Текст книги "Королевская гора и восемь рассказов"

Термы

Ты исчез, Макс, и поначалу я не понимал, почему так поспешно. Я даже думал, что ты просто хотел побыть в одиночестве. И сам сослал себя в белое безмолвие. Высокие сосны сливаются с белесоватым, заснеженным небом. Пустынный город на высокой горе не занесен на географические карты. Единственная дорога завалена сугробами. Первый автобус придет лишь в начале марта. Где-то внизу под горой ворчит незамерзающее море. Фуникулер не работает, спуски давно никто не расчищал. Дом, где ты заперся, совершенно пуст. В городе никто не живет. Вдоль тропы, ведущей к дому, стоят деревянные фигуры гномов, сейчас они похожи на снеговиков. По вечерам автоматически загораются красные лампочки – подсветки, и язычки света на снегу показывают путь в покинутый город. На горизонте тоже видны вспышки света. Там, похожие на прикованных птиц, качалки машут методично железными крыльями. Высасывают нефть Они как знаки нашего поражения. Места здесь отпугивающие.

В двадцатом веке здесь была база подготовки нацистских отрядов смерти. После войны эта же база стала фильтрационным лагерем. Во время войны сюда свозили для проверки тех, кто освободился из плена. Здесь же приводили в исполнение расстрельные приговоры. В шестидесятые годы здесь была военная база и городок засекретили. Потом базу расформировали. А здесь пытались сделать пансионат для высших воинских чинов. Он просуществовал совсем недолго. В начале перестройки хотели воздвигнуть мемориал, но вскоре забыли про эту затею. Ведь невозможно будет в будущем внятно объяснить, за что же добивали тех, кто выжил в плену.

Когда думаешь о прошлом – полагаешь, что вытащил счастливый жребий. И одновременно мучительно думаешь о том, по праву ли он тебе достался. И вот пришла пора, и тебя испытывают на излом. Времена не выбирают. Мы ходим по кругу. Только через неделю после твоего исчезновения, я понял, что нам не сдобровать. Мы опередили время. И неужели все возвращается на прежние колеи и опять продолжается поиск врагов. Ты во время почувствовал опасность. Ты всегда опережал события.

Ты отключил телефон, и выкинул в снег пульт телевизора, радиоприемника здесь нет, единственный киоск с надписью «Пресса» заколочен перекрестьем досок. Ты похож на страуса, сунувшего голову в песок и полагающего, что он надежно скрылся от преследователей. Песок ты заменил снегом. Это совсем безнадежно. Ты даже не представляешь, какая охота началась. Только дело случая, что они не вычислили дорогу сюда. Надеюсь, ты живешь с комфортом, в доме есть небольшая кухня и припасы – кофе и чая может хватить на целый год, еще есть супы в пакетиках и несколько пачек печенья, в подвале ты мог обнаружить запас французского вина и десяток пачек галет. Наследие генеральского пансионата.

Газ здесь давно отключили, а возможно никогда и не подавали – плиты на кухне стоят чистые, будто только что из магазина, но электричество, к счастью, есть, и ты запасся кипятильником. Батареи здесь тоже электрические, и во всех комнатах на пол настелены ковры. Питание в сеть подается от мини-электростанции, установленной в подвалах. Неизвестно, на сколько хватит ее энергии. Если бы дали возможность довести до ума наше изобретение, беспокойств об электроэнергии не было бы. Спасение всего человечества – наши «Термы», мы надеялись повсюду установить их. Термы – так в древнем Риме называли бани, впервые построенные императором Агриппой, которыми могли бесплатно пользоваться все жители. Вот и мы хотели дать самое дешевое, фактически бесплатное топливо. В римских термах циркулировал под полом и в полостях стен нагретый воздух. У нас весь секрет заключался тоже в воздухе. Еще в институте все это началось, когда мы в лаборатории по заданию декана исследовали прочность пластмасс, и узнали, что нефть в их истоке. Битумы, каучук, даже редкие металлы, ванадий, магний, хром молибден – все это слито в нефти – черном золоте. Какая бессмыслица, какое преступление – сжигать ее. Ты был уверен, что мы перевернем весь этот устоявшийся и дряхлеющий мир. Ты хотел спасти всех и забыл о себе. Сколько раз я предупреждал тебя – никто и никогда, особенно в нашей стране, не позволит так легко решить все проблемы. Мы живем на нефтяной игле, миру нужны нефть и газ, как топливо, и мы его поставляем. И все мы зависим от цены на нефть. Пресса, телевизор каждый день сообщают цену барреля, и все, даже старухи в отдаленных поселках, знают, падает она или растет. Так что, сиди и молчи. И работай без шума. Но тебе хотелось признания, славы, костры амбиций сжигали тебя. Я умолял тебя – не затевай эту публикацию. Незавершенные открытия не любят шума. Преждевременно было давать интервью, да тем более желтой прокоммунистической газетенке. Ты слишком переоценил свои силы, думал, за тебя заступятся в столице, но ведь капиталы власть предержащих тоже прирастают нефтью и газом…

И, несмотря на все твое бахвальство, на всю твою амбициозность, ты умеешь по-настоящему работать, все схватывать на лету, а если нужно, то сидеть ночами. Ты спокойно умножаешь в уме трехзначные числа. Говоришь: это в генах – наследие отца математика. И хотя первым начал разработку я, мне не хватало широты и твоего размаха. Я оттолкнулся от пределов состояния атомов, от спектрального анализа, там пределы, кстати, измеряются в термах. Так что не только римские бани были в истоке. Ты забыл про это. Бог весть, почему в жизнь человека вторгается другой человек. Так происходит почти с каждым. Мы были связаны одной судьбой еще в институте. Еще и тогда я понимал, что стоило бы держаться подальше от тебя. Но шло время, и мы все более убеждались, что нам не прожить друг без друга. И было ради чего, ради нашего проекта можно было всем пожертвовать. Был момент, каюсь, я хотел от всего отступиться. Если честно признаться, я испугался. Наше открытие меняло мир, да мы сохраняли нефть, все понимают, как она ценна, понимают, что запасы ее конечны. Пятьдесят лет, на большее нельзя рассчитывать. Но власть предержащие понимали и другое: на нашу жизнь хватит, есть ведь еще и неразведанные запасы, есть сланцы… А мы рискуем своей жизнью, ради чего? ответ, конечно, есть – ради будущего. Но каково это будущее, что ждет нашу измученную планету… Спасем нефть, не справимся с озоновыми дырами… Ведь мы до конца не изучили, как будут влиять наши термы на состояние атмосферы… Сомнения и сейчас не покидают меня. Ты всегда считал меня несмелым рефлексирующим, я всегда при тебе был вторым. Наверное, ради меня ты не пошел бы ни на какие жертвы. Но я ведь спасаю не только тебя, я спасаю наше детище, которое всем стало поперек глотки. Вчера меня остановил на лестнице наш ректор, взялся за мою пуговицу на пиджаке и стал крутить. В прошлом баскетболист, смотрел на меня с высоты своего роста так, будто хотел спалить своим взглядом. Сказал, что думал обо мне как о разумном и подающем надежды ученом, а оказалось, что я такой же авантюрист, как и все в нашей лаборатории. И о тебе, мол, вот она плата за доверие. Сказал, что знал твоего отца, это был совсем другой и надежный человек. И в завершении разговора сказал, что мы с тобой не созидатели, а разрушители. Я спросил почему. Он скривил рот и пригрозил: готовьтесь к худшему. Я не нашелся, как ему ответить. У меня никогда не было доверительных контактов с нашим ректором. Ты ведь утверждал, что дружен с ним. Ты не раскусил его. Он человек старой закалки. Если потребуют, переступит через любого друга и пойдет дальше. И вот буквально через несколько часов после этой встречи, я узнал, что заготовлен приказ о твоем увольнении, формулировка – за прогул и превышение должностных полномочий. Могли бы дождаться тебя, но, видимо, такая поступила команда. Впрочем, а чего ты хотел? Мы ведь совсем недалеко ушли от тех времен, когда за опоздания на работу увольняли, а за прогул отдавали под суд. Наш новоявленный учёный Сергей Петрович вспоминает те времена, как лучшие в своей жизни. Увольняли, сажали, расстреливали, ну и что, говорит он, зато была дисциплина и зарплату всегда платили вовремя. Ты совершенно напрасно принял его в лабораторию. Он из бывших обкомовских стукачей, хотя бывших не бывает. Не исключено, что твой Сергей Петрович был специально к нам направлен. Иногда ты бываешь очень осторожным, подозрительным, а иногда уж слишком доверчивым

Теперь ты сидишь один в поселке у взморья, и пока дороги занесены снегом, считаешь себя в безопасности, ты забыл, что есть вертолеты, ты забыл, что в нашей области всевластен нефтяной синдикат, забыл про угрозы Айрапетова, мы живем за счет их налогов. Синдикат – государство в государстве. У них даже есть свои охранники. Да в немалом числе. Есть даже свой комитет безопасности. Они не оставят нас в покое. И никто нас не защитит. Вся наша научная братия кормится у них.

Ты теперь тоже это осознал, хотя всегда считал, что нас тормозит моя осторожность. Представляю, как ты, обнаружив запасы спиртного в старом пансионате, напиваешься в одиночку. Помню, мы всегда утверждали, что так пьют только законченные алкоголики. Возможно, ты поставил стакан перед зеркалом и говоришь сам с собой. У тебя довольно таки приятное круглое лицо, русые волосы, о таких говорят – чисто русский парень. Несколько выпуклые глаза, много морщин, но глаза не состарились. Я вижу, как загораются они почти дьявольским блеском, когда ты разворачиваешь свои чертежи и читаешь формулы, ряды латинских букв и алгебраических знаков, пока еще непонятные никому превращения. Претендент на Нобелевскую, ты забыл, что ее не дают посмертно. И сохранят ли чертежи в твоей семье. Ведь даже жена называет тебя «безумный Макс», а сын, владелец автозаправки, попадись ему чертежи на глаза, тотчас их уничтожит. Я слышал, как он бахвалился в компании таких же новых русских, каким он стал, о том, как он собирается отмечать свое тридцатилетие на Канарах. Хвастался, что отослал устроителям банкета аванс – сто тысяч евро. Помнишь, мы намекнули ему, что нужны деньги. Нам всегда не хватало тех крох, которые отпускал бюджет. Он сказал, на ваши делишки – ни копейки. Возможно, ты не осторожно и ему рассказал о наших идеях. Нефть кормит и его, нефтедоллар – вот кумир, которому он и ему подобные всегда готовы молиться. Нефтедоллар вознес их, дал им иную жизнь. Сын твой полагает, что достиг высот, и его жизнь зависит от нефти, в отличие от отца, занятого по его словам, несбыточными прожектами.

Его московский хозяин Айрапетов пытался купить нас, а когда понял, что это не пройдет, стал запугивать. Пучеглазый и волосатый, даже пальцы поросли черным волосом, он напоминал паука. Между собой мы так и звали его – паук. Он предложил отступного – по сто тысяч долларов и мне, и тебе. Наш отказ рассмешил его. Если бы твой сын узнал о том, как ты почти пинками выгнал олигарха из лаборатории, возможно, зауважал тебя, или еще более возненавидел. У Айрапетова был дворец на взморье, туда имели доступ только избранные, он предлагал выстроить там коттеджи для нас. И когда его изгоняли, он пригрозил нам – вы еще будете валяться у меня в ногах…

Мы живем скромнее новоявленных нуворишей. И у тебя, и у меня двухкомнатные хрущевки. Гостей разместить негде. Но есть просторная лаборатория. Помнишь, как мы устроили в ней большой пир. Тогда ты закончил расчеты и соображал еще, что никому нельзя сообщать об открытии, никому ты не сказал ничего, знал обо всем один я, и как я мог не знать, если это изначально была моя идея. Тебя распирало от гордости, и когда ты выпил несколько рюмок, тебя быстро развезло, и ты сел на своего любимого конька, начал разрушать каноны: пришло твое время, пал дарвинизм, не было ничему четкого объяснения, ты, в прошлом исповедовавший марксизм, стал глубоко верующим.

– Господь дал нам все изначально, чтобы мы могли существовать, как его рецепторы, мы должны выполнять его волю! – с пафосом восклицал ты.

Ты как всегда рисовался, давно ли ты объяснял, что все устроено в природе так, что развитие ее не зависит ни от кого. От сильного разряда в воде, переполненной аминокислотами, образовалась клетка, от нее другие. Верил ли ты сам в это. Конечно, со временем взгляды меняются. Если у тебя и были заблуждения, то они были искренними.

– Значит, у нас нет своей воли, – ехидно заметил Сергей Петрович.

А ты, не обращая внимания на его слова, продолжал:

– С нашей помощью Создатель хотел оберечь землю, мы оказались слишком нерадивыми учениками, мы не используем солнечную энергию, мы не используем энергию ветра, силу приливов, мы забыли об азоте и гелии, простое, как все гениальное – получение тепла из воздуха…

Тут я толкнул тебя ногой под столом, и ты вовремя осекся. Но все же не мог остановиться, правда, теперь говорил о вещах общепринятых. Я вышел в коридор покурить, а когда вернулся ты продолжал выступать, ты претендовал на роль спасителя мира, не знаю уж, что ты наговорил в мое отсутствие.. Я думаю, ты не успел раскрыть суть своей спасительной миссии. В твоих словах была истина, но люди не всегда готовы выслушать истину, и не всегда приходит время для этой истины. Еще в позапрошлом веке Менделеев, когда узнал, что нефть стали употреблять, как топливо, написал статью «Можно топить и ассигнациями». И что же, разве прислушались к нему? Двигатели были изобретены, им нужно было топливо, никто не хотел задумываться о будущем…

Ты говорил так, словно тебя слушали не несколько человек из твоей лаборатории, а сотни сенаторов и депутатов, от которых, как ты думал, могло зависеть будущее и которых ты хотел убедить, что сжигание нефти граничит с преступлением.

Ты все более и более заводил сам себя. Никто здесь тебе не противоречил. Даже Сергей Петрович сидел молча. Я знал, что ты готовишь статью, которую назвал «Защита нефти», тебе надо было высказаться.

– Нефть – это кровь земли, – продолжал ты, – в ней сотни, тысячи полезных веществ, она, как и вода имеет память, она несет нам информацию из глубины веков. Мы безжалостно качаем нефть. Почти четыре миллиарда в год! И пополнения природа не обещает… Еще несколько сотен лет и земля наша не выдержит. Мы проткнули всю ее нефтяными скважинами. Пустоты скажутся… Еще страшнее будет добыча сланцевой нефти, гидроразрывы твердых пластов могут разрушить нашу планету…

– Максим Савельевич, – прервала тебя Милочка, – молодая лаборантка из соседнего отдела, – вам не надоело нас пугать, мы и так с детства напуганы: это нельзя, это запрещено, секс грозит СПИДом, жиры разрушают организм… Беречься всюду и везде, беречь себя, теперь вы предлагаете беречь будущие поколения!

– Чтобы их беречь, надо их иметь! – вздохнул Сергей Петрович, мы давно поняли, что ему ненавистно все новое, но смирились с его взглядами, ведь он был наш главный снабженец и защитник. И он, как и все бывшие партаппаратчики привык почитать начальство. Почему-то главным здесь он считал меня. Он подмигнул мне и уже полушёпотом добавил, да пусть говорит, послушать его люблю.

Бывший обкомовец, он был вхож везде, и хотя давно уже началась перестройка, его однопартийцы остались на высоких постах, просто сменив название партии. И только благодаря ему наша лаборатория не была сокращена. Мне раньше казалось, что его совсем не заботило, чем мы занимаемся, он пробивал наш бюджет. Вне работы он вообще не хотел говорить о серьезных вещах. Наши девочки обрадовались его словам и захихикали. Ты обиделся и сказал:

– Вы все похожи на стрекоз!

– Да, на стрекоз, – подхватила Милочка, – лето красное пропели, а теперь – она легко вскочила на стол, приподняла и без того короткую юбку и застучала каблуками, ловко маневрируя среди бутылок и стаканов. Ноги у нее были – просто загляденье, а трусики – если только можно назвать их трусиками, лишь подчеркивали упругость ее ягодиц.

Не мудрено, что ты не устоял, да и она была всегда безотказна, но ты забыл, что Сергей Петрович все время крутится около нее. Видимо, ты ночью все-таки ей все разболтал. Во всяком случае, через несколько дней Сергей Петрович попросил меня предостеречь тебя от внедрения пустых затей и забыть про свою бредовую идею с какими-то термами.

Это тогда насторожило меня. Я все сделал для того, чтобы твоя статья и твое интервью не появились в печати, но в наше время трудно за всем уследить, ты проигнорировал мои намеки и закинул интервью в Интернет. Интервью даже опередило статью. Ты разворошил осиное гнездо. Тебе так хотелось всемирной славы, вот ты и получил ее. Расплата не заставила долго ждать. Но если бы только тебя одного. Рушилось дело всей нашей жизни.

Как-то ты обронил такую фразу: «Леша, ты завидуешь мне, отсюда все твои комплексы». Я тогда стал отнекиваться, какая зависть, да разве есть чему завидовать, вот ты инженер научного сектора, временно заведуешь лабораторией, у меня уже докторская готова, чему я могу завидовать?

Но здесь я лукавил, конечно, я завидовал тебе, но не твоему научному взлету, а совсем другому, ведь ты запросто обладал теми женщинами, к которым я даже подойти стеснялся, они верили в твою гениальность, женщинам нужна мечта, ты будил эту мечту. Ты был свободен, твоя жена не следила за твоим временем, так, как следила моя жена, я должен был отчитываться за каждый прожитый без нее час, ты же мог на неделю уйти из дома – и никто тебя за это не пилил, конечно, я завидовал тебе. А ты в свою очередь говорил, что хотел бы очутиться на моем месте, чтобы тебя ждали, чтобы тебя, как ты выразился, пасли. Каждый выбирает женщину своей судьбы, ты выбрал яркую, слишком яркую, и претендующую на первенство в семье подругу, но ты и сам всегда и везде хотел быть первым. Я оставался в тени. Теперь давай взвесим, кто из нас прав. Я не стремился выступать на конференциях и на конгрессах, я понимал, как опасно раскрывать суть нашего проекта. Мы живем в непредсказуемой стране, с правителями, зависящими от олигархов. Они заказывают музыку. Ты никогда и ничего не принимал в расчет. Теперь ты вынужден скрываться на взморье, и я уверен – жена не ищет тебя, она думает, что у тебя роман с очередной твоей пассией. И возможно, даже рада твоему отсутствию, потому что у нее самой очередной адюльтер, о котором говорит весь город, у нее роман с генералом из комитета, который сто раз менял своё название, но ни разу не менял своей сути. Что у нее – очередное увлечение или просто месть тебе, я не знаю.

Я видел этого надутого хлыща, возомнившего, что все в этом городе подчинены ему. Еще бы – ведь он теперь крышевал многие фирмы. Еще, когда мы начинали свои первые опыты, кто-то донес ему, что готовится нечто, связанное с термальной энергией. Их сбило с толку название нашего проекта. Да, мы добивались получения тепла, но суть была в получении заменителя нефти. Тогда всех нас таскали в «бурый дом». Так называли старинное кирпичное здание, где издавна размещался комитет. А теперь появилась и еще одна контора, которая напрямую подчинялась Москве и нефтяному магнату Айрапетову. Там был спецотдел по выявлению экономического шпионажа. Только в этом отделе у нас выведать ничего не смогли, потому что я не знал, что затеваешь ты, Максим. Хотя потом я понял, что ты просто используешь мою идею о синтезе азота и гелия. Наше незнание спасло нас. Шустрый генерал, любитель дам, никогда бы не додумался, к чему все это может привести, если бы ты, Максим, держал язык за зубами. Лабораторию можно было спасти.

Потом поняли, что решается нечто большее, чем судьба лаборатории, что не только олигархи разорятся, может опасно измениться положение нашей страны. Закончится поток нефтедолларов. Когда меня вызвали во второй раз, я понял, что им уже многое известно, многое, но далеко не все. Они даже не догадывались, как близко мы подошли к главному решению. Пожилой человек в штатском с орденскими планками на пиджаке вел со мной беседу, так они называли эти встречи, не допросы, а беседы. Он говорил со мной дружеским тоном, искал сочувствия, представлялся истинным патриотом. Вдумчиво объяснял, что мир изменился, что есть страны, у которых есть нефть, а есть страны, лишенные нефти. Идет незримая война за территории. В этой войне против нас используются все средства. Наши враги готовы финансировать любые проекты, подрывающие нашу мощь, они дорого заплатили бы за того, кто даст им альтернативную энергию. Чувствовалось, что генерал хорошо был подготовлен. Он разбирался и в биотопливе, знал и о добыче сланцевой нефти в Америке, и даже знал о том, что японцы хотят использовать водоросли. Говорил долго, а потом стал задавать наводящие вопросы и я понял, что толком они ничего о наших термах не знают. Я как мог поддерживал беседу и делал вид, что ни о каких термах даже не слышал. Термы, сказал я, довольно популярное понятие в физике, терм – в переводе означает горячий, жаркий, в термах измеряются предельные состояния атомов. Он криво улыбнулся, сказал – это я знаю и хотел бы от вас большей откровенности… Я чуть было не поддался на его уговоры, стал объяснять, что нефть, если ее сохраним в будущем станет незаменимым источником жизни. Это в будущем, возразил он, а мы живем в настоящем, мы живем в окружении враждебных стран. Улыбка исчезла с его лица, он видел во мне врага…

Времена, когда им было позволено безнаказанно избивать людей на допросах и расстреливать без суда и следствия давно прошли, так давно, что сегодня многие считают выдумками годы больших репрессий. Я так не думаю, те годы поглотили в своем чреве всех моих предков, посеяли страх в моих генах. Тебе повезло, ты вырос в благополучной семье, отец профессор, математик, мать – учительница, дед простой крестьянин, никого из твоей семьи не коснулся топор репрессий. Я помню, как ты кричал: мы живем в свободной стране, нам нечего таиться. Ты кричал это в ресторане, где было полно хлыщей в штатском. Но вокруг тебя были те, кто видел в тебе вожака. И это возбуждало.

Хорошо быть храбрым в компании единомышленников, но когда человек остается один, его одолевают страхи и сомнения. Там, скрытый снегопадом, уверен, ты боишься сейчас каждого шороха. Ведь ты из той породы людей, которые могут быть смелыми только на виду. Тебе нужны аплодисменты и победы; обреченный на поражение, боишься даже включить свет вечером, ведь твое окно будет единственно светящимся среди пустых глазниц покинутых домов. Ты открываешь форточку, морозный воздух врывается в комнату, прикрываясь шторой, ты всматриваешься в темноту, красные огоньки подсветки садовых скульптур кажутся тебе фонариками в руках преследователей. Я предупреждал тебя, что скрыться от комитетчиков будет невозможно, я знаю, как они всесильны. Ты не внял моим предостережениям, и сейчас я молю Всевышнего, чтобы он спас тебя. Поверь, эта молитва искренняя, она идет из глубины моей души, я очистил ее слова от обид. Я даже рад, что ты развил мою идею, да и мог ли я реализовать ее сам, без твоего решения с катализатором все провисало в неизвестности, нужны были опыты и более мощное оборудование, не такое, каким располагала наша лаборатория. Были дни, когда мы просто опускали руки. Элементарно не хватало мощности электрических сетей. Тогда мы приходили на работу по ночам, выдерживая дневные упреки жен. Ночью, когда все другие лаборатории института не работали и не включали свои приборы, еще можно было что-то сделать. Мы сидели в полутьме. Не включали свет. В темноте только светились приборы, дрожащие стрелки показателей, разогретые до красного накала спирали. Мы оставались только вдвоем с тобой. В зеленом халате и в нелепой вязаной шапочке лыжника ты был похож на алхимика. Мы с тобой, и, правда, были совсем как те древневековые маги, возомнившие, что найдя философский камень, они смогут все превращать в золото. Наше золото нефть, и мы ищем ей замену, ну чем не алхимики. У них, конечно, не было столько возможностей, таких приборов, таких разрядников. Все стены у нас окутаны проводами. Они вьются как змеи у наших ног. Но и по ночам нам не хватало мощностей. Наш директор, в прошлом большой ученый, превращенный временем в верноподданного, подозрительно посматривал на нас. Алхимики всегда расплачивались за свои опыты костром или петлей. Что ждет нас неизвестно. Если бы не поднятый тобой шум, мы могли бы уже через месяц получить первые результаты. Ты слишком рано захотел славы.

В спецотдел меня вызвали еще раз через неделю после твоего исчезновения. Я пришел сразу, как только они мне позвонили, можно было, конечно, потянуть время и не ходить, пока не придет повторно письменная повестка, но я должен быть знать, что они замышляют, чтобы выручить тебя, я хотел доподлинно знать, что они пронюхали. Меня провели в большой кабинет, на окнах решетки – дань прежних времен, чтобы узник не бросился в окно, на столе ничего лишнего, чтобы подозреваемый не употребил в качестве орудия, к примеру, пепельницу. За окном, не переставая, шел снег. Я не мог наблюдать комитетчика, в глаза мне светила яркая настольная лампа. Лишь один раз, когда он встал, я разглядел большую звезду на его погонах. Такая вот честь мне оказана! Голос у него был монотонный, меня тянуло в сон, и, возможно, он гипнотизировал меня, чтобы я расслабился и раскрылся. Но я продолжал бубнить свое: «Я ничего не знаю».

Пытался нажать на мое самолюбие, пытался объяснить, что ты, Макс, ненадежный человек, что у тебя была связь с моей женой. Как будто я этого не знал… Да и у какой женщины из нашего круга не было с тобой любовной интрижки. Я всегда уступал тебе, в тебе женщины видели не только обаятельного любовника, но и человека с перспективой, будущего великого ученого.

Теперь я отрекался от тебя, я говорил, что ученый ты никудышный, и ничего толкового не мог изобрести, что у тебя даже нет ни одного патента, а твои замыслы никогда не шли дальше пустых разговоров. Говорил я об этом не без удовольствия, мне давно надоело твоя яканье.

За моей спиной возникали все новые и новые люди, входили без стука в кабинет, всматривались в мое лицо, освещенное яркой лампой, сами оставаясь с тени. Им было важно запомнить меня. Очевидно, понял я, они будут следить за мной, чтобы выйти на твой след.

– Вы утверждаете точно, что ваш коллега не имел патентов? – глухой монотонный голос, наводящий сон. Что он ко мне привязался? Они, что здесь, не знают, что у нас в стране легче пролезть через угольное ушко, чем получить патент на оригинальное изобретение. Чтобы увести разговор от наших термов, я стал рассказывать о том, как много потеряла страна от засилия бюрократов в патентных бюро. Он соглашался. Порой чиновники наносят вред больший, чем зарубежная разведка. Да, конечно, мы займемся этими людьми. Я вдобавок стал рассказывать об изобретателе центробежных насосов для добычи нефти Арутюнове, как тот, не получив здесь патента, эмигрировал в Штаты, и там основал фирму, которая снабжала весь мир. Или, продолжил я, всем известная байка. Это о японце, который выписывал наш журнал «Наука и жизнь», читал там раздел – полезные советы, патентовал эти советы и стал миллионером. У нас мелочи не патентуют, сказал я, а тем более такие наши незначительные исследования, не доведенные до ума. Он вздохнул, сказал, хорошо, я верю вам, вы убедили меня, вам еще нечего было патентовать. Конечно, я не сказал, что ты, Макс, хотел запатентовать идею, хотя я был против, идея еще была сырой. Но здесь я был не прав, патентовать всегда надо. Ведь подобная идея может родиться и у другого, и даже в другой стране. Ты хотел запатентовать на себя. Говорил, что так удобнее, меньше возни, говорил с пафосом, что, в первую очередь, надо обеспечить теплом свою страну… Но когда отказали, не прочь был получить патент в штатах, там проще. А может быть, и продал бы туда. Лишь бы признали во всем мире. Не гарантирую ничего. Впрочем, почему, Макс, я должен ручаться за тебя. Ни за кого нельзя поручиться полностью, на сто процентов, даже за себя.

Помнишь, я добился денежного заказа для лаборатории, началась перестройка, мы сидели без зарплаты, одной нефтяной компании потребовалось сделать анализы, определить консистенцию добываемых фракций, надо было выпустить отчеты и графики отдельной книгой, сделать красочный альбом для Москвы. Я проделал большую часть работы. Ты сказал, что мы выпустим альбом в соавторстве – два составителя – ты и я. Закончив все расчеты, и даже сделав компьютерный набор, я спокойно уехал в отпуск к родителям.

Вернулся как раз к выходу в свет нашей работы. На обложке красовалась только твоя фамилия. «Ах, извини, Леша, мне так нужна публикация, у тебя уже вышло пять монографий, а у меня это вторая, – пытался оправдаться ты. – Да вот и гонорар, я часть даю тебе, Леша, тебе даже больше, чем себе, я как-нибудь перебьюсь, а у тебя двое – студенты, мой-то уже не требует таких расходов, у него своя фирма».

Теперь в буром доме меня пытаются стравить с тобой. Как бьет свет в лицо, такая у них привычка – вывести из себя человека.

– Вы будете отвечать, Алексей Игнатьевич? Ваш коллега не стал бы так упрямо прикрывать вас, он ведь не очень считался с вами, – снова и снова монотонный и глуховатый голос пытается сломить меня, убедить в необходимости открыть твое убежище. Они многое знают, не мудрено, штаты у них сохранились еще с бериевских времен.

– Поймите, продолжает он, мы не враги ему, мы, напротив, хотим оградить вас от неприятностей, мы боремся с агентами вражеских разведок и занимаемся расследованием экономических преступлений, помогите нам …Если ваше изобретение выкрадут, вы понимаете, чем это грозит нашей стране. Надеюсь, вы патриот, очень надеюсь… Вы не позволите свершиться преступлению… И потом, сказал он после длительного молчания. Они, в этом комитете, умеют держать паузу. Вы о себе подумайте, сказал он, за вами начнется настоящая охота. Мы ничего не сможем гарантировать.

Я прикрыл глаза от яркого света, ерунда какая, подумал я, кому нужны наши жизни, у них у всех осталась из прошлого – шпиономания. Да и выгодно им преувеличивать опасность, а как же, больше шпионов, больше будет штат, больше будет зарплата. Ну не шпионов, так преступников. Их же надо искать, надо ловить. Но при чем здесь мы, какие преступления мы хотим совершить? Ведь мы дадим миру экономическую свободу, не мнимую, а реальную. Мы спасем планету от варварского разрушения. Остановим американскую добычу сланцевой нефти, она слишком дорога, намного дороже, чем внедрение термов. И последствия ее не предсказуемы, не исключено, что нас ждут землятресения небывалой силы. И для нашей страны тоже будет избран нормальный путь, мы научимся производить технику и продукты, а не покупать их за нефтедоллары. Мы будем поставлять термы для всего мира – это даст стране не меньше денег, чем продажа нефти. Ведь нефть отдали на откуп таким, как Айрапетов, они не успокоятся, пока не высосут из земли все ее соки. Они как клопы жиреют и завоевывают все новые и новые пространства. Добыча будет идти не только на земле, но и в океане. Они считают себя патриотами. Как любит эти жирные коты и оберегающие их комитетчики прикрываться своим показным патриотизмом. Да и понятия о патриотизме у нас разные. Можно любить государственную машину, в которой тебе дан хороший кусок, а можно любить народ и землю, на которой живешь.