Текст книги "Боги и лишние. неГероический эпос"

Шоу

В этом месте был переход: здесь закончилось, там началось. Оттого Каверин и боялся переступать порог при каждой встрече. Переступал и надеялся, что все это многолетнее неявье окажется наваждением, мо́роком, привидевшимся ему дурным сном: открыл глаза, и ясный день. Он переступил порог.

Слонимский, как обычно, улыбался – открыто, радостно, искренне, и потому Каверину было еще страшнее. Он подождал, пока Слонимский сдернет улыбку с красивого черноглазого лица, будто оторвет пластырь, и кивнет на отдельно стоящий у столика из матового стекла стул: садиться без приглашения Семен Каверин остерегался. Он помнил, что случилось с Костей Муратовым, ослушавшимся Слонимского много-много лет назад – по глупой мелочи. Слонимский улыбнулся, и к вечеру Муратова не стало. Даже тела не нашли. Так и закопали пустой гроб. Потому лучше поостеречься, перестраховаться, проявить робость. Пусть разрешит сесть на стул, тогда и сядем – на краешек.

Он, впрочем, знал, что робость не спасет: если Слонимский решит по своей причине, что Каверин больше не нужен либо опасен, нет Каверина, и все. Минуты не пройдет.

– Семен Михайлович, Семен Михайлович, что же вы, дорогой, нам не звоните, не пишете, не шлете денежных переводов, – затараторил Слонимский. – Совсем нас забыли, забыли. А мы вас помним. Скучаем. Слезы льем. Ты ведь льешь по Семену Михайловичу слезы? – повернулся он к Ангелине.

– Денно и нощно, – согласилась Ангелина, не отрывая от Каверина миндалевидных янтарных глаз.

Каверин на нее не смотрел: он боялся Ангелину еще больше, чем Слонимского. Были основания.

– Чай? Кофе? – спросил Слонимский. – Алкоголь?

Каверин покачал головой: соглашаться нельзя. С этими нельзя ни есть, ни пить, он давно выучил. Такой этикет.

– Не хотите? А я вот выпью чаю, – потер руки Слонимский. – С бергамотом. С бергамотом отчего-то приятнее, хотя что, по сути, такого в бергамоте? Одно название. Мы ничего, по сути, о бергамоте и не знаем, а вот чай с ним любим. Вот ты, друг мой, – повернулся он к Ангелине, – ты, душа моя, что ты знаешь о бергамоте?

– Гибрид померанца и цитрона. – Ангелина продолжала смотреть на Каверина, словно читая его внутри. – Ветки с длинными острыми колючками. До десяти сантиметров.

– До десяти сантиметров?! – ахнул Слонимский. – Скажите, пожалуйста! Ой, как опасно! Опасный чай с бергамотом, а мы его пьем. Вот вы, Семен Михайлович, знали про колючки? – И не дожидаясь: – Не знали. А она знает! – восхитился Слонимский. – Все знает. Все-все.

Каверин молчал. Он понимал, что это вступление не от болтливости: Слонимский ничего не говорил зря. И зря ничего не делал.

– Все знает, – повторил Слонимский. Пауза – подумать. – И про вас все знает.

Вот оно.

В просторной светлой комнате, входить куда Каверин каждый раз так боялся все эти годы, повисло молчание: прозрачное, звонкое, словно дорогой хрупкий фарфор, который легко бьется на тысячи мелких кусочков. Потом не склеишь.

Лучше начать самому.

– Я, Иннокентий Романович, давно хотел с вами связаться, рассказать об одном интересном деле…

– Что же вам, душа моя, помешало? – Слонимский заулыбался – широко, обаятельно, и от его улыбки Каверина пробрала холодная дрожь ужаса, будто ледяные пауки заползали по всему телу. – Что же вас, Семен Михайлович, остановило? Заняты были чересчур? Семейные неурядицы? Можем ли мы вам чем-то помочь? Как, кстати, прелестная супруга?

“Только не жену, не жену”. Каверин помнил, что они сделали с братом Вени Пирогова. Хотя помнить об этом не хотелось.

– Я, Иннокентий Романович, думал убедиться, собрать полную информацию… – Каверин говорил больше для Ангелины, такое от нее зависело. Но на Ангелину не глядел. – Чтобы зря не тревожить.

Слонимский поднялся из кресла и пошел к большому круглому старой работы столу, на котором ждал серебряный поднос с чайником нежного голубого цвета и двумя такими же чашками: Каверину изначально никто чая наливать и не собирался.

– Потревожьте нас, – попросила Ангелина. – Расскажите нам интересное. Мы с Иннокентием Романовичем крайне любознательны.

Обычно Ангелина говорила мало. А тут спросила. Значит, он пока нужен. Хорошо.

– Дело такое. Мой друг Марк Найман и другие олигархи затеяли выяснить, отчего их не любят… – Он остановился, ожидая, что его прервут, но нет, его внимательно слушали. Слонимский вернулся с двумя чашками пахнущего острыми душистыми длинными – до десяти сантиметров – колючками чая, поставил одну перед Ангелиной и сел в кресло с другой чашкой в руках. Пить не стал. Смотрел на Каверина. Можно продолжать. – Я вам раньше про КВОРУМ рассказывал, – напомнил Семен Михайлович. – Идея их – жить вечно. Стать богами.

– Киборгами, – поправила Ангелина. – Ваши олигархи хотят стать киборгами. Боги не желают жить вечно, они вечно живут.

Каверин кивнул. Он почувствовал – по тому, как Слонимский молчал, как не пил чай, как глядел мимо, что происходящее было для них важным. Что его по-настоящему слушали, и сам он был сейчас важен. Но бояться все равно нужно. Может, еще и больше.

– Киборгами, – согласился Каверин. – Не богами, конечно. Но хотят стать бессмертными, вечно молодыми, здоровыми, подключить себя к интернету, добавки всякие биологические. В общем, стать новой расой. Высшей.

Он посмотрел в окно, зная, что за этим окном никогда не видно настоящее. Окно это – декорация, они же под землей. Не понятно, для чего им окно. С ними все не понятно.

– Так отчего же их не любят? – напомнил Слонимский. – И не любят ли? Казалось бы, благодарный российский народ должен носить олигархов на руках, петь им хвалу…

– Расскажите про Арзуманяна, – перебила Ангелина. – Как он во все это вовлечен.

“Знают, все знают, – еще раз убедился Каверин. – Почему им интересно про Арзуманяна какого-то, а не про олигархов? Олигархи-то важнее”. Он знал, что все равно никогда не поймет логики сидящих перед ним людей. Не людей. Нелюдей.

– Вы и сами все знаете, – польстил Каверин. – Идея – сделать реалити-шоу с олигархами. Вроде как они меняются на одну неделю с простыми работягами и оказываются, скажем, в обычном спальном районе с обычными семьями, решают обычные…

– Это Арзуманяна идея? – перебил Слонимский. – Арзуманяна?

“Откуда они вообще про Арзуманяна знают? Я сам о нем только-только узнал”.

– Арзуманяна, – подтвердил Каверин. Помолчал. Добавил: – Я об Арзуманяне и хотел вам рассказать, но сначала собрать информацию. Интересный человек.

Это был пробный камень: в том ли направлении пойдет разговор и какое будет задание.

Молчание. Пустота. Словно его и не слышали. Думают о своем.

– А что? – Слонимский улыбнулся, но не страшно, а как-то по-другому. По-человечески. – Реалити-шоу. Забавно. Забавно ведь?

“Разрешение спрашивает у Ангелины: ее решение в этот раз”, – понял Каверин. Лучше помолчать, выждать.

– Алан сценарий уже написал? – спросила Ангелина. Она подняла чашку на красивом блюдце к пухлым, будто очерченным лиловым губам, подышала дымящимся чаем, поставила на стеклянный столик. – Вы сценарий получили?

– Получил. И хотел узнать, интересно ли вам будет прочесть, – соврал Каверин. – Хотел вам прислать, но потом решил сначала…

– Достаточно. – Ангелина выпрямилась в кресле. Легко встала – высокая, тонкая, гибкая, опасная – натянутая тетива. – Сегодня же, сейчас же пришлете сценарий. Теперь идите.

Каверин поднялся – отпустили. Нужен. Кивнул. Напомнил себе: в этот раз отпустили.

– Реалити-шо-о-оу, – протянул Слонимский. Он вроде забыл о Каверине. – А что: забавно. Старику бы понравилось. Можем организовать.

Он посмотрел на Ангелину. Она кивнула – можем. Улыбнулась.

– И вам, Семен Михайлович, найдется роль, небольшая, ролишка даже, но найдется, – разговорился Слонимский. – Небольшая, но, знаете ли, важная.

Вот оно. Пиздец.

– Я, Иннокентий Романович, не хочу, чтобы с ними что-то случилось… – Сам не понял, как сказал. Похолодел внутри. Нужно продолжать, раз начал. – Особенно с Марком. Мы же с ним с юности друзья.

Слонимский посмотрел на Каверина как-то по-новому. С интересом, что ли. Затем на Ангелину.

– Наоборот, дражайший Семен Михайлович, наоборот. Будут ваши олигархи жить вечно. Как и хотят. И как живет ваша дочь. О чем вы, надеюсь, друг мой, не забываете.

Каверин не забывал. Все годы помнил. Верно служил.

Время попросить.

– Я бы хотел дочку увидеть… – Голос чуть охрип. – Как обычно.

– Не как обычно, – поправила Ангелина. – Обычно – раз в год. В этом году вы ее уже видели.

Знал, что откажут.

– А что? – потер руки Слонимский. – Почему нет, душа моя? Будем внимательны к просьбам близких нам людей. Ведь Семен Михайлович нам человек близкий. – Слонимский встал, посмотрел Каверину в глаза – словно углем по зрачкам полоснуло: – Почему нет, в конце концов? Привезете олигархов ваших, заодно дочку увидите. Мы же, в конце концов, люди.

Каверин кивнул.

Инспектор

Снег еще лежал кое-где вдоль берега: ошметками, грязными кучками, рваными белыми заплатками на темной земле, но лед давно потаял, и стылая вода – натянутое свинцовое стекло Кежа-озера – заполнила собой мониторы спецчасти рябыми, зернистыми, черно-белыми изображениями с камер у входа в ИК-1.

Старший инспектор Кольцова смотрела на растянувшуюся вдоль шестиметровой стены бывшего монастыря Обитель Смирения цепь бойцов спецназа МВД. Они высадились на остров затемно, теперь же – в девятом часу утра – белесый свет северного майского утра залил мир марлевой матовостью, которую хотелось стряхнуть, сорвать, соскрести, как пленку с детской переводной картинки, чтобы увидеть то цветное и настоящее, что за ней прячется.

Спецназ решал тактическую задачу по захвату Единички: Кольцова вчера ночью заперла территорию тюрьмы из командного поста оперчасти, оставив на вышках бесполезную вооруженную охрану, которая не могла войти в здание колонии из пустого тюремного двора. Тюрьму было не взять. Если, конечно, не бомбить с воздуха, но Довгалев заверил ее, что на это руководство ФСИН не решится: бомбовый удар мог закончиться уничтожением взятых заключенными заложников, включая районного прокурора и начколонии. За такое не наградят.

Единственная остававшаяся спецназу тактика – переговоры и осада, попытка уморить мятежную колонию голодом и тоской напряженности. Но зэка, осужденные на пожизненное заключение и проведшие годы, а часто и десятилетия, в маленьких тесных клетках-камерах, умели ждать. Ожиданием их не возьмешь.

Тюрьма была абсолютно автономна – с четырьмя армейскими генераторами и запасом горючего, со своей, поступающей из озера, водой и с провизией на месяц вперед. Дольше месяца Довгалев держаться не планировал: поживем свободно в тюрьме, а там или сдадимся – хуже не будет, или “создадим оперативную ситуацию для выхода из окружения”. Он так и писал Кольцовой: “оперативная ситуация для выхода из окружения”. Ее завораживал этот профессиональный военный жаргон, и вечерами, одна в натопленной до жара избе, она перечитывала его письма, замирая от предчувствия придуманного ею бунта, предчувствия побега из плена, который она решилась ему подарить. Анастасия Кольцова – Аня Найман из плена вырвалась, и другим наступила пора. Не век же сидеть взаперти, лучше смерть.

Захват тюрьмы прошел гладко, как Довгалев и спланировал, – во время первомайского концерта.

Кольцова вошла на Первый пост, сменив дежурившую младшего инспектора Турищеву, отправившуюся слушать арестантские песни, и выключила камеры слежения, которые дублировались на постах охраны. Тюрьма ослепла.

Обычно Первый и Контрольно-пропускной посты разделены, но в ИК-1 – из-за размера колонии – Первый и КПП были одно и то же. Здесь находились глаза тюрьмы: сюда все видеокамеры подавали изображения, сюда приходили сведения со всех датчиков и сюда приходила вся информация о “сработках”: где и какая калитка открылась. Тусклые немые мониторы Первого поста транслировали жизнь тюрьмы с видеокамер, покрывавших периметр, не оставляя мертвых зон.

Теперь же тюрьму видела только она – на Первом посту спецчасти. За кулисами перед выходом на сцену шестеро участников группы “Монастырь” открыли футляры музыкальных инструментов и достали пронесенные Кольцовой в тюрьму короткоствольные АК-74М и пистолеты “Грач” – по комплекту на каждого. С газовыми баллончиками и резиновыми дубинками, положенными охране для использования внутри тюрьмы, сопротивляться вооруженным зэка бесполезно. Охрана быстро сдалась, и – по приказу возглавившего бунт Довгалева – была разведена и заперта по камерам.

Отца Игнатия – из уважения к вере – оставили сидеть в зале, приковав к батарее наручниками. “Хозяина”, “кума” – начальника по режиму, и приехавшего на концерт районного прокурора Серова заперли вместе как самых ценных заложников, когда придет время торговаться.

Кольцова следила за происходящим из мониторной: рябоватое движение одних людей, конвоировавших других, словно ничего не поменялось. Только поменялось – кто кого теперь вел по коридорам с заломленными за спины руками.

Довгалев выбрал, чьи камеры открыть и кого из зэка выпустить, а кого оставить запертыми: Кольцова последние три месяца пересылала ему в письмах информацию из дел заключенных. Первым он освободил чеченского боевика Хубиева – тот был лишен права посещения концерта за нарушение режима – и объяснил ему ситуацию, поручив развод скованной наручниками охраны по камерам.

Оружие Хубиеву Довгалев сразу не дал.

– Валид, – сказал Довгалев, – все заложники должны остаться целы. Они наш обменный резерв. Ясно?

Хубиев молчал: то ли не был согласен, то ли не хотел разговаривать. Он Довгалева знал давно, хоть никогда и не видел: воевали друг против друга в обе чеченские.

– Валид, – сказал Довгалев, – я тебя не услышал.

– Никто не будет с нами меняться. – Хубиев пожевал губы. – На что им меняться? Отпустить не отпустят.

Довгалев подождал. Пусть выскажется. Он свое решение уже принял. Давно.

– Мы периметр с шестью автоматами не удержим, – пояснил Хубиев.

Он знал про войну, за столько лет в горах выучил. Но не знал про доступ Кольцовой в караульную часть, где хранилось оружие. Не знал он и про Кольцову: ее участие в бунте Довгалев хранил в тайне.

Довгалев не собирался посвящать Хубиева в свой тактический план обороны. И выхода из оцепления на новый стратегический рубеж.

– Братва… – Коваленко, бандит из Сызрани, весь в прыщах от больной печени. – Я по ходу не догоняю: хуйли нам их по “хатам” держать – харчить же придется. Или так бросим, без харчей? А вода? Думать надо.

– Думаю здесь я, – отрезал Довгалев. – Остальные выполняют приказы старшего по званию.

– Братва, – Коваленко разулыбался беззубым ртом, – я по ходу приказы не выполняю. Я на приказы хуй кладу. У нас же по ходу воровская вольница. Здесь тебе, сапог, не армия, а зона! Приказы здесь не катят. Братва…

Довгалев выстрелил Коваленко в живот и сразу в голову – контрольный. Хубиев вздрогнул, посмотрел на съехавшего по стене, усевшегося на цементный пол Коваленко – словно устал. Все молчали.

– Валид, – сказал Довгалев, не убирая пока пистолет, – я тебя не услышал.

Старший лейтенант Михаил Колобов хотел спать: подняли в ночь по тревоге, ознакомили с экстренной ситуацией в ИК-1, зачитали приказ и послали усмирять бунт. Он промерз на катере, который мотало от сильного бокового ветра и от собственного быстрого нервного хода, и Колобов, сидя на корме, плевал в темную, тяжелую, летящую навстречу катеру воду, потому что в горле стояла сухость от сна. Он хотел курить, но не стал: обещал Варе, что больше не будет, и свои обещания старший лейтенант спецназа МВД Колобов выполнял. Курить хотелось.

К утру, еще затемно, ветер стих, будто сдул себя сам, уйдя за набухающие весной синие от озерного тумана деревья. Батальон закрепился на позиции перед мостками, тянущимися на соседний остров Поклонный, и капитан Куршин – командующий операцией, приказал Колобову обойти колонию с фланга: отрезать мятежникам путь в лес через заднюю стену.

Колобов не понимал смысла приказа: зачем зэка побегут в лес? Это ж остров – часть суши, окруженная водой, и нужны плавсредства добраться до большой земли, а единственный сухопутный путь эвакуации – мост – контролируется спецназом. Внутри тюрьмы у мятежников тактическое преимущество по удержанию объекта и контроль над переговорным процессом – заложники. Ну чего им бежать неведомо куда, ослабляя свою стратегическую позицию? Старший лейтенант Колобов не понимал смысла приказа, но приказы не обсуждаются – приказы выполняются.

Взяв под командование четвертый взвод, Колобов повел бойцов в мокрый лес. Он решил укрепиться в пятидесяти метрах от стены, сохранив глубину сектора обстрела сквозь редкие стволы деревьев. У него был приказ открыть огонь на поражение по ситуации, и эту ситуацию старший лейтенант Колобов не хотел упустить.

В лесу пахло преющей сыростью: в неглубоком, еще заполненном снегом распадке, рос тальник.

Бойцы растянулись по краю оврага, обозначив огневой рубеж. Они не таились: не было приказа таиться. Колобов разрешил курить, и с тоской, с першением в горле старался не смотреть на курящих. Дым – едкий от дешевого курева – плыл, как назло, в его сторону, и Колобов принялся думать о Варе. Как любит ее, как благодарен ей за ласку, за заботу о его невнятной, неуютной походной жизни, как ревнует ее к мужу, от которого Варя обещает уйти, а все никак не уйдет. Но мысли эти съедал заполнивший морозный воздух табачный дым, в котором растворялись и Варя, и любовь, и ревность.

Тут Колобов увидел медведя.

Медведь стоял за оврагом, сливаясь с лесом облезшей за́ зиму бурой шкурой, и поначалу Колобов решил, что смотрит на упавшее дерево, которое раньше не заметил. Дерево шевельнулось и стало тощим медведем. Медведь переминался с лапы на лапу, будто подтанцовывая под слышимый лишь ему ритм леса, и глядел Колобову в глаза.

Колобов оценил оперативную ситуацию: медведь не представлял тактической опасности, но создавал помеху при выполнении приказа по оцеплению объекта. Он хотел доложить Куршину о медведе по рации, но решил, что не стоит. Нужно просто спугнуть.

– Хайретдинов, – негромко сказал Колобов сидящему перед ним старшине третьего взвода, – резко не оглядывайся.

– Есть не оглядываться, товарищ старший лейтенант, – отрапортовал Хайретдинов и оглянулся. – Медведь, товарищ старший лейтенант.

– Бойцов не пугай, – приказал Колобов.

– Есть не пу…

– Отставить.

Хайретдинов кивнул. Он смотрел на медведя. Другие бойцы тоже обернулись и повскакали с мест, подняв автоматы на взвод. Колобов надеялся, что одно это прогонит медведя, но тот не двигался, как не двигался вокруг них притихший лес. Только мерзлые ветки чуть потрескивали, будто оттаивали у печи. Остров Смирный замер, и легкое сырое молчание наполнило мир.

Взошло бледное солнце и тут же спряталось за облака, словно не хотело ни видеть, ни согревать эту холодную северную землю. Было так тихо, что Колобов слышал свою тоску. Он шагнул в сторону оврага и махнул рукой.

– Пошел! – громко сказал Колобов. – Давай! Пошел!

Медведь чуть подался вперед и глухо зарычал. Колобов поднял с земли тяжелую ветку и кинул в медведя. Ветка неслышно упала в овраг, утонув в заполнившей его прелой сгнившей листве. Медведь посмотрел, куда упала ветка, затем на Колобова, мотнул тяжелой круглой головой и вдруг прыгнул вниз, словно пес за брошенной в воду палкой. Будто и не было.

Бойцы смотрели на Колобова, ожидая приказа. А что здесь прикажешь?

– Отставить, – приказал Колобов, хоть и сам не знал, что отставить.

Он подошел к краю оврага и увидел быстро, прыжками бегущего по дну медведя. Затем медведь выбрался на их сторону неглубокого провала в земле и двинулся меж деревьев в направлении командного пункта основной позиции спецназа у мостков.

Колобов взялся за рацию.

Хотелось курить.

План бунта сложился у Довгалева в деталях за почти год переписки со старшим инспектором спецчасти Анастасией Кольцовой. План бунта сложился, пока он недвижно сидел в камере на плохо покрашенном, прикрученном к полу табурете, просматривая – в тысячный раз – присланную ею схему тюрьмы, видную лишь ему, сразу уничтоженную, но запомненную навечно.

План бунта сложился, пока Довгалев шил брезентовые рукавицы и черные зэковские бушлаты в тюремной мастерской, зарабатывая положительную характеристику от “кума”.

План бунта сложился, пока Довгалев, записавшись в музыкальную группу “Монастырь”, играл на бас-гитаре, вспоминая выученные в давней юности и забытые за войной аккорды.

План бунта не отличался от множества спланированных им военных операций, и майор Гвардейской особой десантно-штурмовой бригады специального назначения Игорь Владимирович Довгалев радовался хорошо знакомому процессу решения тактических задач: захват объекта, оборона и удержание, прорыв оцепления и выход на новый стратегический рубеж. Он оценивал позицию и линию возможной атаки со стороны спецназа, глубину отступления и закрепления на новых позициях внутри тюрьмы, огневой контроль над хоздвором, и эти почти позабытые за тринадцать лет заключения заботы наполняли Довгалева радостью знакомого уклада – война. Никакой другой жизни со времен пришедшейся на его молодость Первой чеченской Довгалев не знал.

Его тревожил личный состав: заключенные. С одной стороны, у них была мотивация – нечего терять. С другой – Довгалев внимательно знакомился с краткими характеристиками каждого, выписанными неровным почерком Кольцовой из личных дел, и понимал, что только семьдесят восемь из них прошли срочную службу, и то давно, а единственный, кто по-настоящему умел воевать, был его старый враг Валид Хубиев.

Хубиев – чеченский полевой командир, на него, и только на него, Довгалев мог рассчитывать в условиях ведения боевой операции. Но рассчитывать на Хубиева он не хотел: опасно. И не собирался знакомить его со своим планом.

Еще больше, чем Хубиев, его тревожила Кольцова: зачем, для чего затеяла безумное, безнадежное дело? И зачем нужен ей он? Довгалев смотрел на Анастасию Кольцову, сидящую перед ним у мониторов, и понимал, что вряд ли ею движет женская страсть: Кольцова – красавица, с тяжелой русой косой вокруг головы, с яркими васильковыми глазами, еще молодая – тридцати с небольшим, гордая, с уверенным взглядом, смотрела на него, не выдавая себя ничем. Довгалев плохо понимал женщин, но был уверен, что распознал бы любовь. Да и как можно любить кого не знаешь? И что в нем любить? Пожилой нищий офицер – без ничего в мире, только и есть, что пожизненный срок за спиной. Видный жених. За таким любая пойдет.

Он видел Кольцову впервые, раньше только почерк. И впервые слышал чуть хриплый вибрирующий звук ее голоса, отзывавшийся у него внутри странной ответной вибрацией, будто его настроили на ее волну. Довгалев мотнул головой, скинув плен воображения. Нельзя. Война.

– Я караульную часть, где оружие хранится, заперла, как вы просили. – Кольцова смотрела ровно, не отводя синих глаз. – Слежение поддерживается только на обозначенных вами мониторах.

– Хорошо, – одобрил Довгалев. – Продолжайте поддерживать слежение, с заключенными не контактировать, мониторную никому не открывать, только мне – по предварительному сигналу. – Довгалев не выдержал, первый отвел взгляд. Он хотел сказать что-то еще, но не мог придумать что. Помолчал. – Пропуск от караульной. – Довгалев протянул широкую жесткую ладонь, исполосованную линиями любви и жизни. Кольцовой на этих линиях не предполагалось.

Она положила в его ладонь пластиковую карточку пропуска.

“Какой, на хуй, медведь? – дивился капитан Куршин. – Откуда? Зачем медведь?”

Он приказал бойцам не стрелять, когда медведь, как и предупредил по рации Колобов, вышел на его позицию. Медведь встал перед воротами колонии, словно пришел навестить содержавшихся там зэка. Или на работу.

Старшина Романчук, стоявший рядом, посмотрел на Куршина, проверяя, знает ли тот, что делать. Куршин не знал.

– Экология совсем охуела, – сказал Куршин, чтобы что-то сказать. – Медведей развели!

Романчук не ответил. Приказа не было, рапортовать не велели – чего отвечать. Романчук знал, что может завалить медведя двумя очередями, но вызываться не стал. К чему? Прикажут – завалим.

Куршин оценил позицию: медведь стоял перед воротами в ИК-1, блокируя путь к захвату объекта, если дойдет до взятия тюрьмы штурмом.

Куршин установил связь с часовыми на вышках, и те согласились в случае необходимости спуститься во двор и открыть ворота вручную. Он не спешил двигать бойцов к стенам здания тюрьмы: хотел сохранить глубину маневра.

Часовые сообщили, что зэка во двор не выходят, значит, и спецназу там делать нечего. Куршин собирался вначале инициировать контакт с мятежниками, выслушать требования, понять положение и местонахождение заложников, но телефонные звонки в кабинет начколонии и режимную часть остались без ответа. Он обозначил для себя 13.00 как время продвижения на новый тактический рубеж – внутрь хоздвора. Изменить это ничего особенно не изменит. Взять тюрьму штурмом он не спешил, ожидая распоряжений начальства. Кроме того, Куршин решил, что первыми во двор спустятся не его бойцы, а часовые с вышек: если зэка их атакуют, он во двор не полезет. Главное же, за часовых Куршин не отвечает – не его личный состав.

Куршину нравился составленный им тактический план. Но теперь в этот план вмешался исхудавший за зиму медведь с прилипшими к бурой, словно выщипанной местами шкуре, иголками с елей, сквозь которые он вышел на командную позицию спецназа. Эти прилипшие к шкуре иголки отчего-то тревожили, томили Куршина, словно в них пряталось нечто, пропущенное им то ли в оперативной ситуации, то ли в само́й его жизни. Он не мог понять, отчего иголки так важны, но знал, что важны. Не понял и мотнул головой, отгоняя от себя неизвестное. С известным бы разобраться.

Довгалев повернулся, но выйти не успел. Старший инспектор спецчасти Кольцова как-то слишком громко вдохнула.

И вдруг – по-детски – ойкнула:

– Медведь!

Она показывала на мониторы, отражающие изображение камер у входа в колонию. Довгалев посмотрел и никакого медведя не увидел: Кежа-озеро, цепь бойцов спецназа, молодой капитан – старший по званию, все это рябило черными точками на мониторах. Но какой медведь?

Довгалев посмотрел на Кольцову.

– Вот, Игорь Владимирович. – Она указала на монитор в левом углу. – У ворот.

Медведь стоял у ворот, словно просился войти. Довгалев моргнул. Он сидел взаперти внутри выкрашенных в скучное бледно-голубое стен так долго, что забыл про мир за стенами тюрьмы. Там рос лес и жили медведи. Север же.

У Довгалева запищала рация.

Он включил ее на прием:

– Первый.

– Первый, Семененко это! Я медведя вижу с крыши! У входа, блять!

“Мудак, – разозлился Довгалев. – Запеленгуют же. Сразу обнаружил и расположение своего поста, и себя идентифицировал. Объяснял ведь: только позывными, и меняя частоту после каждой связи”.

Семененко служил в армии, затем в тамбовской бригаде исполнителем. Стало быть, должен знать дисциплину. Потому Довгалев положил его на крышу – держать на прицеле молодого капитана: если спецназ пойдет на штурм, без командира атака остановится. И вообще крыша – преимущественная позиция для наблюдения за неприятелем и отражения атаки.

– Гагарин, это Первый. – Соблюдая позывные, Довгалев сдвинул кнопку рации на передачу. – Приказываю поддерживать установленный порядок ведения радиосвязи. Медведя вижу. Отбой.

Он понимал, что разговор с Семененко слышат другие посты, установленные им внутри тюрьмы и контролирующие хоздвор: двое с флангов в мастерских и кухне, один у окна режимной части. И не ошибся.

– Командир, может, пустим медведя? Раз в тюрьму просится. – Голос в рации. Кто это? С какого поста? Сказано же: соблюдать установленный режим…

– Наш браток, из тайги пожаловал. – Сиплый хрип. Лукин, на втором этаже в режимной части. – Мишаня в законе, хозяин тайги.

– Братва, ебать мой хуй… Миша точняк на “смотрящего” метит!

Смех в рации. Со всех постов. Весело им. Сохранить контроль над ситуацией. И свой авторитет командующего.

С таким личным составом дисциплину не поддержишь. Не выстроишь линию обороны. Довгалев еще раз мысленно похвалил себя за правильно принятое решение при составлении плана захвата тюрьмы: им нужен бунт, а ему будущее. Дороги разошлись.

Довгалев отвел взгляд от монитора, на котором перед воротами топтался медведь. И наткнулся на васильковые глаза Кольцовой. Она ожидала от него решения. Какой он человек. Не ошиблась ли в нем.

Сперва – контроль над ситуацией. Напомнить, кто решает.

– Всем постам – Первый. Медведя пустим, обменяем на одного из заложников. Медведи удачу приносят. Радиосвязь – по необходимости. Отбой.

Про обмен Довгалев сказал для слушающего их капитана спецназа: они же наверняка частоту мониторят. Теперь ход за ними. Довгалев не мог заставить себя думать о бойцах в форме как о врагах. Хотя – в ситуации боевых действий – уничтожил бы всех до одного. Ситуации такой он пока не видел.

Довгалев жалел молодого капитана: его чины послали на серьезную операцию – подавить бунт самых опасных, самых отвязных в России заключенных, захвативших контроль над колонией-крепостью, – послали, потому что не верили в успешный исход. А самим подставляться не хотелось. Провалит, понесет большие потери, капитан за это и ответит. Если вдруг получится подавить бунт без большой крови среди заложников, победу отберут и припишут руководство операцией себе. Довгалев на это в армии насмотрелся за годы службы. Оттого и никогда не жалел о своем решении наказать чинов после предательства командованием его бойцов под Цантороем. Предатели только такого и заслуживают. Хотя солдат не вернешь.

Куршин опять прослушал разговор заключенных: его и запеленговали, и записали. Ясно, что командует человек с военным опытом. Он еще раз посмотрел на список содержащихся в ИК-1 заключенных, но и так было понятно – Довгалев. Против Довгалева без указаний начальства Куршин воевать не собирался: хорошо не закончится.

Он кивнул связисту, державшему перед ним большую квадратную коробку полевого армейского телефона ТА-88:

– Со штабом полка соедини. – Подумал: – Прямо с Никишиным.