Читать книгу "Королевская гора и восемь рассказов"

В полудреме мне привиделась жена, не та озлобленная предавшая меня, а совсем юная моя невеста, в которую я безумно был влюблен. Что влекло нас друг к другу? Мы учились в одном институте, общие интересы, комсомольские стройки. Вряд ли. Мы постоянно хотели друг друга, вот главное. Нетерпение сжигало нас. Не надо было никакой зеленой планки. Мы использовали каждый момент, и когда она уехала к родителям в далекий Мурманск всего на месяц, я не мог пережить этот месяц без нее. И прилетел в этот северный морской город, и там был готов на все, лишь бы нам было разрешено спать в одной комнате, это право мы получили только тогда, когда подали заявление в загс. Ее отец бывший полковник и заядлый охотник, когда мы остались с ним наедине, пригрозил мне: смотри до росписи без глупостей, чтобы ни, ни… Для убедительности он повертел перед моим носом стволом двустволки. Его угроза опоздала на целых полгода. Даже в день свадьбы, пользуясь царящей в доме суматохой, мы вырвались из дома и помчались в парк, где у нас уже было свое заветное место, укрытая боярышником беседка, жена уже была в белом свадебном платье и это было похоже на похищение невесты. Ее поцелуи, ее движения были так неистовы, что даже мне было непонятно, откуда у столь юной девушки столько неподдельной страсти. Потом уже, когда мы прожили с десяток лет, она призналась мне, что кроме страха тогда ничего не испытывала. Страх перед отцом, боязнь того, что кто-то увидит нас, и главное опасение – не смять бы и не запачкать свадебное платье. Секс незаметно уходил из нашей жизни. Как то, когда я почти силой овладел ею, она сказала: все мужчины самцы, им только этого и надо. Возможно, она была права, но ведь и женщины тоже не отстают от нас.

Как раз в то время в мою жизнь ворвалась скрипачка. Что все наши желания и все наши экстримы перед этой королевой секса! Она словно подопытная крыса профессора постоянно жала на рычаги удовольствия. Я никогда не забуду ночь на крыше нашего высотного дома, когда она совершенно обнаженная играла на скрипке, а вокруг были разбросаны ветки сирени, белые цветущие, они дурманили голову. И она садилась ко мне на колени и продолжала играть, пока музыку не заглушали наши сладострастные крики. Все лучшие музыкальные произведения, была убеждена она, созданы в ритме соития. Даже Бах? – сомневался я. Именно Бах, подтверждала она. Да, это было время, когда я словно мчался на необъезженной лошади и никак не мог выпрыгнуть из седла. Я ушел в море, там я хотел остудить себя. Но куда деться от основного инстинкта. Ведь если честно признаться, и в море я ушел ради первой красавицы нашей рыбацкой конторы.

Может быть, она и не была первой красавицей, но так ее звали моряки, потому что видели только ее золотые кудри и большие глаза с такими длинными ресницами, что когда она их закрывала, просителя овевало ароматом тропиков. Именно в тропики он хотел получить рейс, именно туда на первый отходящий корабль, и вот все зависело от той, чьи кудри он видел в круглом окошке. Это окошко было сделано в белой стене кабинета, над дверью которого висела надпись: «Отдел кадров» и чуть пониже «оформление на отходящие суда». Почему она покинула этот кабинет, ведь она царствовала над всеми. Сохрани она эту должность, была бы самой богатой женщиной нашего побережья, ведь теперь за направление в рейс платят минимум пятьсот баксов. Тогда же она получала нечто более весомое – всеобщее обожание. Но ей захотелось большего. Она тоже села на первое отходящее судно, чтобы там в море стать безраздельной королевой, царящей в сердце каждого моряка. Я ушел в след за ней в рейс вместе с моим другом поэтом.

Поэт, пустившийся в плавание в поисках рифм и Алины, увидел морскую королеву на палубе траулера, когда она нежилась под тропическим солнцем. Он весь день ходил кругами по вертолетной палубе, где она возлежала. Потом читал стихи, распугивая чаек. Но ничего у него не вышло. Не всегда женщина любит ушами. В море совсем другие законы. Он видел во мне главное препятствие. Из друзей мы быстро превратились в непримиримых соперников. На потеху всей команды мы даже в один из дождливых дней на верхней палубе схватились в нелепом поединке. Он успел оцарапать мне щеку, а я чуть не сломал ему нос. Потом, правда, мы помирились. И на берегу не могли без улыбок вспоминать нашу схватку посредине Атлантики. И всегда мы по доброму вспоминали морскую королеву. Скольким она доставила радость! И подобной радости профессор хочет лишить нас…

Алина попала в другой район промысла. Из Атлантики в Тихий. Мне больших трудностей стоило добираться из одного океана в другой… Секс сближает не только людей, он способен притягивать друг к другу даже корабли… За самовольный переход на другой корабль меня изгнали из тралфлота и лишили заработка. Каким-то чудом и жена, и Тенггиз не узнали об этом… Даже другу поэту я ничего не рассказал… Второго разрыва наша дружба не выдержала бы…

Когда не можешь заснуть, используй время в свое удовольствие, такое наставление прочел я в одной старинной книге. И действительно, самое лучшее вспоминать радостные мгновения своей жизни, тогда они незаметно войдут и продолжатся в твоем сне.

Но в эту ночь такого удовольствия мне не было представлено, видимо мрачное впечатление от опытов и задумок моего профессора пересилило все мои воспоминания.

Мне чудились кошмары. Сначала я бродил в таком тумане, что мне приходилось рукой раздвигать белые пласты, я с трудом добрался до своей комнаты. И вот я лежу на кровати и не могу пошевелиться. Руки мои связаны, я могу только разминать пальцы. Над моей головой нависло лицо профессора. Спокойный уверенный в себе, в новом вечернем костюме, пестрая бабочка заменила галстук. Видение из прошлого или даже позапрошлого века. Смотрит на меня изучающе, как на подопытного кролика. В руках у него старинная бритва, такой обычно брился мой отец, каждый раз ее надо было править, для этого у отца был особый ремень. Этот же ремень служил для моего наказания. На спинке кровати я замечаю такой же широкий ремень. Профессор вытирает бритву. Берет со стола и ломает ампулу и всасывает в шприц её содержимое. Какие у вас, мой милый друг, скрытые вены, говорит он, сожмите пальчики, поработайте ими. Что вы задумали! – возмущаюсь я – Немедленно развяжите меня! Бросьте шприц! Вы думаете, это сойдет вам с рук. Профессора не смутить, он широко улыбается. У него узкие губы и опять, в который раз мне видится в его лице что-то крысиное. Он спокоен. Так вот почему он все время переспрашивал: будут ли меня искать. И я дурак подтверждал, что не будут, что я никому не нужен. Отличный вариант для опытов. Я содрогнулся, представив, как в мой мозг, вливается замороженный азот, подавляя мою сексуальность.

Минутку терпения, не более чем укус комара. Он стал нащупывать своим толстыми пальцами вену на моей руке. Я постарался расслабить пальцы. Раньше при походах к врачам и сдачах анализов я все время переживал из-за моих скрытых вен. Теперь это меня спасало, вернее, давало хоть какой-то шанс. Я пытался освободить ноги, которые тоже были крепко привязаны к спинке кровати. Но ничего мне не удалось сделать. Профессор уже нашел вену и медленно нажимая на шприц, вводил в меня, как я понял снотворное или что-либо подавляющее мое сопротивление. Только не волнуйтесь и не дергайтесь, говорил он, мы с вами войдем во все анналы истории. Мы освободим человечество от глупого инстинкта, который называют основным, он не основной, он излишний.

Он медленно стал развязывать мне руки. Увы, я уже не мог ими пошевелить. Ноги мои тоже плохо слушались меня. Профессор буквально волоком перетащил меня в свою подвальную лабораторию. И там я увидел новую никелированную огромную клетку. И я понял, что она предназначена для меня…

Я очнулся в холодном поту и тотчас бросился собирать свои вещи. Сон это был или не сон, во всяком случае, предупреждение, ведь говорят, вещие сны. За окном уже светало и надо было спешить пока не проснулся профессор. Ни в какие объяснения с ним я вступать не хотел. Я не собирался вместе с ним торить человечеству дорогу к освобождению энергии за счет потери истоков наслаждения. Мне удалось бесшумно пройти по коридору, разделявшую комнаты и выйти из дому. Я с наслаждением вдохнул живительный прохладный воздух, наполненный озоном и запахами хвои. Мир вокруг был прекрасен, и надо ли было его переделывать, все эти профессорские бредни фантазии больного рассудка, не исключаю, что в жизни профессор был обделен сексом, и вот теперь готовит месть всему человечеству. Хорошо, что все это пока только разговоры. Сон, напугавший меня, подопытные крысы и не более, я широкими шагами пересек парковую аллею и вышел к автомобильной трассе. Первый автобус здесь должен пройти только через два часа, но если повезет, я смогу остановить попутку. Слишком было еще рано и шоссе было абсолютно пустынно, легкие полосы тумана стелились над ним. Машина выскочила внезапно, я даже руку не успел поднять. Она резко затормозила. Дверца распахнулась и меня буквально силой чья-то рука втянула внутрь и прижала к сиденью. Это был Тенгиз. Я не знал, какие у него планы, что еще он задумал, но сразу понял, что опасаться его не надо. Я увидел что он сам напуган не менее моего. Временами у него передергивало рот и он вздрагивал. Из сбивчивых его слов, я понял, что надо удирать как можно скорее, что он договорился с шофером, и тот будет гнать машину на предельной скорости. Потом когда мы уже отъехали на порядочное расстояние от поселка, возле которого была странная дача-лаборатория, Тенгиз рассказал, что ночью чуть было не распрощался с жизнью, что его с автовокзала, где он ждал ночного рейса, уволок почти силой здоровый глухонемой мужик, пообещал, что довезет до города, но оглушил по дороге мощным ударом по голове, и Тенгиз очнулся в лесу, он лежал со связанными руками, а над его головой болталась петля. Пока глухонемой палач возился с лопатой, что-то рыл, Тенгизу удалось освободить руки…

Глухонемой сторож профессора, сразу сообразил я, неужели ради эксперимента профессор готов был пойти на убийство. Неужели настолько силен его фанатизм, настолько он уверовал, что спасет человечество, и как всякий спаситель готов пожертвовать испытуемыми. Ничего такого я не стал говорить Тенгизу, не стал объяснять. И чтобы успокоить – стал убеждать его, что все это галлюцинации, что здесь такая местность, что человека одолевают страхи. И я рассказал, какой сон снился мне. И мы даже посмеялись над нашей мнительностью. А когда мы приехали в город и вылезали из машины, я нагнулся, чтобы достать свой баул, и Теннгиз охнул и с удивлением и страхом произнес: У тебя выбрит кружок на затылке.

Подземный Кёниг

Смутен день седьмого ноября. В прежние годы был он поводом для демонстраций и пьянок. Теперь объявили: праздник примирения и согласия. Ветераны собрались на площади, потрясли портретами усатого злодея и полустершемися транспорантами, которые ветер быстро вырвал из старческих рук, и разбрелись в разные стороны. У памятника лысому вождю раздали друг другу листовки лимоновцы. Ветер усилился. Добрый человек собаку на улицу не выгонит. Праздновать надо не на площадях, а дома – самое милое дело. Благо выходной. Многие не помнят – почему такое благо. То ли царя скинули, то ли временное правительство. И кто с кем хочет примириться – без пол литра не разберешь… Вот и спрыснуть это событие никто не отказывается. Грешен, я тоже пошел за бутылкой. Но пить в одиночку не умею. Жена плохой партнер, для нее даже одна рюмка – слишком большая доза. Колкий дождь хлестал в стекла окон. В такую погоду хорошо чувствовать себя защищенным бетонными стенами. На телефонные звонки можно не отвечать. Мой дом – моя крепость. Это в молодости мы жили открыто, двери нараспашку, а сейчас жалко тратить время на пустые разговоры. И всем сочувствовать – тоже не хватает сил. Путь жизненный не усыпан цветами. Он весь в терниях. Скольких моих друзей уже нет. Сколько спилось… Сколько лишилось крова… Все мы взрослели под знаком желанного и призрачного слова – «свобода». Блеснула эта свобода метеором и застыла. Теперь наступили зимние дни. Сколько надежд на свободу, сколько иллюзий растворилось в тумане, нависшем над морем. Где укрыться от ветра…

Самое надежное – под землей. Один из наших поэтов давно уже спрятался там, где можно приткнуться к трубам теплотрасс и дремать в темноте. На старости лет он остался без квартиры. Сын выманил, наобещал обеспеченную старость, деньги нужны были проходимцу, чтобы открыть свое дело. Давно это было, в начале перестройки. Вдруг оказалось, что все мы вольны распоряжаться своим жильем. Я встречал много бедолаг, которые этим правом быстро воспользовались. Лежал я в больнице, оказался у меня соседом по койке – такой «несчастливцев». Продал свою квартиру по пьянке. Что же ты думал, спросил я его, как ты мог, и себя крыши лишил и для детей ничего не оставишь. У него были взрослые уже две дочери, жили в другом городе, жена умерла. Дочери и видеть меня не желают, объяснил мне он, захотел я людям праздник сделать, две недели весь наш поселок гулял. Цыгане приехали, плясали, ряженые на трубах играли, такой был сабантуй, тебе и не снился…

У поэта моего такого праздника не было, сын все изъял подчистую. А потом свою квартиру на ключ и знать не знает батьку. Да и в наших литературных кругах скоро забыли того, без которого ни один поэтический вечер не обходился. Забыли или сделали вид, что забыли. Кому хочется принимать у себя человека подземелья. Один запах от него такой, что после приходится квартиру чуть ли не месяц проветривать. Жил он тут пару лет назад у одной женщины, тоже поэтессы. Та рассказывала, что не выдержала, когда увидела, как этот подземный поэт ее теркой на кухне мозоли с ног сводит. Имени поэта уже никто не помнит. Осталась только кличка Хохрик. Сам он от своих рассказов о подземной жизни эту кличку и приобрел. Да и не от одного его слышал я, что встречаются под землей такие мохнатые почти невидимые существа – хохрики. Даже фотографии их приносили. Схожи по виду с нашим поэтом. Он тоже весь в волосах, борода спутанная, вся в клочьях и грива рыжая на голове. Однако всегда найдется женщина на земле для каждого, даже для такого Хохрика. Была у него и другая знакомая поэтесса. Псевдоним себе взяла – Козетта. Не на Козетту, а на козу неухоженную была похожа. А недавно она свое собрание сочинений издала за счет какого-то спонсора богатенького. Так вот эта Козетта даже искала Хохрика. Все время при встрече спрашивала: не видел ли я его. Отвечал я, что не видел и видеть не хочу. А эта поэтесса Козетта улыбалась своей кривой улыбочкой и каждый раз, томно вздыхая, протягивала: напрасно…

Вот выпивал я в тепле и одиночестве в день памятный седьмого ноября и вспоминал своих сподвижников, в том числе и бедного Хохрика. А он оказался легким на помин. Зазвонил дверной звонок резко, требовательно. Так всегда только внучка старшая звонит. Я обрадовался. Открыл дверь, не спросив, кто пожаловал. И дыхнуло мне в лицо таким смрадом, что я закашлялся. А гость мой, скинул с плеча брезентовый мешок, вплотную на меня надвинулся и стал обнимать, и с праздником поздравлять. Ну куда денешься, пришлось ему налить. Жена приоткрыла дверь на кухню, зашикала. А Хохрик достал из своего мешка блюдо фарфоровое и жене с поклоном протянул, а вдобавок еще картину небольшую и говорит, а это Дюрер – подлинник. Видишь, говорит, спаситель спускается в ад. Я усмехнулся. У поэтов всегда преувеличения. Откуда взяться у него Дюреру? А вот блюдо – красивое, глазурь – небо такое голубое, и на его фоне башни Королевского замка, а внизу множество людей гуляет по набережной. И надпись готическая, что-то о Боге и городе. Я плохой знаток языка, а Хохрик перевел так: «Храни Господь вечно Кёнигсберг». А жена поправила: не вечно, а в веках. Вижу она хоть и морщит нос, но все же подает на стол закуску. Правда, отозвала меня и шепчет – ночевать не оставляй, ни в коем случае, весь дом провоняет… Я кивнул, хотя понимал, что в такую погоду, на ночь глядя, бездомного Хохрика никуда не дену… Прикончили мы бутылку, ожил Хохрик. Стал прежним, себя в великие зачислил, стал поучать: мол, неправильно все живут, и не ищут, где истина, а истина может открыться только под землей. И что недаром тела наши предают земле и то, что душа воспаряет в небо – это тоже утешительные выдумки, для душ тоже подземный мир раскрыт. Спорить мне с ним не хотелось. Я достал из буфета еще одну бутылку и принес на кухню, ощущая на спине осуждающий взгляд жены. Хохрик выпил и стал еще более хвастлив и разговорчив. И говорил он запальчиво: «Ты видишь только мир, доступный твоим глазам, ты видишь только поверхность мира, а знаешь – где его изнанка – она под землей. И большая часть города там. Вся история там! На земле Калининград, а под землей Кенигсберг. И город и всю его многовековую историю пытались стереть с поверхности – и бомбами английскими и нашими бульдозерами, а она, история, затаилась в слоях подземных и ждет своего часа! Ты ведь не знаешь, а подземные переходы соединяют все форты, а самый длинный подземный ход ведет к замку на Бальге. Из этого перехода никто еще не возвращался! Там полно крыс – целые крысиные колонии. И на пути большое озеро и в нем водятся караси. Московским диггерам такое и не снилось! Читал об их жалких походах? А у нас под землей всем правили эсэсовцы, это до поры до времени, теперь внуки эсэсовские обитают! Я там везде свой. У меня там свой бункер есть, его для Коха строили, а я все подлатал и живу, туда никто дорогу не найдет! Такие лабиринты, из которых ни одна ариандова нить не выведет!»

Я его не перебивал, только наливал, да закуски подвигал. Ел он жадно, и непохоже было, что жизнь его под землей беззаботна, наверняка запасы продуктовые кончились, которые немцы еще заложили. О многом я и без Хохрика был наслышан. Еще в юности нашей вдосталь полазали мы по подземным ходам, искали там сокровища, находили галеты и консервы. Они нам тогда дороже всяких сокровищ были. В голодуху не до Дюрера! Потом я работал на верфи, раньше у немцев это была самая большая верфь, целый город у залива, да и под землей – цеха. Залили их немцы, когда отступали в сорок пятом, пытались мы воду откачать, но ничего не удалось сделать. Вытащили два сверлильных станка и баки с краской. Краска эта держалась на бортах так, что зубилом не соскоблишь. Еще там, в подземном заводе, спирт был. Его-то и искали. И немало было искателей, которые так из-под земли и не вышли. На их поиск целые спасательные партии снаряжались, но редко удавалось бедолаг спасти. Находили других, кто с войны еще по подземельям таился. Там все перемешалось – и наши солдаты скрывались, и фашисты, и евреи… Да уж много лет с тех пор прошло, теперь под землей совсем другая публика – бомжи, отверженные, спившиеся, все потерявшие, подобно моему Хохрику. Это он передо мной хорохорится: бункер Коха, знаем мы эти бункеры, спит где-нибудь в закутке у теплотрассы и отбросами питается…

И сказал я Хохрику, полно уж тебе в темноте подземелий ютиться, сходим вместе к нашему председателю, пусть выхлопочет тебе общежитие. А еще, вспомнил я, собирались ведь дом для престарелых работников искусства строить, там вообще прилично прожить можно будет – и кормежка и уход медицинский. «Ты за кого меня принимаешь! – обиделся Хохрик. – Чтобы я свою подземную свободу променял на пресную кашку! Я там, под землей, говорю что хочу, иду куда хочу, и счастлив, что не обременен ни семьей, ни домом, ни вещами! Вот ты сидишь со мной, а все оглядываешься, все боишься, что, мол, жена скажет, а мне – никто не указ! Я сегодня самый свободный человек!» Я стал объяснять Хохрику, что нынче свободы и на земной поверхности предостаточно, хотя в душе не мог с ним не согласиться. Прельстили нас свободой. А пока мы дышали воздухом вольным, все без нас и поделили и опять построить хотят по ранжиру. И все же пока это не душное подземелье… А Хохрик не унимался, все хотел показать, что не опустился он на самую низшую ступень, а напротив, в отличие от других поэтов, возвысился. И стал он говорить, что не один такой, что даже есть под землей вольные типографии. И твой любимый Юркан там, он там король! Но свои книги издавать не хочет. Ждет, когда признание к нему придет, и народ лобызать его стопы будет!

– Юркан умер давно! – остановил я словесный поток Хохрика – Ты что-то путаешь! Хохрик скорчил гримасу, вытер бороду и спросил: «А ты на его похоронах был?» И точно под дых ударил. Да, не успел я тогда на похороны, в столице свои дела решал, издаться возжаждал, приехал только на сороковины. Не видел я его усопшим. Ужели и на этот раз очередной перформанс друг мой устроил… Любил Юркан розыгрыши, всегда он старался всех эпатировать. Помню, первую его книгу выпустили без названия. Сообразил, в тоталитарные времена назвать свой сборник: «И как бы ни убивали…» Его все умоляли: сними название, а он ни в какую. Юркан он и есть Юркан. Неужели жив! Господи, да какая это светлая весть! Я расцеловать готов был Хохрика. Ведь не было у меня друга ближе Юркана, и когда его не стало, я опоры в жизни лишился. Как он верил в меня! Как защищал! Когда я со своей первой книжкой в издательство, дурачок, сунулся, в писательской организации обсуждение моей рукописи было. Хвалили все мои рассказы. И вдруг один кондовый старый большевик стал критиковать. Тут Юркан завелся. Этого старика быстро осадил. Вам, говорит, коллега, учиться писать надо, вы язык русский сначала освойте. И этот лауреат цэковский, который, кстати, пост большой занимал, говорит Юркану: Вы кто такой, чтобы мне замечания делать. А Юркан и отвечает: Я Леонова правил. Тут у всех челюсти отвисли: самого Леонова! Никто не поверил. А я после смерти моего друга в архиве его нашел письмо: благодарил классик соцреализма Юркана за замечания дельные и правку своего знаменитого романа «Русский лес». Но почему Юркан не предупредил меня, что решил всех обмануть. Неужели не мог весточку послать, через того же Хохрика, который часто из-под земли вылазит. И обидно мне и так захотелось Юркана увидеть, нет сил сопротивляться желанию. Пошли, пошли, согласился Хохрик и бутылку со стола в свой рюкзак. А на мне жена повисла, куда ты такой пьяный, заметут в милицию с твоим носом. Опасения ее имели основания. Похож я на лицо кавказской национальности. Волосы черные, нос с горбинкой. Всегда паспорт с собой приходится носить. Показывать, что свой я, местный… Но если пьяный что задумал – ему перечить тяжело. Отодвинул я жену, накинул куртку кожаную с капюшоном и дверь ногой открыл. Хохрик за мной едва поспевал, а позади причитания слышались, словно оплакивала нас моя Ярославна.

Ноябрьский дождь хлестал на улице, но я его почти не замечал, только почувствовал холод за шиворотом, да и трезветь стал. Один раз поскользнулся и чуть не упал. Хохрик во время поддержал. Кричал он мне, стараясь перекрыть шум дождя, о том, что главный вход под королевским замком, но это далеко, что здесь он знает запасной вход через тепломагистраль. И точно свернули мы за угол и около аптеки нашли нужный люк, приподняли его, и Хохрик ввинтил свое тело в черноту отверстия, а я полез за ним. Пахнуло в лицо затхлостью и вонью, хоть нос затыкай. Осторожно нащупывал я ногами скользкие металлические скобы и спускался вслед за Хохриком все ниже и ниже. Уже не слышно стало шума дождя, его сменило тихое журчание сточных вод, стал и воздух чище, но темнота, хоть глаз выколи. И наконец там, внизу, Хохрик разорвал темноту вспышкой света. Я спрыгнул на ровную площадку. Хохрик повозился с каким-то кабелем и теперь вокруг засветились десятки ламп. «Вот и добрались до первого моего схрона!» – констатировал мой проводник. Потом он повернул задвижки на большой кованой двери и мы очутились в помещении, бывшим очевидно вещевым складом. Чего здесь только не было. И при таком обилии вещей Хохрик выходит на поверхность экипированный как последний оборванец! Заметив, что я с удивлением рассматриваю стеллажи с одеждой, Хохрик пояснил: «Все на строгом учете. Мы, когда на землю поднимаемся, все сдаем и получаем вонючую рвань. Если наденешь на себя что-нибудь чистое, тогда не сдобровать. Узнают, что под землей есть такой склад – от воров не отобьешься! Где ты видел такие куртки? В рейхе их выдавали летчикам-ассам по особому талону, подписанному самим Герингом!» Хохрик достал две куртки, переоделся сам и мне сунул одну. С трудом я натянул на себя кожаную куртку на толстой подкладке. Хохрик объяснил, что такая куртка необходима, потому что не везде есть освещение, придется подолгу идти в темноте и натыкаться на разные преграды. И еще подобрал он мне резиновые сапоги с длинными голенищами, да заставил перевязать веревкой эти голенища. Затем нагрузил рюкзаки для себя и для меня, положил туда инструмент, респираторы, даже маски для подводного плавания. Тяжесть почти неподъемную пришлось взвалить на себя. Мы выпили по баночке пива из его запасов и тронулись в путь. Поначалу дорога была легкой. Мы шли по рельсовому пути, семеня со шпалы на шпалу. Хохрик объяснил, что раньше, сразу после войны, здесь еще ходили поезда, было два направления – одно вело в ставку фюрера «Волчье логово», а другое на Пиллау. Никто из наших властей не поверил, что такое возможно, хотя докладные в обком поступали. Мощные насосы нужны были. Подходы к этим путям и все туннели немцы залили водой, осушать никто не собирался. И вот только года два назад догадались бомжи спустить воду и называют теперь эту подземную дорогу – «большой рельсовый шлях». Мы шли по этому шляху часа два, а потом втиснули свои тела в металлическую трубу и заскользили вниз навстречу тьме и неизвестности. Вышли мы в большой сводчатый тоннель, освещенный лампой, вделанной в глубокую нишу. И я мысленно обругал Хохрика, с какой стати нагрузил он меня таким тяжелым рюкзаком, ничего нам не понадобилось и наверняка не понадобится, а дороги здесь поровней чем на поверхности, да и освещенность получше. Знал я, что остался под землей после немцев целый город, но чтобы так все сохранилось – даже не мог и подумать. Мы все жалели Хохрика, думали мучается, бомжует, а у него здесь настоящий рай… Наверное, Юркан знал, что здесь можно безбедно существовать, вот и придумал собственное исчезновение. Каким он теперь стал? Узнает ли он меня? Прошло ведь более десяти лет со дня его «похорон»…

– Теперь собери все силы, – сказал Хохрик, – чтобы к Юркану пройти, нам придется еще на уровень спуститься, а там крыс полно, вынь из рюкзака биту на всякий случай… Здесь водятся не простые крысы, а крысы мутанты и учти – у них, у стаи, общее сознание, они могут мгновенно принять любое решение, не угодишь ты им – загрызут… И упаси тебя господь, встретить крысиного короля, он чужих не терпит!

Крысами он меня решил напугать, это все бомжатские выдумки, чтобы никто не лез под землю, еще и крысиного короля Хохрик приплел, этим королем только детей пугать, читал я, что так называют несколько крыс, у которых срослись хвосты, но ни разу я не встречал людей, видевших так называемых крысиных королей…

– Да здесь крыс меньше, чем у мусоропровода в нашем доме, там постоянно шныряют, такие здоровенные! А здесь я еще ни одной не встретил! Это ты своих друзей-бомжей пугай, а не меня! – сказал я Хохрику.

Хохрик не стал спорить, он молча шел впереди. Справа послышалось шуршание, оно усиливалось. Я разглядел десятки вентиляторов. Работали всего несколько. Из вентиляционного отверстия что-то метнулось под ноги. Держись правее, крикнул Хохрик, видишь впереди освещена бетонная площадка, здесь у крыс нечто вроде ристалища. Хочешь посмотреть их поединки. Только постарайся не шуметь.

Я сделал несколько шагов и тогда разглядел мечущуюся тень. Подошел, вернее подкрался поближе и теперь увидел двух крыс. Одна была побойчее и нападала на ту, что почти замерла. Нападающая крыса со вздыбленной шерстью яростно щелкала зубами. Вторая крыса опрокинулась на спину и тяжело дышала. Мне показалось, что я увидел слезы в ее глазах-бусинках, слезы и испуг. И вдруг мгновенно эти бусинки стали неподвижными.

– Все, конец представлению, пошли, пока нас не заметили, – сказал Хохрик.

Я стал расспрашивать, что это за ритуальный танец был у двух крыс.

– Обыкновенное убийство, – ответил он.

И стал объяснять, что только крыса может убить другую крысу, даже не дотронувшись до нее, более сильная воздействует психически на своего противника и с такой силой, что у слабой крысы останавливается сердце. И он стал торопить меня, сказав, что мы идем параллельно дороге крыс, смотри под ногами следы помета. Я ничего не разглядел. И подумал: поэты, даже став бомжами, продолжают сочинять свои фантазии, наделяя разумом даже крыс… Какой у них может быть разум? Издавна их люди презирали, недаром называли собачками дьявола…

Справимся с любыми крысами, крикнул я Хохрику, но на всякий случай биту достал, она могла и клюшкой служить и в темноте помочь нащупать препятствие. Хохрик предупредил, что пойдем в абсолютной тьме, фонарик есть, но надо беречь аккумуляторы. И опять мы опустились по металлической трубе и выскользнули в такую густую тьму, что, казалось, она сжимает наши тела. Хохрик включил фонарик, мы стояли почти по колено в маслянистой воде, пахло фекалиями. Вот его подземный рай! Утроба города, куда все спускают отходы! Настоящая преисподняя… Я старался идти за Хохриком почти вплотную, боясь в темноте потерять его. Никаких крыс на пути нам не попалось, да и шли мы не очень долго, вскоре открылся перед нами освещенный проход, который вывел в просторную галерею. Свод из старого обожженного кирпича сохранил смутные фигурки ангелов, стены были тоже расписаны многочисленными фигурами, краска потемнела и трудно было что-либо различить, но понял я, что изображены баталии рыцарских времен. «Только не дотрагивайся ни до чего, – предупредил меня Хохрик, – все настолько здесь прогнило, что почти мгновенно превращается в труху, а за порчу картин здесь могут и прибить, да и от Юркана получишь по полной программе…» Чудак Хохрик, пусть он Юркана боится, а мне то своего друга не стоит опасаться? Книгу его я выпустил, надо было захватить с собой – пусть посмотрел бы, порадовался. Детей у Юркана не было, жен своих он всех разогнал. Сидит теперь под землей тихо, негде ему здесь витийствовать. Зря он скрылся от всех, мог бы сейчас большой пост занять… Болтологи нынче в цене…