как об открытии только твоем, ну да бог с ним, лишь бы не успел рассказать ей об ускорителях для распада азотных соединений и конденсаторе, у нее ведь так легко будет все выведать, пообещать только, назвать женщину, с которой, якобы, ты уехал.

Кстати, как же ты там обходишься без женщин. Возможно, страх погасил твою любвеобильность. Страх ломал не таких, как ты. Целые народы становились рабами, поддавшись страху, а что может один человек, сметут, и не оставят следа, особенно, если ты еще пока неизвестный. Возможно, ты все это понимал и потому очень жаждал, поскорее получить звание и награды, чтоб быть на виду, чтобы защититься этими бронзулетками и бумажками. Ты стал заслуженным и еще каким-то почетными, и хотел, чтобы весь мир знал об этом. А разве эти звания спасают. И не таких заслуженных и героев ломали, закаленные в войнах ползали на коленях, а мы с тобой разве так закалены, как они, нас с тобой они сумеют быстро сломать.

Мона не может сидеть на месте, ее красное платье мелькает как факел. У нее новые опасения. Она решает, что тебя похитили.

Мона ищет выхода, она хочет сейчас же отправиться вместе со мной на поиски, уступить ей – значит погубить тебя. Я еще не уверен, кто из вас мне дороже. Да, я любил и, возможно, еще люблю Мону, но она предала меня, а ты? – ты тоже не единожды предавал меня, но за все эти годы мы почти срослись друг с другом, вроде сиамских близнецов, не телами, как те, а душами. Тела можно разъединить, хирургия сейчас на высоте, а как разделить души?

– Исключено, – твердо заявляю я, – если бы они его похитили, зачем было вызывать меня?

– А если не они, а какая нибудь разведка, какой-нибудь Масад?

– Ну ты и придумаешь? Это что, твой генерал наговорил? – смеюсь я.

– И ты с этим генералом, ну как ты мог подумать даже такое! Один раз прошлась с ним – и все дела. Он мне в отцы годится!

Я стал извиняться, действительно, как я мог поверить слухам, вот ведь она сейчас искренне волнуется, она боится потерять Макс, тебя.

Я говорю ей, что иногда человеку нужно уединение, он в этом уединении может родить великую идею, такую, которая изменит весь мир.

Она немного успокаивается, усаживается совсем близко, я чувствую ее учащенное дыхание.

– Возможно, он уехал по желанию Академии, – Мона делает очередную попытку объяснить твое исчезновение. Я легко соглашаюсь. Конечно, подтверждаю я, были такие планы, он должен был даже получить орден там. Ты же знаешь, в Питере утвердили специальный орден и менделеевскую медаль… И я действительно вспоминаю, что ты и в самом деле говорил об этом, говорил, что готовы наградить, но нужны три тысячи долларов за изготовление ордена. Самодельная академия, самодельные ордена… Это называется общественным признанием и соответственно, награды общественные… И я понимаю, глядя на Лизу, что она готова заплатить за твои награды, деньги у нее есть, она сумела их скопить. При всей ее безалаберности и показной ветрености.

– Алеша, – говорит она, – растягивая Ё, я тебя очень прошу, поезжай за ним, поезжай в Питер, найди его.

– Хорошо, – говорю я отчетливо, почти кричу, чтобы услышали те, в машине на соседней улице. – Сегодня же я вылечу, если есть еще рейс, то сегодня же!

Они, конечно, услышали, пусть знают, что я покидаю город, и шлют за мной топтунов в аэропорт.

В награду за обещание быстрого вылета, Мона обнимает меня и крепко целует в губы, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить на поцелуй.

Дома я, обрадованный тем, что Вика еще не пришла, не спеша собираю все необходимое в свой охотничий рюкзак. Есть бутылка армянского коньяка, есть шмат сала, кривой, похожий на ятаган, нож, и, самое главное, все расчеты по ускорителю. Я прячу их на дне рюкзака. Если нам удастся уйти, то теперь мы уже не будем такими идиотами, как раньше. Вика мне не помощница, она может только помешать, несмотря на ту давнюю интрижку с тобой, она тебя презирает, а возможно только так говорит, чтобы успокоить меня. Вот, если бы рядом были сыновья. Старшего я бы мог взять с собой. В отличие от меня он рано понял, что надо развивать не только мозг, но и руки, у него черный пояс по каратэ. Но мои сыновья учатся в Питере. И я счастлив, что они там. Самое уязвимое место это дети, всякая угроза их жизни, заставляет даже самых стойких идти на компромиссы.

Чтобы окончательно запутать следы, я на такси поехал в аэропорт, пусть убедятся, что я сижу здесь и жду вылета, я даже пристроился к очереди тех, кто регистрировал билет на питерский самолет. А потом скользнул мимо окошка и минут десять курил в туалете. К стоянке машин я вышел через черный ход. Никакой слежки за мной не было. Как добраться к тебе, Макс, я еще не придумал. Вспомнил, что есть автобус на взморье, он, конечно, не заходит в этот некогда секретный, а теперь заброшенный городок, но останавливается в паре километров от него. Меня не пугали расстояния. Мне казалось, я смогу спасти тебя. Смогу помочь вылететь из нашего города, ты сможешь сделать это по моему паспорту, мы почти схожи с тобой не только судьбами, но и лицами. Сбреешь усы и никакого грима не надо.

В полупустом автобусе я доехал до Взморья. Надо было спешить, зимний день подходил к концу. Никогда еще в наших краях не было такого обильного снега, он обычно таял, не долетая до земли, мы привыкли к мягкому морскому климату. Ах, если бы мы жили где-нибудь в Якутске, наше изобретение сразу бы подхватили, не испугались бы нефтяных и газовых магнатов. Человек может перетерпеть отсутствие пищи, продержаться без еды неделю, но он не может жить при минусовой температуре. Увязая в глубоком снегу, я почти бегу, или мне просто кажется, что я бегу. С такой скоростью я не доберусь к тебе и до утра. У людей Айрапетова есть вертолеты, есть радары и спутники, все у них, а я не могу дозвониться даже Вике. Темно я плохо различаю адреса в своем мобильнике, наконец, разбираюсь, длинные гудки, как обычно, она не слышит звонков, потом будут слезы, ревность, подозрения… Но не это меня сейчас волнует. Переживу. Еще неизвестно, каким будет следующий день, мне надо обязательно сделать все, чтобы сохранить твою жизнь, уедешь, отсидишься в глуши, сегодня везде почти есть интернет, можешь продолжить расчеты. А Вика – пусть думает, что хочет. В последние годы наши отношения опустились почти до полного нуля. Она и прежде не была особо страстной, а с годами, мне кажется, ей совсем не нужна близость. Вот и получается, если женщина верна, то она не совсем и женщина, а если не верна, порочна, то погружает мужчину в водоворот страстей. Была бы Мона повнимательней, поосторожней, сумела бы сама остеречь тебя, могла выведать все у своего генерала, и мне не пришлось бы сейчас, чертыхаясь, увязать в сугробах. Мне кажется, я сбился с пути, и под снегом нет дороги, там просто поле, рытвины, ухабы. Но нет же, я ориентируюсь по цепочке столбов. Вот они поднимаются в гору, уходят в темноту неба. Конечно, здесь должен быть подъем, город этот или то, что осталось от бывшего секретного городка стоит на горе. К морю от него ведет крутой спуск. Высокие дюны вокруг. Раньше, не смотря на строгую пропускную систему, мы любили приезжать на местные пляжи. Режим режимом, но его всегда можно было обойти. Мы ведь тоже выполняли их заказы. И военные, в принципе, были неплохие парни, всегда у них был спирт, который они почему-то называли шило. И был там совсем молодой командир. Его даже подчиненные звали не капитан-лейтенант, а Гаврюша. Был он общительный парень, на вид, ну вылитый Есенин, и стихи любил читать. Конечно, дисциплиной здесь и не пахло. Не воинская часть, а пионерский лагерь. Гаврюшу держали за то, что он прекрасно разбирался в технике. Он даже нам подсказал несколько толковых идей. Здесь, в этом городке, стояли глушилки, так мы называли сложные установки, которые создавали помехи и глушили вражьи голоса. И хотя эти помехи мешали слушать, но они делали еще притягательнее передачи, которые нам слушать не полагалось. А откуда же было в те годы узнать о том, что творится в нашей стране. Теперь и глушить никого не надо. Наши дикторы и телеведущие такое наговорят, ни одному вражьему голосу не снилось. С таким задором сообщают о каждом происшествии. С одной стороны ужасно, будто зомбируют, убийства, насилия вокруг. А с другой стороны гласность. Не будут молчать, если, не дай господь, с тобой расправятся. Но что все эти разговоры, разве они могут возвратить жизнь.

Помнишь, мы приезжали прошлым летом в гости к Гаврюше. Как он обрадовался, стихами нас зачитал, потом рассказывал про подземные ходы, хотел даже нам показать, но быстро одумался – это, сказал, военная тайна. Такая тайна, что все солдаты знали. Но нам не до подземных ходов было. Это теперь я о них вспомнил и пожалел, что тогда мы не полазали по ним. Приехали мы тогда по делу, надо было раздобыть разрядники, пока от наших снабженцев дождешься, сто лет пройдет, а тут такие были на радарах. У военных всегда все было.

Всюду ты искал острых ощущений. Ты вообще человек риска. И всегда вовлекаешь в рискованные ситуации других. Вот и я должен рисковать. Ведь меня могут убрать вместе с тобой, они ведь знают как мы дружны, что долго работаем вместе, а значит, я тоже смогу реализовать нашу общую идею и без тебя.

Хотя нет, без тебя, вряд ли… Постоянный труд, усидчивость, смекалка могут тоже привести к результату. Но это долгий путь. Ты же читал в английских журналах, британцы близки к нашему решению. Я давал тебе этот журнал. Ты сказал: им не хватит озарения. Ты прав, нужно озарение. Нужен гений. Природа наделила тебя колоссальной энергией, такой запал, ты от всего получал драйв, адреналин постоянно играл в твоей крови. Каждый маломальский удачный опыт приводил тебя в неописуемый восторг. Да, да! – кричал ты, – мы это сделали! Ай да Макс! – это он уже о себе, вроде как Пушкин при удачной рифме.– Ай да Макс, ай да сукин сын! И кружился ты по лаборатории, исполняя какой-то хасидский танец. Опыт, еще опыт, терм получался!

Но мы не заметили, как пришло иное время, в нем не стали нужны такие личности, как ты. Пришло время олигархов, время дикого капитализма. Нужны такие люди, как Айрапетов, он считает, что доллар всевластен, он не перед чем не остановится. А тут еще ты на его пути. Вернее, мы с тобой. И кто-то все время предает нас. Я не верю, что Мона. Она ведь тоже грезит славой, и не она ли посеяла в тебе этот вирус, она и раньше, в институте всегда старалась быть лучше всех. Конечно, не она. Хотя женщины из ревности способны на любую подлость, но только не она. Значит, в лаборатории завелась крыса. Возможно, Сергей Петрович. Я тебе говорил, всегда надо опасаться бывших обкомовцев, еще неизвестно, кому он продолжает служить. А еще вернее, это ты сам враг самому себе. Если удастся тебя спасти, я возьму с тебя слово, я заставлю тебя принять обет молчания до полного окончания нашей работы. Не опасайся, нас никто не обгонит. Там, на западе, тоже власть ни в руках ученых мужей, власть и там принадлежит олигархам. И нефтедоллары всегда возвращаются к ним. Нас не поймут и там. А здесь мы уже близки к полному поражению. Только бы застать тебя. Только бы успеть.

Я знаю самый короткий путь через озеро. Лед сейчас толстый. Озеро это уже совсем близко. Сквозь тучи прорвалась луна, и теперь стали видны следы, тоже ведущие к озеру. Шли двое, рифленые подошвы сапог большого размера. Неужели меня опередили…

Впрочем, они не ходят пешком, у них полно техники. Наверняка это кто-нибудь из близлежащего поселка. Я знаю, в заброшенных военных городках люди разбирают дома на кирпичи, разбирают и уносят сантехнику, все, что плохо лежит и все, что можно унести.

Да, конечно, я был прав, слева за деревьями послышался скрип саней. Это, наверняка, они возвращались, теперь уже с добычей, вот и смастерили себе сани. Мне нельзя было ни с кем встречаться, я затаился за деревьями и переждал, пока они проедут.

Они прошли слишком близко, волоча за собой груженые каким-то кулем сани. Я слышал, как они чертыхаются и как один из них сказал: успеем до рассвета…

Мне тоже надо было успеть до рассвета, ночью они не начнут, убеждал я себя. Ноги проваливались в снег, я все еще не мог нащупать дорогу. Наконец я ступил на белое плато, покрывшее озеро, здесь идти стало легче. И вот я стал различать вдали светящиеся точки, это были фонарики подсветки скульптур возле пансиона. И я, наконец, увидел свет в одном из окон. В заброшенном городке это могли быть только окно твоего убежища. Но почему ты не выключил свет, почему так уверен, что они сюда не доберутся. Ты всегда был слишком самонадеян. Баловень судьбы. Все тебе давалось легко. Потомственный ученый, имя отца было твоим щитом. Но старика давно уже нет. Сегодня он уже не сможет защитить тебя. Я еще помню его. Совсем не типичный профессор. Толстяк, этакий подвижный, как ртуть, шар. Что ж, он сумел передать тебе заряд энергии.

От берега озера путь мой пошел в гору, этот пансионат, раньше служивший казармой, о котором знали немногие, стоял на самой вершине. Летом здесь было так чудесно. Но военные не хотели отдавать даже брошенный городок. Гражданские власти постоянно судились с ними. А нам это было на руку, мы могли здесь, как теперь говорят молодые наши доценты, оторваться. Тебя сейчас, наверное, греют воспоминания, в тепле и уюте ты даже не представляешь, какая затевается охота. Как тебя обложили, как обнесли флажками, и сколько загонщиков уже приготовились начать погоню.

Ну вот, я уже почти рядом, свет из окон падает на снег, на крошечные фигурки гномиков, освещенные тусклой подсветкой, в темноте их можно принять за застывших в ожидании людей. Я даже не удержался и свистнул, чтобы проверить это скульптуры или живые люди. На свист никто не отозвался. Снег возле дома был истоптан, знаю – тебе не сидится на месте, ты всегда говорил мне, что день начинаешь с пробежки, что с утра надо проветрить мозги. Я зацепился за колючую проволоку, не увидел ее, засыпанную снегом, и вот с маху упал, правда, успел выставить руки. Здесь, в заброшенном городке, повсюду следы пребывания военных, а возможно, эта проволока сохранилась с тех лет, когда здесь был фильтрационный лагерь. Многое, мне кажется, здесь и убирать не хотят, полагают, что время может измениться, что опять понадобятся лагеря.

Я отряхнул снег, нашел свою упавшую кожаную кепку, и теперь уже пошел не спеша. Дом был совсем рядом, в окнах был свет и этот свет давал мне надежду на встречу. Крыльцо было очищено от снега. Я нашел возле дверей кнопку звонка. Его трели разорвали тишину. Я нажимал несколько раз, но никто не отозвался. Я понял, что опоздал. Ударил в дверь ногой, она легко поддалась. По деревянной лестнице я поднялся в гостиную. Здесь никого не было. Я стал звать, кричал все громче. Никакого ответа. И в твоем кабинете я окончательно убедился, что все кончено. Пол, засыпанный бумагами, валяющиеся по углам книги, раскрытые ящики стола, опрокинутый горшок с цветком. Значит здесь уже побывали. Что они сделали с тобой, оставалось только догадываться. Могли убить, ликвидировать, так они называют. Возможно, те двое, встреченные мною, в санях везли твое бездыханное тело. Но это была бы грубая работа, ведь прежде, чем тебя убрать, следовало бы все выпытать. Они умеют это делать. На столе стоял компьютер, его не взяли. Я включил, экран засветился, но ни одна из программ не открылась. Значит, они унесли жесткий диск. Все твои расчеты будут стерты или отправлены на хранение с самым строгим грифом секретности. Но почему они оставили свет, и тут догадка пронзила меня, они ведь точно рассчитали, что я приду, они поймали меня как мотылька, и никуда мне не деться. Они где-то рядом. Надо было срочно что-то предпринимать. Я сел на кровать и попытался успокоиться. У меня есть одна хорошая черта – в сложной, опасной ситуации я перестаю нервничать, и чем тяжелее эта ситуация, тем более я собираю все свои силы в отличии от Макса. Я представляю, что они взяли его почти без сопротивления, он сразу запаниковал. Никаких следов борьбы здесь я не заметил. Под столом были рассыпаны диски, видимо, выбросили за ненадобностью, зачем им они, если у них главный жесткий диск со всей его памятью. Я сложил их в стопку, стал перебирать, на желтом конверте одного из дисков было написано твоим почерком: «Для Игнатиуса». Так звали меня в институте, я положил диск в карман и стал обдумывать варианты ухода, наверняка они оставили засаду, так что уходить тем же путем, каким я пришел, не имеет смысла. Я выключил свет и стал всматриваться в темноту. Фигурки гномиков, подсвеченные фонарями, полузасыпанными снегом, все больше казались мне застывшими людьми. Вот сейчас прозвучит команда, и они молча начнут окружать дом, их действия будут слаженны и неотвратимы. Они все прошли огни Афгана и Кавказа. Всякое сопротивление бесполезно. Да и что я, кабинетный человек, могу сделать с парнями, головой разбивающими кирпичи. Надо затаиться, спрятаться в подвале. Рассказывали, что есть подземные ходы, связывающие все дома военного городка. Их отрыли, томясь бездельем, бойцы секретного отряда. Вход в подвал я отыскал на кухне. Похоже, и здесь они побывали. Битая посуда, перевернутые кастрюли и открытый люк, словно зёв гиппопотама, почему он открыт, что там в темноте – путь к спасению или ловушка. Но выбирать мне не приходилось. Я отыскал в ящике кухонного стола фонарик, включил, он работал, только свет давал очень тусклый, но искать другой уже не было времени. Я буквально нырнул в черный зев, словно в воду с трамплина, ноги мои встретили земляной пол и запах затхлости и пороха ударил в нос. Следовательно, здесь стреляли, возможно, искали тебя, на всякий случай прошили темноту автоматными очередями или пистолетными выстрелами. А возможно, у них была цель – и сейчас я наткнусь на труп. В тусклом свете фонаря я разглядел кадки, пропахшие огуречным рассолом. Гаврюша, после сокращения своей части оставленный для обслуживания пансиона, любезно принимавший нас здесь в былые годы, любил запивать шило, так он называл неразбавленный спирт, рассолом и по утрам всегда считал, что день надо начинать с рассола. Стены подвала были влажными, в дальнем углу даже скопилась небольшая лужица. Ход, ведущий из подвала, я заметил не сразу, это был очень узкий лаз, в который я буквально протиснул, ввинтил свое тело. Значит и ты мог это сделать. Возможно, тебе это удалось сделать легко. Ты всегда растрачивал так много энергии, что жир не успевал накапливаться в тебе. Я вспомнил топтунов, разглядывавших меня в кабинете у генерала, ни один из них здесь не смог бы пролезть. Я сделал всего несколько шагов и вздохнул с облегчением – проход все время расширялся, в одном месте он раздваивался, и вот тут надо было решить, куда двинуться, какой проход будет спасительным, а какой вернет меня в городок к другому дому. Я посветил фонариком на стены подкопа, паутина свисала над тем проходом, что был справа. Значит, по нему давно уже никто не ходил, слева проход был уже, но все же понял я, идти надо по нему. Я брел в полутьме больше часа, иногда мне казалось, что я так и не дождусь света в конце этого слишком длинного лаза, что я буду здесь заживо замурован. В одном месте мне пришлось идти по колено в воде, и теперь вода хлюпала в моих ботинках. Я уже совсем отчаялся, когда почувствовал, что дышать становится легче, наконец, я уперся в металлическую лестницу и по ней добрался до канализационного люка, крышка люка легко поддалась, и я буквально вытолкнул себя на поверхность. Морозный воздух был изумителен. Как я согласен с Гаврюшей, написавшем в одном своем стихе: не надышаться, воздух сладок. Снежинки оседали на моем лице и тотчас таяли. Я сидел прямо на чугунной крышке люка и постепенно приходил в себя. Все страхи были позади. У меня диск и я полагал, что вскоре узнаю, где ты и что с тобой. Я огляделся. Город спал. Была глубокая ночь. Почти во всех окнах был погашен свет. Я понял по очертаниям домов, что нахожусь на окраине, где-то в районе улицы Ломоносова, район этот был мне хорошо знаком, здесь жила наша Милочка. Если ты выбрался тем же путем, подумал я, то не исключено, что пошел к ней. Ведь даже если тебе накинут петлю на шею, ты все равно будешь думать о женщинах, разыскивать взглядом в толпе симпатичную головку, чтобы запечатлеть ее образ в последние мгновения жизни. У Милочки самое безопасное место. У наших домов может быть засада, под окнами твоего и моего дома наверняка уже стоят их машины. При мне диск, который они не взяли, можно сказать, прохлопали, я был уверен, что в нем очень важная информация. Идти с диском домой было нельзя, нельзя рисковать. Да и если нет засады, то есть Вика, пристанет с расспросами, а расскажи ей правду, она ни за что не поверит. Я быстро разыскал знакомый дом, он выделялся своей высотой, здесь было двенадцать этажей, а вокруг его лепились к его бокам еще неснесенные хрущевки. На шестом этаже едва светилось окно, значит, она не спала, читала, включив ночник, а может быть, это мерцал экран телевизора, который она забыла выключить. Еще я подумал о ней и о тебе, вдруг застану вас обоих в постели. Ревности у меня не было. Это был бы для меня самый счастливый вариант. Я осторожно прикоснулся к кнопке звонка, готовый к любому исходу. Она открыла сразу, словно стояла у двери и ждала, когда позвоню. Ждала она, конечно, твоего звонка. Это я сразу понял. Хотя мы и обнялись, хотя меня и обдало жаром ее тела. Первые слова были о тебе. Лёша, сказала она, что с Максом, его нашли. Значит, она знала, что тебя ищут. Я отстранил ее. Короткий халат открывал стройные ноги. Ни у кого не было таких красивых ног. Даже у Моны. Я подумал, что становлюсь похожим на тебя и постарался откинуть всякие телесные побуждения. Ведь речь шла о твоей жизни. Но почему она знала, что тебя ищут. Вы не могли общаться, ведь ты обещал отключить мобильник. Никто не должен был знать, где ты затаился. Тем более женщины. Мила могла таить обиду на тебя, наверняка ты обещал ей, что бросишь Мону, а потом пошел на попятный. Но видимо, ничего не могла сделать с собой, чувства ее были сильнее обиды. И все-таки от обманутой женщины можно всего ожидать. Она могла и выдать тебя. В тот момент и такая дикая мысль мелькнула у меня. Впрочем, уже после следующих ее слов, я мысленно пристыдил себя – нельзя же всех подозревать. Она искренне со слезами на глазах умоляла меня найти путь к твоему спасению. Если с ним что случилось, – сказала она, – я не хочу жить. Я попытался успокоить ее, ничего страшного, ты ведь знаешь нашего Макса, он непредсказуем.

Она смерила меня испытующим взглядом с головы до ног, отшатнулась и неожиданно громко стала упрекать меня. Как тебе не стыдно, и тебя не мучает совесть, человека уже нет почти неделю, он нигде не показывается. Ходят самые страшные слухи. Говорят, что вашу лабораторию ликвидируют, а он сам может сгинуть где-нибудь в Сибири.