Текст книги "Боги и лишние. неГероический эпос"

Воплощения
неБожественная комедия

Мерцание

Городок открывался на́ реку, будто распахнули окна. Последние избы у воды покосились от речного ветра и клонились к плавно катившейся серой глади. На другом, высоком и чуть покатом, берегу лежало широкое поле с ржавыми стогами, обрамленное темным негустым лесом. Прошел дождь, стога намокли и оттого выглядели еще непригляднее. Голодач решил их завтра же пожечь: они закрывали сектор обстрела.

Он закончил объезд батарей и постов к семи утра и направился в штаб, разместившийся в городской управе. Джип мягко повернул в сторону центральной площади, и Голодач оглянулся на́ реку, перед тем как она пропадет за изгибами пустых темных улиц приречного района: он не мог понять, почему по утрам над рекой не висит туман. Стояла среднерусская осень, и холодный воздух, опускаясь на́ реку за ночь, смешивался с воздухом теплым, но туман над этой рекой не висел.

Голодач поежился: было в отсутствии тумана что-то неверное. Миру полагалось тонуть по утрам в тумане и выявляться оттуда краешком, каемкой – рваным берегом реки, кромкой поля, – пока солнце не взойдет и не съест сырую мглу, затянувшую собою все видимое; здешний же мир стоял четкий, ясный, явный, и оттого хотелось быстрее разорить эту землю и уйти дальше, где над утренними реками белесой марлей натянут туман.

Голодач понимал, что скоро они покинут городок, и загадка реки без тумана останется загадкой – еще одной в его странной, полной резких перемен, почти сказочной жизни. Пока же он положил пожечь стога и, хоть ненадолго, покрыть поле на другом берегу белым дымом.

Голодач вступил в городок с 17-м полком 2-й Луганской дивизии Новоросской Освободительной армии, отправив остальную дивизию на соединение с 4-й Донецкой. Российские войска сдали тылы, но пытались держать центральную линию фронта, через которую шли основные транспортные пути, потому Голодач принял решение не принимать бой, а обойти по флангам и зайти в тыл противнику. Он надеялся, что, очутившись в окружении, командование Российской армии, державшей оборону на этом участке фронта, согласится сдать боевые позиции и присоединиться к Новоросской Освободительной.

Голодач надеялся на сознательность российских солдат: они же братья, и война шла за их освобождение от продажной олигархической власти. Как путинское правительство слило Новороссию Западу в обмен на отмену санкций и низкопроцентные кредиты на строительство нового газопровода, сдаст оно и свою страну. Если хорошо заплатят. Такова была основная линия новоросской пропаганды, и она работала, потому что российские люди знали: так и есть.

Его разведка уже вступила в контакт с командирами 32-й российской мотострелковой дивизии, оборонявшей подступы к тракту на Москву, и предложила условия сдачи. Пока вразумительного ответа не поступило, но Голодач не хотел торопить события: ему нужно было время, чтобы разобраться с Широковым: результат мог изменить ход войны. Главное же, результат мог остановить готовящееся вторжение войск НАТО, с которым, по сведениям Голодача, российское руководство вело переговоры об оказании помощи.

Над входом в штаб, охранявшийся спецподразделением 17-го полка, висел лозунг его войны, придуманный Мамой: “Мы пришли дать вам волю”. По ее мнению, лозунг, во-первых, должен был вызывать у россиян чувство вины за предательство русского мира и, во-вторых, демонстрировать добрые чувства братской Новоросской армии. Голодачу больше нравился другой ее лозунг, развевавшийся над площадью на красной перетяжке: “Новороссия и Новая Россия: навсегда вместе”.

Голодач подумал о присутствии Мамы в своей жизни: он был обязан ей всем. Ему это было неприятно.

Широкова доставили на допрос к восьми. Голодач приказал не давать ему спать, и Широков выглядел плохо. Это была третья ночь без сна, и даже кадровый офицер российской Службы державной безопасности не может не спать. Не есть может, а вот не спать – никак. Потому Голодач надеялся, что сегодня Широков начнет говорить.

– Как спалось, Дмитрий Александрович? – поинтересовался Голодач. – Охрана не тревожит?

Широков не улыбнулся. Он смотрел в окно на площадь, над которой утренний ветер, промозглый от серых ниточек моросившей с затянутого неба гнуси, полоскал обещание новороссов быть вместе. Навсегда.

– Плохо, что разговор у нас не получается, – вздохнул Голодач. Он хотел побыстрее закончить с пленным и заняться планами наступления, назначенного на послезавтра. – К чему это упрямство? Документы у нас. – Он показал на лежавшую перед ним разрезанную автогеном по краям – чтобы не попортить содержимое – металлическую папку. – Все, что нам нужно знать, – как обнаружить объект на местности: отличительные знаки, транспортные пути, план охраны. Оптимальный отрезок обороны для инфильтрации.

Широков не ответил. Он продолжал смотреть в окно. Голодач кивнул одному из двух стоявших за спиной Широкова охранников, и тот коротко, без размаха ударил Широкова раскрытыми ладонями по ушам. Широков вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли. Боль он умел терпеть, это проверили сразу – в первые дни после задержания. Широков качал головой, словно пытался стряхнуть боль от удара: он не мог взяться за голову скованными за спиной руками.

Голодач вздохнул: допрос, как и предыдущие допросы, шел в никуда. Широков не собирался разговаривать. Широков не собирался рассказывать, как попасть в загадочное место, в котором, если верить лежавшей перед Голодачом старой потертой бумажной папке с истрепанными серыми завязками, издавна – с советского времени – творились чудеса.

Главным из чудес было секретное оружие, способное прекратить войну. Голодач не понимал, почему российское командование им еще не воспользовалось. Единственное разумное объяснение было предложено Мамой: российские военные не знали об этом оружии. И не знали о загадочном городе, в котором текла иная, нездешняя, почти неземная жизнь. Об этом знали российские спецслужбы, курировавшие город. Во многое, о чем говорилось в папке, Голодач не мог поверить, но Мама настаивала, что все это было правдой. А она редко ошибалась.

– Дмитрий Александрович, – вздохнул Голодач, – у меня времени не так много. Если не начнете говорить, то завтра утром – приблизительно к этому времени – мы вас расстреляем. За измену России.

Он надеялся, что Широков хотя бы удивится и вступит в разговор: какую такую измену России? Он надеялся, что Широков начнет спорить: это вы оккупанты, а я как раз защищаю интересы своей родины. На все это у Голодача были приготовлены аргументы, да и не важно, кто одолеет в споре. Главное – втянуть Широкова в разговор. Там посмотрим.

Широков не повернулся, не вздрогнул, не испугался или хотя бы просто удивился. Широков смотрел за окно, словно хотел запомнить моросящий за мутным стеклом дождь и мокрый плакат на красной перетяжке над небольшой городской площадью с памятником подавшемуся в сторону реки Ленину в центре. Ленин показывал раскрытой ладонью за реку, словно знал, куда лежит путь пришедших из Донбасса людей.

Главнокомандующий Новоросской Освободительной армией генерал Голодач поморщился и кивком приказал увести пленного. Оставшись один, он взял лежавший на столе большой черный телефон и набрал номер Мамы. И – в который раз – развязал потрепанные ленточки бумажного досье с черным числом на обложке: 66.

Инспектор

Под тюрьмой земли не было – гранитные плиты. Эту часть острова Смирный построили монахи: решили сложить посреди Кежа-озера монастырь, но суши не хватило. Монахи привезли темные, неровно обтесанные каменные глыбы из Сорженковского распада с другой стороны гладкой холодной воды и опустили на дно: озеро в этом месте было мелкое. Раствор клали на яичных желтках, оттого и держалась основа для тюрьмы уже пятьсот лет.

Монастырь назвали Обитель Смирения, а остров – Смиренный. С годами две буквы выпали, будто утонули в черной воде, и остров стали звать Смирный. Монастырь большевики упразднили за ненадобностью, и с начала советской власти посреди Кежа-озера стояла тюрьма. Еще ни один заключенный отсюда не сбежал. Да и как? Добраться до большой земли можно только по деревянным мосткам через другой остров – Поклонный. На Поклонном жила охрана с семьями: на каждого “смертника” – один тюремщик. Такой порядок.

Да и не “смертники” они были: “пожизненники”. “Смертниками” их по старой памяти звали.

Жизнь по разные стороны мостков мало отличалась: подъем с рассветом, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой на закате. Охранники после смены возвращались в свои дома на Поклонный, арестанты оставались в бывших монастырских кельях, где проводили двадцать три с половиной часа в сутки: прогулка дозволялась на полчаса в день – если нет нарушений. Охранники могли гулять по острову Поклонный хоть до утра. Только идти было некуда. Кроме как обратно по мосткам на остров Смирный – в тюрьму.

Старший инспектор спецчасти Кольцова жила не на Поклонном, а в приютившейся на берегу Кежа-озера деревне Горшино, откуда в теплое время на Поклонный ходила лодка, а когда вода вставала, добирались по льду. Зимой озеро промерзало почти до дна, и тогда с берега на Поклонный ездили легкие машины с товаром: на острове был магазин. От горшинского сельпо он отличался мало, разве что в Горшине продавали алкоголь. На Поклонном алкоголь не продавали: охрана должна быть трезвой в любое время. Потому как знаем, кого стережем.

Арестантов в ИК-1 – Единичке – содержалось сто восемьдесят семь: в этом году привезли троих новых.

Таких колоний по России стояло пять.

Старший инспектор спецчасти Кольцова читала письма к заключенным и от них. Письма писали и получали все, но, когда она придумала будущую жизнь, то выбирала между Довгалевым и Хубиевым. Она решила в пользу Довгалева: он выглядел надежнее.

Хубиев был чеченский полевой командир, террорист и вообще нервный: метался взад-вперед, взад-вперед по камере, которую делил с бывшим священником смоленского прихода отцом Евстафием; тому однажды случился голос, будто он – санитар общества, и отец Евстафий убил у себя в приходе двенадцать бомжей, заманив их в свой старенький домик при храме для бесплатной кормежки и спасительной для души беседы.

Кольцова не любила нервных людей: она ценила покой. За покой Довгалев и был выбран. Он мало двигался, сидя целыми днями на табурете, потому что на застеленных “шконках” до отбоя сидеть не дозволялось. Только отжимался и приседал по часу в день. Ему не писал никто, кроме сестры из Иркутска.

Кольцова знала, кто как себя ведет, потому что раньше видела заключенных. В первый год службы еще младшим инспектором она “сидела на мониторах”, наблюдая за жизнью “пожизненников”. Жизни у тех особой не было: камера с бледно-голубыми стенами и грязно-белым потолком, две “шконки”, набитые на стены открытые шкафчики для личных вещей и ведро с надписью “Питьевая вода” и крышкой на замке.

У входа в каждую камеру висела табличка с описанием совершенного содержащимися в ней арестантами – напоминание для охранников. Чтоб не забывали, кого стерегут.

Они не забывали.

Кольцова долго сидела, ничего не делая и глядя на две стопки – пришедшие письма и письма, написанные заключенными и готовые к отсылке. Она решила начать с последних: нужно было успеть их прочесть и передать на почту до двенадцати. Надела резиновые перчатки и принялась вынимать письма из незапечатанных конвертов.

С пришедшими письмами процедура была более сложной: нужно было вскрывать конверты, отрезая ножницами края, затем письма вынимались и прикалывались к конверту пластиковыми скрепками. Но в камеру письма, прошедшие цензуру, передавались без скрепок. И без конвертов.

Включился селектор: начальник колонии Семен Иванович. Хозяин.

– У себя?

– Где же мне быть? – спросила Кольцова.

– Зайди ко мне после пяти, Настасья Романовна. Обсудим церемонию.

Церемония предполагалась через неделю: Первое мая. По традиции заключенным без нарушений режима разрешалось посетить концерт группы “Монастырь” в актовом зале. Зрители сидели в “браслетах”, только музыкантам разрешалось играть и петь без наручников. На это и был расчет.

– Семен Иванович, – она чуть повибрировала голосом, растянув звуки его имени. Он это любил. – Семен Иванович, ну что там обсуждать? Режим уже сделал рекомендации – кому разрешено посетить.

Теперь пауза. Пусть поубеждает, позовет. Потомится.

– Режим… – протянул Семен Иванович. – Режим – это режим: они за безопасность проведения отвечают. У нас же церковь будет – отец Игнатий приедет, Серов этот из районной прокуратуры притащится: он в депутаты на следующий год выставляется, ему общественные очки набирать надо, как он, значит, такой активный обеспечивает связь между прокуратурой и органами исполнения наказаний. Нам нужно зал красиво оформить, процедуру продумать: мы же планируем троих представить к условно-досрочному. Показать, что у нас ведется работа по реабилитации заключенных и возвращению их в общество. Ты же знаешь, для представления к УДО нужна, помимо режимников, рекомендация спецчасти. И вообще… – Он замолчал: не знал, что “вообще”. – Праздник все-таки. Женский глаз нужен. Приходи, обсудим.

Она улыбнулась: хочет ее видеть наедине и ищет любые предлоги. А дома жена. Правда, далеко – в Езерске.

“Не нужна тебе моя рекомендация, – думала Кольцова. – Тебе другое нужно”.

– Семен Иванович, – вздохнула Кольцова, – Вы же знаете, я против УДО. У них за двадцать пять лет психика поехала, а скорее всего, и раньше психические нарушения были. Куда им интегрироваться? Они каждый десятки людей поубивали, а потом в камере всю жизнь. Взаперти. Тут и нормальный свихнется. Я, конечно, подпишу, я для вас все сделаю… – Здесь пауза. Пусть представит это все. Теперь голос чуть пониже: – Но только для вас.

Задышал.

– Приходи после пяти, – попросил “хозяин”. – Приходи, Настя.

Старший инспектор спецчасти Кольцова закончила вычитку писем заключенных к одиннадцати, поставив на пропущенной почте синий штамп спецчасти, и передала запечатанные ею письма замначконвоя для отправки. Она включила электрочайник, и – в первый раз за день – посмотрела за маленькое окно: там лежало Кежа-озеро – темная холодная ровная вода, где по дну плавали сомы и щуки. Дальше чернел берег, поросший голым кустарником и редким лесом, но ее деревни видно не было: Горшино располагалось правее. “Нужно сарай перекрыть за лето”, – подумала Кольцова. И рассмеялась – высоким девичьим смехом – колокольчик на земляничной поляне.

Подчас она ловила себя на несуразности, на неожиданности своей жизни и радовалась: сама сделала этот выбор. А теперь сделала и другой. Тоже сама.

Кольцова заварила чай и оставила его остывать в высокой кружке с зеленым цветком на нежно-голубом фоне. Села за стол и подвинула к себе стопку пришедших писем. Первое письмо было адресовано Жиркову Владимиру Геннадьевичу. От Жирковой Марии Федоровны.

Старший инспектор спецчасти Кольцова знала дела заключенных наизусть: Жирков выслеживал у себя в городке маленьких детей, гулявших без присмотра. Она вспомнила описание того, что Жирков делал с детьми, и ей захотелось искромсать письмо его матери ножницами. Было нельзя.

Чтобы отвлечься, Кольцова решила сегодня начать с главного: обычно она оставляла это напоследок. Она нашла в пачке писем нужное. Вынула из серой сумки, купленной в прошлом году в райцентровском универмаге, два аккуратно сложенных и исписанных крупным неровным почерком листа бумаги – писалось левой рукой.

Закрыла глаза. Подождала. Открыла и снова посмотрела на тяжелую гладкую воду.

Она перечитала еще раз. Свернула листки белым квадратиком и вложила их внутрь письма, написанного мелкой вязью – каждая буковка видна, словно напечатана: сестра Довгалева была учительницей младших классов. Положила в конверт, на котором стояло имя получателя:

Довгалеву Игорю Владимировичу.

Улыбнулась и поставила овальную печать, по ободку которой ютились непрерывной змейкой полустертые слова: Спецчасть ИК-1, Остров Смирный, УФСИН Вологодской области.

Внутри овала – жирным: Пропущено цензурой.

Аня Найман

Автобус то ли совсем не отапливался, то ли отапливался тайно от пассажиров: в салоне стоял холод, и Аня Найман могла видеть белую струйку своего дыхания. Мороз, как бывает на севере, ударил неожиданно – в конце сентября, после дождей, и Аня, отвыкшая от местной погоды, ежилась от зябкой сырости. Она смотрела за окно, где, убегая от ее больших васильковых глаз, лежала забытая родина.

Пассажиров в автобусе было немного: Аня и шесть старух, приезжавших в райцентр по пенсионным делам и подкупиться. Старухи заставили проход сумками с продуктами и тихо переговаривались о несправедливости городских цен и прочих горестях. Единственный, помимо тощего до скелетной костлявости водителя, мужчина – средних лет, невысокий, крепко сколоченный, в странной, ранее невиданной Аней синей военной форме – сидел через проход чуть наискосок от Ани. Он поглядывал на нее, но как только Аня встречала его взгляд, уводил глаза в сторону. Ане Найман было все равно.

“Летчик, должно быть, – подумала Аня. – Они вроде бы в синем. Только нет крылышек. У авиации же крылышки на форме. И на фуражках”. У военного вместо крылышек были какие-то странные нашивки: перечеркнутый мечом и секирой герб России. Ане Найман, как обычно, когда мир оказывался непонятным, стало неинтересно. Она решила смотреть на русскую природу. Там все было ожидаемо – хмуро и ненастно.

В этот автобус Аня села не случайно. На маленьком, похожем на торговый павильон, вокзале родного северного городка, куда она приехала из области, Аня увидела на табло название, отозвавшееся в сердце. Отец был из этой деревни, и в детстве – пока не умер – они ездили туда летом: подправить старый большой сруб окнами на́ воду.

Бабушку Аня помнила плохо, деда не видела никогда. После отцовских похорон – как же так в одночасье ничем не болел здоровый мужик как же так бог дал бог взял нина нина ты еще молодая тебе дочку ро́стить как же так – они в деревню больше не ездили. Иногда мать, словно опомнившись, заговаривала о продаже дома – ведь что-то за него дадут не пустое же место, пока Аня не уехала в Москву, где сразу – на первом курсе института – вышла замуж за Марка Наймана. Нужда в деньгах отпала – раз и навсегда, и дом, срубленный в лапу, стоял, повернутый заколоченными окнами к воде и задней стеной из ровно обтесанных бревен к лесу. Как избушка Бабы Яги. Только без Бабы Яги.

Сперва позвонили из посольства: сам посол. Он назвался и сообщил, что с Аней хотели бы побеседовать московские коллеги. Чьи коллеги? Аня не стала спрашивать: она сидела на большой крытой террасе просторного дома их усадьбы в графстве Суррей и отдыхала от роли Ани Найман. Всю прошлую неделю Аня с дочками пробыла в Лондоне, где встречалась с подругами – женами беглых и пока еще нет олигархов. Их разговоры были Ане неинтересны, и они не были ее подругами, но Марк просил поддерживать контакты. Аня поддерживала.

Сразу после посла позвонил полковник Мюрадов. Представился – Оперативно-розыскное управление ФСБ, полковник Мюрадов. Аня поняла, что Мюрадов и есть московский коллега. Но не поняла чей. Мысли эти, как и все, что не составляло внутренний ход ее существа, прошуршали поверху, будто гонимая ветром листва. Раз, и нету.

Полковник Мюрадов сообщил, что у них плохие новости: ее муж – главный российский олигарх Марк Наумович Найман – пропал. С ним пропали еще какие-то люди, которых Аня не знала. Про одного – Кляйнберг? – она слышала от Марка, но не встречала. Слова Мюрадова доносились словно сквозь вату и тонули в суррейском саду: им здесь было не место. Слова Мюрадова были чужие, как незнакомый человек на мосту среди ночи.

Аня молча слушала и ожидала, что Мюрадов извинится и скажет, что ошибся номером. Мюрадов извинился и попросил ее срочно прилететь в Москву для помощи следствию. Аня согласилась. Она не знала, как помочь следствию, но привыкла не спорить.

Дочки остались в Лондоне: школа. С ними остались повариха, две горничные, шофер, охранники и воспитательница-англичанка. Три раза в неделю приезжала Елена Константиновна – учительница русского языка. Ане Найман она не нравилась: не смотрела в глаза, все время улыбалась и тихим интеллигентным голосом рассказывала об успехах дочек: выучили наизусть стихи Пушкина, написали сочинение по Некрасову. Идем по программе российской школы. Но грамматика пока хромает, нужно работать. Аня улыбалась в ответ и проявляла интерес, потому что привыкла делать то, что от нее ожидали другие. Что другие ожидали от Ани Найман.

Ее в России никто не ждал – кроме Мюрадова. Мать пять лет назад похоронили в далекой кубанской станице, откуда она попала на север после техникума и куда вернулась сразу после замужества дочери. Аня была там однажды, маленькая: мамина родина пахла чесноком и недозрелыми помидорами. На похороны она не полетела, послала кубанской родне денег. Вернее, послал Марк: он был очень семейный и не мог понять, отчего Аня не горюет по своим умершим родителям, как горевал по своим он.

Он вообще мало что в ней понимал, кроме ее тела: знал, как и где. И когда. Но Ане Найман это было не важно. Даже в юности секс не вызывал у Ани ни сильного желания, ни острого любопытства, и она отдавала себя неумелым спешащим мальчикам, потому что от нее этого ожидали: она была самая красивая девочка в школе – светло-русая, высокая, длинноногая, васильковые глаза с поволокой, будто в них затерялся хмельной туман, и пухлые, чуть приоткрытые губы – словно в ожидании. Аня Найман выглядела как красивая порнозвезда-нимфоманка, и она носила эту внешность, как носят хорошо сидящее, но нелюбимое платье: нужно надеть. И как можно быстрее снять и повесить подальше в шкаф, когда вернешься домой.

Ее встретили в Шереметьеве, сначала отвезли в их загородный дом на Рублево-Успенском, оттуда в московскую квартиру на Большой Дмитровке. Аня, Мюрадов и незнакомые люди в темных недорогих костюмах и косо завязанных галстуках ходили по комнатам, перебирая вещи Марка, отыскивая следы, но следов не было. В офисе тоже никто ничего не знал: Марк не сообщил, куда и с кем едет. Вышел и не вернулся.

Мюрадов выспросил у нее подробности последнего разговора с Марком – когда, про что, кто кому звонил. Извинился и задал неудобные вопросы: не думает ли она, что Марк хотел оставить семью и что у него была другая женщина. Аня об этом не думала, но выбрала сказать правду: не хотел, а женщина была. И не одна. Она не сердилась на мужа, потому что глупо переживать из-за того, что не мешает твоей жизни. Женщины, которых заводил Марк, не мешали, и Аня была им благодарна, ведь они брали на себя часть его внимания, и Аня Найман могла побыть одна, с собой, в себе, закутавшись в собственную медленно текущую жизнь, как в теплый плед холодным вечером. Ей было уютно одной, и покой одиночества наполнял Аню светлой ровной радостью.

Мюрадов пообещал искать следы – дело государственной важности, на контроле у Кремля – и сообщил, что будет нужна ее помощь. Аня Найман не хотела искать следы. Медленно, словно густое, льющееся в большую стеклянную банку молоко ее наполняло, заполняло осознание нового, давно не испытанного чувства: одна. И никому больше ничего не должна – ни благодарности за сказочную судьбу жены самого богатого человека России, ни заботы о дочках, ни обязанности играть в Аню Найман. Она сразу поняла – почувствовала, что Марк не вернется. Она была свободна. Наступило ее время стать собой.

Дочки давно жили собственными жизнями, пролетавшими мимо Ани с непонятной ей быстротой: они росли, занимая в мире свои места, и Аня с радостью их отпустила: летите. Так отпускают воздушный шарик, оттого что ему место в небе, а не на ниточке в сжатом кулаке.

Долгие годы Аня Найман чувствовала себя улиткой, спрятавшейся от мира в раковину. Мир пытался ее выманить, завлекал, зазывал, но Аня знала, что ее жизнь еще не началась: все эти годы она делала вид, что живет, растит дочек, любит мужа и им дорожит, пока настоящая Аня пряталась в перламутровой спирали – глубоко-глубоко.

Аня Найман ошибалась: она была не улитка. Аня Найман была гусеница, спящая в коконе и ждущая своего часа.

Он наступил.

Мюрадов попросил ее не уезжать из Москвы – у следствия были вопросы. Аня согласилась, как обычно соглашалась с окружавшими ее людьми. Вечером она нашла среди множества ненужных бумаг в столе Марка копию паспорта их домработницы и купила на ее имя билет на автобус в областной центр, оттуда можно было добраться рейсовым до ее родного места. Она решила, что начнет новую жизнь там же, где окончила старую: в городке на широкой медленной реке, что текла к северному морю, замерзая на зиму. Летом по реке ходили буксиры, тянувшие длинные плоты из поваленного леса. Больше в их краях ничего полезного не росло.

В высоком сейфе московской квартиры Найманов, занимавшей два верхних этажа дома, среди чужих ей вещей и документов Аня нашла свое свидетельство о рождении и двадцать пачек в банковской упаковке по десять тысяч евро в каждой – двухсотенными банкнотами. Аня не знала, что Марк хранит дома наличные деньги, но не удивилась: он делал много вещей, что были ей непонятны и неинтересны.

Рано утром следующего дня Аня Найман уложила деньги в маленький чемодан вперемежку с бельем и двумя кофтами, надела легкий лондонский плащ и вышла из своей жизни.

Плана не было, был позыв к движению. Москва – центр ее существования до отъезда в Лондон – казалась пропитанной прежним и оттого чужой, и Аня – пчелка, летящая на запах цветочного нектара – оставила Москву за стеклом автобуса, увозившего ее в областной северный город, откуда шли маршруты до ее родины.

Она купила черную дешевую теплую куртку и сшитые в Турции черные джинсы в привокзальном магазине на Щелковском шоссе. У нее не было подходящей обуви – теплой, на толстой подошве, но Аня не волновалась: в маленьком чемодане лежало двести тысяч евро, и она чувствовала себя много богаче, чем в многомиллионном лондонском доме: это были настоящие деньги. Их можно было потрогать. Посчитать. И тратить, как она хотела.

Заплатив, Аня спросила у ленивой худой продавщицы-таджички, может ли она переодеться в примерочной кабинке. Та кивнула. Аня Найман переоделась и поглядела в зеркало. Там – в черном, новом и дешевом – отражалась Аня, но не Аня Найман. Она выглядела моложе и некрасивее. Аня себе понравилась.

Аня походила по вокзалу в ожидании автобуса и купила горячие пончики. Она не ела пончики много лет: никто в их окружении не ел пончики. Ели много всякого – самого удивительного, но не пончики.

Аня съела все пончики из синего бумажного кулька и запила кока-колой. Она оглядела просторный зал вокзала “Северные Ворота” и подумала отдать стоящий у ее ног магазинный пакет со старой дорогой одеждой кому-то из сидящих у вокзальных стен нищих: смогут продать. Или станут носить сами. Но решила этого не делать: ей больше не для кого быть хорошей, а быть хорошей для себя Ане было ни к чему.

Она вышла на улицу, нашла большой зеленый мусорный бак и выбросила туда жизнь Ани Найман.