Текст книги "Самый лучший комсомолец. Том 4"

Глава 25

Стоя у раковины в ванной (у нас их две), я чистил зубы и слушал доносящиеся из узенькой, у потолка (чтобы никто ни за кем не подглядывал) форточки доносящиеся со стороны сада (там у нас сосновый лес нетронутый, красиво) «домашние» звуки – мама с бабушкой выгуливают малышню. Помимо них присутствуют дядя Андрей и беременная Виктория Викторовна – в гости пришли. Время уже к обеду – вчера ночные съемки были, позволил себе поспать подольше.

– Андрей, подай кружку, – попросила учительница.

– Ща, – буркнул он.

– Могла бы и сама взять, – это Эмма Карловна.

– Тяжко мне, тошнит, – жалобно ответила Виктория Викторовна.

– Это пройдет скоро, – утешила ее добрая мама.

– Нет, Андрей, не в такой кружке – она красная, примета плохая, к выкидышу, – снова учительница, тоном «каноничная хозяйка подкаблучника».

– И этот человек учит детей материализму, – пробурчал я.

Ненавижу «бытовуху», верный способ испортить настроение.

– Сейчас, – буркнул бедолага-игроман.

– Он тебе что, прислуга? – Эмма Карловна, тоном «хочу поскандалить».

– Да мне не трудно, – дядя Андрей, тоном «нафиг мне эти скандалы».

Пауза.

– Нет, не из колонки, из колодца, – снова Виктория Викторовна.

Звук брошенной о дерево кружки, стук калитки, учительницино жалобное:

– Андрей, ты куда?!

Полоскание рта скрыло детали последовавшего скандала, но суть и так ясна – старательно выстроенная экосистема, где мне так хорошо и комфортно, начала трещать по швам. И виноват в этом исключительно «семейный урод» в виде дяди Андрея. Лучший способ сохранить душевный покой – вместе с любимой Вилочкой свалить жить в служебную «двушечку» в административном кластере. Но мама сильно расстроится – она же не слепая, сразу все поймет. С другой стороны – разве я не заслужил хорошую «погоду в доме»? Судоплатовское семя сильно, а у Эммы Карловны ублюдочный характер. Просто охренеть как быстро человеческая особь забывает о плохом и принимает статус как должное. Но тоже понять можно – это не мама, благодаря которой Судоплатовы вернули положение в обществе, а левая тетка, которая «пришла на все готовенькое». Настроение полетело в помойку.

– Готова? – выбравшись в оклеенный импортными обоями и застеленный паркетом коридор (вокруг меня одни буржуи), спросил я вышедшую из соседней ванной, уже одетую в летнее платье в цветочек и собравшую волосы в «конский хвост» Виталину.

– Готова, – подтвердила она.

По пути заглянул в свой кабинет – стол, пара стульев, диванчик, печатная машинка, шкафы с книжками и сувенирными подарками, отдельный телефон и гитара. На полу кооперативный ковер – овечки множатся, дают шерсть, и ткацкая фабрика наконец-то вышла на рабочие мощности, пополняя совхозную казну и слегка удовлетворяя потребности Советских граждан в шерстяной продукции. Ближе к зиме начнем валенки валять – на них спрос всегда есть. Фортепиано в кабинете мне нафиг не нужно – полный комплект инструментов есть на студии в ДК. Отдельная радость – портреты Ленина и Сталина. Чтобы равняться на лучших!

Далее пошли в столовую, красующуюся каменным столом и стульями стиля «барокко» – тоже не моя идея, но меня в собственном доме почему-то уже давненько не спрашивают, всем рулит «матриарх» – и позавтракали выданными поварихой Екатериной Павловной остатками завтрака. Разогретое, но неизменно вкусное! Поблагодарив тетеньку, вышли на веранду – тут у нас диванчики и стол, дед Паша порой с гостями в шахматы играет, любуясь сосенками и клумбой с цветами за окном. «Релакса» добавляет проигрыватель производства ГДР – классику слушают, интеллигенты долбаные.

Вышли на крылечко как раз вовремя, чтобы увидеть как в калитку выбегает плачущая учительница литературы. Вид у Эммы Карловны довольный – победила! На мамином лице – смущение, с которым борется «а я-то что сделаю?». И ведь так и есть – ничего она не сделает, потому что во-первых ей это нафиг не надо, а во-вторых ее текущая жизнь устраивает на 400 %, а Виктория Викторовна не настолько важная птица, чтобы нарушать гармонию. Словом – ситуация угнетает одного меня.

– Доброе утро, – подошли к восседающим в беседке у самовара дамам.

Деточки – в детских стульчиках. Аленка – в расположенной рядом с беседкой песочнице, куличики при помощи няни лепит.

Получив ответное приветствие, чмокнул в щеки маму и братьев с сестренкой.

– Мы на работу.

– Бегите, – с улыбкой благословила на трудовые подвиги родительница. – Покушали?

– Покушали, – подтвердил я и пошел открывать ворота, а Вилочка – выгонять из гаража «Запорожец».

Открыв створки, проводил взглядом кортеж из парочки грузовиков с «будками», «членовоза» и трио машин охраны. «Членовоз» и пара «охранных», увидев меня, остановились, и из первого вылезли Екатерина Алексеевна и одетая в сарафан с ромашками дама примерно маминого возраста – под тридцатник.

Посторонившись, пропустил «Запорожец», виновато улыбнулся:

– Сейчас, только ворота закрою!

Закрыл ворота и выбежал через калитку.

Нет, само собой, можно так не напрягаться, оставив процесс открытия и закрытия парочке всегда присутствующих на территории дома «охранных дядей», но мне самому нравится.

– Здравствуйте! – поздоровался к подошедшим дамам, которые уже успели обменяться приветствиями с Виталиной. – Извините, не бросать же настежь!

– Это правильно, бросать на полпути нельзя! – с улыбкой одобрила Фурцева. – Знакомься, Сережа – это дочка моя, Света.

– Очень приятно, – поцеловал Светлане ручку. – Достроили? – кивнул на въезжающий в ворота Фурцевской дачи (поменьше нашего дома, но ей там и не жить, дача же) транспорт.

– Достроили, заселяемся, – подтвердила она. – Вечером новоселье, мама с бабушкой дома?

– Дома, – подтвердил я. – Чаи гоняют.

– Пойдем пригласим, – решила Екатерина Алексеевна, направившись к калитке. – И вы тоже обязательно приходите, – не дала возможности слиться с нафиг не нужного мероприятия.

– Обязательно придем, – пообещал я.

Временно попрощавшись, погрузились в «Запорожец» и поехали в административный кластер.

– Чем больше вокруг старших родственников и важных шишек, тем больше времени и нервов приходится тратить на бесполезную хрень, – жаловался я по пути. – Сейчас у этой новоселье, потом – у товарища Цвигуна, вчера вот Щелоков звонил, тоже участочек да кирпича по себестоимости просит. Тоже придется на новоселье погулять. Пофигу, спишем на форс-мажоры и стихийное бедствие – в графике съемок под это дело несколько часов заложено.

– Екатерина Алексеевна очень хорошо к тебе относится, Сережа, – мягко успокоила меня Виталина.

– Разнылся ребенок в строгом соответствии с гормональной перестройкой организма, – вздохнул я. – Извини. Вот для этого и огораживаюсь от всех по-максимуму: чтобы как можно меньше подбивающих на негативные реакции раздражителей было. Все, рабочий режим активирован!

Заседания «клуба зависимых» проходят на базе ДК, в одной из трех комнат для совещаний – здесь у нас несколько составленных столов в окружении стульев. «Пациенты» уже на месте: Алексей, сын ГДРовского куратора, который у нас в совхозе подтянул успеваемость до «четверочек», обзавелся шефством ребят-отличников и был принудительно записан в туристический и радиотехнический кружки; трио падших комсомольцев – Василий, Семен и Жанна. Все трое – на грани вылета за разврат и пьянство, и моя «терапия» стала условием сохранения значков. Колхозники: Матвей, Игорь, Юрий, Степан – алкаши, трудятся на стройках и очень боятся «секретного укола», которым им пригрозили жены. Приглашенные гости – Виктор Сергеевич, отец Виктории Викторовны, доктор наук, его коллега Анастасия Ивановна и парочка их аспирантов мужского пола. Конспектировать будут – вот насколько я крутой.

– А где мой дражайший родственник? – поздоровавшись, спросил я присутствующих.

Они, ясен пень, не знали.

– Ждем три минуты и ставим прогул, – решил я. – Хорошая погода сегодня, да?

– Ребята на озеро пошли, – вздохнул малолетний алкоголик Леша.

– Догонишь, – отмахнулся от скрытой претензии я.

– Опять мозги нам промывать будешь? – буркнула Жанна.

– Если для тебя научно достоверная информация на стыке биологии и психологии приравнивается к «промывке мозгов», тогда да, – подтвердил я.

– Я вчера сорвался, литр пива выпил, – покаялся колхозник Матвей. – Но до этого две недели ни капельки!

– И как ощущения? – поинтересовался я.

– Перед женой стыдно, – повесил он голову. – И все как ты и говорил – будто и завязки не было, те же ощущения.

– Зависимый человек продолжает употребление с того же места, где остановился невзирая на длину ремиссии, – напомнил я одно из основных правил. – И я очень рад, товарищ Матвей, что ты это осознал. Теперь осталось крепко-накрепко зарубить на носу и завязать насовсем, – достал из сейфа папочку. – Но твой прогресс, сам понимаешь, этим обнуляется – снова десять занятий посетить придется.

– Понимаю, – вздохнул он.

В дверь раздался робкий стук.

– Да!

Вошел дядя Андрей:

– Опоздал, – без малейшего сожаления буркнул он.

– Нормально, – успокоил его я. – Проходи, присаживайся.

Он присел.

– Погода хорошая, поэтому ни вам, ни мне долго сидеть тут не хочется, – я подошел к доске, вооружился мелом. – Поэтому сегодня писать и делать упражнения не будем, а просто поговорим. Тема – «негативные последствия зависимости», – вывел название. – Начинаем как обычно – по часой стрелке. Жанна, прошу тебя.

– Да какие «последствия»? – хриплым от курения и склонности к истерикам (и это в двадцать два года!) голосом спросила она, сложила ногу на ногу, откинулась на стуле, почесала в каштановых «химических» кудрях и сложила руки на груди полуторного размера.

Но так-то симпатичная.

– Мне не мешает – ну бухаю, ну и что?

– Так не работает, – вздохнул я. – На вводной лекции я рассказывал в чем разница между склонными к зависимости людьми и всеми остальными. Это жутко несправедливо, однако – факт, и нам с ним жить.

– Ниче не могу вспомнить, – с вызовом ответила она, посмотрев на ноготочки.

– Человеческая память избирательна – старается помнить хорошее и запихивать подальше плохое, – сел на стул и я, сложив руки на столе в замок. – У зависимых это выражается ярче – эпизоды скажем так, «веселого» употребления отпечатываются как следует, провоцируя желание их повторить. Эпизоды употребления постыдные и негативные – напротив, лимбической системой игнорируются в формате «ну было и было, пофигу». Цель сегодняшней беседы – вывести негативные воспоминания на первый план, в противовес провоцирующим тягу к употреблению позитивным. Тебе твое комсомольство нужно?

– Мне-то на него плевать, но батя… – поморщилась.

– Батя – это тоже якорь. Тебе здесь не нравится, равно как и всем нам, но если каждый хоть немножко постарается, время пролетит быстрее, и мы пойдем заниматься реально интересными делами.

– Накатим! – гоготнул колхозник Игорь и испуганно зажал себе рот.

– Это была грустная шутка, но мы не обижаемся, товарищ Игорь, – простил его я.

Молодец мужик – с самого начала терапии держится и на занятиях старается.

– Ладно, – вздохнула Жанна и с вызовом выкатила воспоминание. – Я однажды по пьяни с тремя мужиками за вечер переспала. Но мне понравилось!

– «Беспорядочные половые связи», – вывел я на доске первый пункт. – Они приводят к заболеваниям передающимся половым путем, кризису самооценки, зависимости от дальнейших беспорядочных половых связей и нежелательным беременностям. Еще?

– А еще мне приходится ходить сюда и слушать нотации на комсомольских собраниях! – раздраженно фыркнула она.

– Это у нас проходит по категории «проблемы с Системой». В данном случае – системой социалистической. Систему человек победить не может – можно обижаться на нее сколько угодно, но ей плевать. Так всегда было, так всегда будет – именно поэтому люди умеют приспосабливаться к окружающей реальности. Не хочешь проблем? Не бухай, честно работай, и Родина тебе улыбнется. Дальше.

– Я по пьяни трактор утопил, – покаялся Матвей.

– Проходит по категории «Материальные потери», – добавил я пункт. – Зависимый человек очень быстро деградирует до уровня раба собственной лимбической системы. Покупая психоактивные вещества – в нашем случае алкоголь – человек подрывает благосостояние своей семьи. Каждая выпитая тобой бутылка самогонки – это недополученные детьми сладости и игрушки. Все? Тогда дальше.

– Я дрова пьяный рубил, – поведал Степан, снял галошу и носок, показав отсутствие мизинца и безымянного пальцев на левой ноге. – Отхватил вот.

– Категория «Физиологические проблемы», – вывел я. – Сюда же добавляем неизбежную деградацию внутренних органов от употребления. Это сопровождается болью, слабостью и приступами жалости к самому себе – все вышеперечисленное в свою очередь провоцирует желание «подлечиться» привычным способом, создавая замкнутый круг. Наша цель – в ходе терапии этот круг прервать. Зависимость вылечить нельзя, но можно научиться с ней жить нормальной жизнью. Главное – помнить о том, что завязывать нужно окончательно и бесповоротно. Все? Дальше.

– Я не знаю, у меня никаких проблем нет, – буркнул малолетний алкаш-Алексей.

– Ошибка, – вздохнул я. – Как минимум ты здесь, значит имеешь проблемы с Системой. Давай постараемся вспомнить что-нибудь еще, иначе я влеплю тебе прогул за отсутствие стараний, и тебе придется ходить сюда на неделю дольше. Оно тебе надо?

– Однажды я наблевал на родительскую кровать, – буркнул он.

– Подходит для категории «Семейные проблемы», – добавил еще пункт на доску. – У зависимых людей они всегда возникают, и избежать их проще простого – перестать употреблять совсем.

– А у меня вопрос есть, – вместо того чтобы делиться воспоминаниями, заявил комсомолец Василий.

– Задавай, – разрешил я.

– Я вот волю тренирую – хожу по вино-водочным отделам, на бутылки смотрю. И даже не тянет!

– Вопрос-то в чем?

– Ну… – он замялся. – Так можно или нет?

– Так нельзя, – расстроил его я. – Зависимый человек склонен к самообману – твоя «тренировка воли» однажды спрогрессирует до покупки, например, бутылки портвейна – с твердым намерением ни в коем случае ее не пить. Бутылку ты принесешь в родную комнату общаги и станешь на нее смотреть, «тренируя волю» еще сильнее. Осознав, какой ты стойкий молодец, ты бутылку откроешь и нальешь портвейн в стакан – с твердым намерением вылить содержимое в унитаз, показывая себе какой ты мужик с твердым аки чугуний характером. Но тут лимбическая система начнет тебе нашептывать: «жалко выливать-то – деньги уплочены. И вообще, я вон какой молодец – столько времени держался, значит ничего страшного не случится, если я выпью стаканчик». И ты его неизбежно выпьешь. Следом сам не заметишь, как бутылочка опустеет. А ведь ты только сегодня себе расслабиться разрешил, как сильный самодостаточный мужчина с крепкой силой воли. Но за окном еще светло, а бутылка кончилась. Непорядок! И ты побежишь в магазин за добавкой. С утра, очнувшись в окружении пустых бутылок, ты захочешь «подлечиться», чтобы встретить новую, трезвую жизнь в полный рост. Пройдет неделя, другая, и комсомольский значок снова окажется под угрозой. Но я на повторную терапию тебя не возьму – с такой крепкой силой воли тебе значок нахрен не нужен, тренируйся до полной потери человеческого облика. Зависимость силой воли не лечится – это ведь болезнь, о чем я вам здесь и талдычу все время. Диабет или простуду силой воли излечить нельзя, но можно соблюдать определенный образ жизни, не давая проявляться симптомам и не усугубляя заболевание. Не ходи больше в ликеро-водочные, это тебе вредит. Воспоминание, – направил беседу на путь истинный.

Когда все высказались, я проставил товарищам печати в «бегунках» – всего десять окошек – дав наглядно ощутить собственный прогресс и попрощался со всеми, кроме научников.

– Сергей, верно ли мое предположение, что вы адаптировали практикуемые на Западе программы реабилитации под атеистический менталитет? – спросил отец учительницы.

– Так и есть, Виктор Сергеевич, – подтвердил я. – Там предлагают переложить ответственность за свои поступки на товарища Иисуса, вручив ему контроль над погрязшим в пороках индивидуумом. Такой подход нам чужд, поэтому вместо него я долго и многословно прививаю зависимым товарищам простую истину – либо терпишь, либо Система тебя прожует и выплюнет. Грустно и несправедливо, но, если хотя бы один из подвергаемых терапии эту истину усвоит и вылечится – оно того стоит.

– Что ж, дождемся результатов эксперимента, – он дописал что-то в блокнотике.

– Давайте мы вас, Виктор Сергеевич, до дома довезем, – предложил я. – О лично-семейном поговорить нужно.

– Извините, товарищи, – извинился тот перед коллегами, и мы отправились его подвозить.

По пути я изложил свои соображения по теме Виктории Викторовны – это где «пришла на все готовое» в глазах Эмму Карловны.

– И я, извините, здесь ничем помочь не могу, – расписался в собственном бессилии. – Но частично в этом свою вину чувствую – Виктория Викторовна мне не чужой человек, и, когда она спросила мое мнение о дяде Андрее, я сказал что он нормальный мужик, если не давать в карты играть. В целом так оно и есть, но такого отношения от бабушки Эммы я не ожидал. Прошу у вас за это все прощения.

– Ты-то причем? – успокоил он меня. – Извините, Виталина Петровна, но когда у двух дам одинаковый доминантный характер – проблемы неизбежны. Я поговорю с ними обеими – в конце концов, Вика ни разу не нахлебница, а более чем самодостаточный член Союза писателей!

– Вот и я бабушке Эмме про это говорил, – поддакнул я. – А дядя Андрей, извините, игроман с «полным служебным». Кто тут еще к кому присосался – большой вопрос. Но меня Эмма Карловна с недавних пор демонстративно игнорирует, а вы – все-таки доктор наук, и авторитета у вас больше. Извините, что на вас это все вешаю.

– За судьбу моей дочери, как отец, я несу всю полноту ответственности, – качнул он бородой. – Поэтому не вини себя – они взрослые люди, а тебе, несмотря на несомненную гениальность, все-таки четырнадцать.

– Спасибо за успокоение, Виктор Сергеевич, – поблагодарил я.

– Было бы за что – ты, Сергей, очень совестливый, – поставил он мне диагноз. – На первый взгляд это хорошая черта характера, но она же может привести тебя к пагубным последствиям – всех насильно счастливыми не сделаешь, помни об этом.

– Я запомню, Виктор Сергеевич, – пожал протянутую доктором руку, вылез и помог ему выбраться с заднего сиденья. Усевшись обратно, проводил бодро топающего к подъезду Виктории Викторовны – у дочери остановился – ученого и вернулся обратно. Улыбнувшись Виталине, скомандовал. – Погнали на съемки.

Глава 26

– Обменялись подарками, совершили первый прием пищи, накатили, – перечислил я для сидящей рядом со мной, нарядной Вилочки. – Теперь потянет на юморок.

Методичка подобных мероприятий мной была освоена еще в прошлой жизни, и в этой никаких изменений не претерпела – это ж по сути те же самые люди!

– Разговаривают два режиссера, – начала травить анекдот Екатерина Алексеевна. – «Очень сожалею, что вы не были на премьере моей новой пьесы. Люди у касс устроили настоящее побоище!» «Ну и как? Им удалось получить деньги обратно?».

Окрашенный в нежные закатные тона двор фурцевской дачи погрузился в хохот. Летний вечер в деревне – время слегка волшебное: отгремели дневные заботы, теплый воздух лишился дневного зноя и дивно пах соснами, мангалом и шашлыком. К этому приятнейшему букету примешивались запахи французского парфюма присутствующих дам – все Судоплатовы плюс Таня, Надя и Оля (они все нынче у Фурцевой в любимицах), Екатерина Алексеевна с дочерью Светланой и матерью – Матрёной Николаевной, аж 1890го года рождения. Реликт, так сказать! Присутствует и дочь Светланы – семилетняя Маринка. По категории «приглашенная знаменитость» проходят Людмила Георгиевна Зыкина и Виктория Викторовна – дядю Андрея сопровождает, и этому никто, походу, не рад – Судоплатовы выглядят напряженными, а ну как опозорит своим пролетарским рылом элитных нас?

Мужская часть компании, помимо «семейного урода», представлена мной, дедом Пашей и папой Толей. Наши малыши остались дома, под присмотром няни.

Теперь нужно ввернуть собственный анекдот:

– «Папа, а что такое опера?» «Ну как тебе объяснить, сынок… Это когда один человек убивает другого, а тот, перед тем как упасть замертво, долго и громко орет.»

Еще порция гогота, «анекдотная эстафета» перешла к другим гостям, а я вспоминал поглощенную папочку со стенограммами. Не так плохо на самом деле – народ же не тупой, и, хоть и ругает меня за непомерное самомнение из-за которого я, по их мнению, и сижу в деревне, демонстрируя насколько я круче них, но тектонические сдвиги в области цензуры и пересмотра тиражей заметил, связав их с фигурой нового Генсека, которому страсть как хочется печатать Сережу побольше, но народ не поймет, вот и делает упор на всю беллетристику оптом. А вот у соцреалистов пригорает знатно – попасть в квоты не так-то просто, вот и визжат про моральную деградацию Минкульта, который печатает шлак на потребу быдлу. Придется им это терпеть, что тут скажешь.

Во дворе у Фурцевой пустовато – только переехали же, поэтому сидим по-простому, за вынесенными из дома столами. Все время от времени хлопают себя ладонями – комары жрут, тут никуда не денешься. Помимо стола и небольшой баньки внимания заслуживают качели с песочницей – для Маринки.

Анекдоты сменились поеданием поспевшего шашлыка и тостами – «за встречу», «за здоровье Юрия Владимировича», «За победу мирового социализма» и – от деда Паши – «за присутствующих здесь дам».

– Градус набирает обороты, сейчас плакать будем, – шепнул я Виталине.

– Завидую я вам, девочки, – вздохнула Екатерина Алексеевна. – И тебе, Эммочка, и тебе, Наташенька – вон какие у вас мужья хорошие, – Викторию Викторовну демонстративно проигнорировали. – А Виталинка вообще вон какого завидного жениха урвала! – подмигнула нам с Вилкой. – Я-то что, я-то вдовая, мы с Коленькой много лет душа в душу жили, – вытерла слезинку. – А вот у Люды всю жизнь какие-то козлы попадаются!

Зыкина грустно вздохнула и намокла глазами. Фурцева продолжила:

– И Светке не повезло – Козлов он и есть Козлов, бил ее, представляете? Правильно его из партии поперли – коммунист так себя вести не должен!

Это еще до меня поперли, потому что его отец из ближайшего окружения Хрущева.

Тем временем жертва домашнего насилия Светлана о чем-то болтала с непутевым дядей Андреем по-немецки, к огромному неудовольствию Виктории Викторовны.

– Ты, Сереженька, таким не будь! – выдала Екатерина Алексеевна мне ценный совет, промокнув глаза кружевным платочком.

– Мне Виталина если неправильно себя поведу все кости переломает, – отшутился я, немного развеяв мрачную атмосферу.

– У меня Сашка хороший, – поделилась личной жизнью Таня.

– Это из «Ласкового мая»? – уточнила Фурцева.

– Из второго состава, – подтвердила приемная сестра.

– Все они поначалу хорошие, – буркнула Людмила Георгиевна.

Задолбали эти биопроблемы, если честно. Вооружился прислоненной к стулу гитарой, провел по струнам.

– За музыку! – подсуетилась бабушка Эмма, пока я крутил колки.

– Стало так грустно вдруг… – затянул я классику нового времени. [Михаил Круг – Падал снег] [https://www.youtube.com/watch?v=OWgTO0yaO8Q&ab_channel=%D0%AE%D1%80%D0%B8%D0%B9%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2]

И не надо мне большой палец украдкой показывать, дед Паша, я и сам вижу что дам проняло.

– С кем это ты вино пил в городском саду? – вредным тоном погрузила двор в ржаку Виталина.

– С Роланом Бартом, – отмахнулся я.

– Кто такой? – не поняла Екатерина Алексеевна.

Кратко изложил.

– К нашей стране неприменимо, – решила она. – У нас социальная ответственность творца перед гражданами в почете.

Выпили за это.

– Ну-ка дай, – отобрал инструмент дед Паша.

– Дамы требуют романс! – выкатила пожелание Эмма Карловна.

Исполнили «Не жалею, не зову, не плачу» на стихи Есенина.

Дядя Андрей со Светланой тем временем перешли на французский – плохой знак.

Сделали паузу на тосты и десерт в виде кооперативного торта «Яблонька» – новинка «моего» авторства.

Дальше гитара перешла к Людмиле Георгиевне, спели про «Погоду в доме». Накатили.

– «Еврейский портной», – решил я испортить всем настроение и зарядил народный хит Шуфутинского.

Капают слезки-то, только «семейному уроду» и Светлане плевать – у них, походу, любовь, а новенький Судоплатов будет расти безотцовщиной.

– Виктория, ты такая бледная, – заметила то же самое матриарх. – Тошнит?

– Тошнит, Эмма Карловна, – пискнула она.

– А давай тебя на сохранение в «Кремлевку» положим! – присоединилась к пожилому заговору и Фурцева. – Семён, – вызвала сидящего в тени сосны охранника. – Позаботься, пожалуйста, беременным здоровье нужно беречь – вон Наташенька там лежала и четверыми разродилась благополучно.

– Я… – попыталась отмазаться Виктория Викторовна.

– И не спорь! – даванула ее взглядом Фурцева.

Мою бывшую учительницу увели, Судоплатовы сразу расслабились – дед Паша ослабил галстук, Эмма Карловна натянула на рожу ехидную ухмылку, дядя Андрей приосанился и даже мама просветлела лицом. Все с вами ясно.

– Извините, товарищи и товарищи дамы, спать мне пора, – поднялся на ноги. – Хорошего вам всем вечера. До свидания. Сиди, отдыхай, – улыбнулся Вилочке и пошел к воротам.

Испортил всем настроение и доволен – не одному мне теперь хреново.

Выбравшись за ворота, попросил нашедшегося здесь дядю Диму:

– Подкинете до ДК?

– Поехали, – пожав плечами, тот уселся в «Волгу», и мы поехали в административный кластер.

Прибыв, под недоуменным взглядом дежурного дяди Вадима прошествовали в мой кабинет, я достал из ящика стола нужные ключи, сорвал печать с двери кабинета парторга – имею право – вошел внутрь, сорвал печать с сейфа, открыл, нашел трудовую книжку дяди Андрея, уселся с ней за стол, аккуратно вывел «уволен по собственному желанию», поставил печать.

В коридоре послушались шаги, и в кабинет вошел дед Паша, с порога приложив:

– Молодой ты еще. Выйди, – последнее дяде Диме.

– Ага, – не стал я спорить, закрыл трудовую книжку и протянул деду. – Если человек не умеет контролировать собственный х*й, пейнтбольный кружок он контролировать неспособен тем более. Сам со своим любителем безотцовщину плодить мучайся, а я с ним отныне в одном поле срать не сяду.

Вздохнув, дед взял книжку и опустился на стул:

– Сама виновата – ты ее характер видел?

– Однако заделать ребеночка характер не помешал, – отмахнулся я.

– Это в тебе юношеский максимализм играет, – поморщился дед.

– Классическая апелляция к возрасту собеседника при отсутствии реальных аргументов, – пожал я плечами. – Дальше будет «уши бы тебе надрать» или вариации.

– Много ты дергаться стал в последнее время, – набычился он.

– Потому что зае*али, – честно ответил я. – Я этот совхоз под себя выстраивал, чтобы жить спокойно и тихо, без раздражителей. Но появились вы, теперь вот номенклатурная элита понаехала – и меня уже как бы и не спрашивают, надо оно мне или нет. Я здесь почти все что хотел сделал, сейчас урожай соберем, эксперимент завершится – и свалю на Дальний Восток, подальше от нафиг мне не упершихся проблем.

– Мать обидится, – прибег он к последнему аргументу.

– Все дети рано или поздно вырастают и покидают отчий дом, – отмахнулся я. – Просто я начал чуть раньше положенного. Не в коммуналке ее одинокую оставляю, а в кругу семьи, в статусе «советской небожительницы». Извини, но морального долга перед ней не чувствую. Буду раз в пару месяцев в гости сверхзвуком летать – че тут, четыре часа и в Москве. Так и так по мере надобности кататься надо будет.

– Может еще передумаешь, – он поднялся на ноги.

– Не передумаю, – отмахнулся я.

* * *

С Генеральным прокурором СССР Романом Андреевичем Руденко мы встретились в центральном «Пире Потемкина», в вип-зале, чтобы никто не мешал. Лысеющий, щекастый мужик в костюме со стальной выправкой встретил меня с улыбкой, пожал руку и сходу отвесил комплимент:

– Расшевелил ты муравейник, Сережка – прокуратура работать не успевает, половину БХСС, или как его теперь, ОБЭПа пересажали. Николай Анисимович, уж извини за прямоту, дела запустил совсем, давно ему пинка дать было нужно. Коньяк ко мне пить на днях заходил, плакал – как мол так, Роман Андреевич, вроде бы тишь да гладь, а стоило палкой потыкать… – ухмыльнулся, уселся и кивком усадил меня на стул напротив. – Давно порядок навести пора было, я Леониду Ильичу не раз говорил, а он мне «времена не те, Роман Андреевич, система должна уметь прощать». Спору нет – при Сталине много честных людей под молотки попало, зато порядок был.

– Я там не жил, поэтому ничего говорить не буду, – слился я с неудобного для собеседника разговора.

Потому что Руденко в «тройке» поработать успел, а при смене политического курса бывшее начальство и «разрабатывал».

– За деда не обижаешься, стало быть? – уточнил он.

– Мы с Никитой Сергеевичем про это уже разговаривали, – пожал я плечами. – Политическое решение, в чем-то может и правильное. Но, опять же, меня там не было, и обижаться на исторических персонажей смысла нет – тяжелые времена были, не нашим чета.

– Времена всегда тяжелые, – ответил Руденко и принял из рук официантки меню. – Что порекомендуешь?

– Салат из птицы, все продукты из нашего совхоза, – посоветовал ему местный «Цезарь». – Ветчина в томатном соусе – тоже все свое, с утра машина привозит. Из вьетнамских вислобрюхих свинок.

– Экзотика, – одобрительно буркнул генпрокурор.

– На гарнир старую добрую картошечку посоветую, на третье – «десерт древнегреческий, творожный».

– Это и неси, – вернул меню официантке Роман Андреевич. – И чайку побольше. Чай хороший? – посмотрел на меня.

– Из Индии, как везде, – пожал я плечами. – Я тоже самое возьму.

Дама нас покинула.

– Про Нюрнберг тебе, значит, рассказать? – откинувшись на стуле и воткнув в рот папиросу, перешел он к основной теме.

– Не столько мне, сколько телезрителям. Я пару документалок больших собираю – про Круппа и концерт Е.Жи. Фарбен, вот туда хочу вас попросить минут по десять воспоминаний наговорить.

– В архивах бы взял, – начал он отмазываться от лишней работы. – Я за эти годы наговорил на целый день вещания.

– Про такое рассказывать нужно регулярно – чтобы не забывали кто у нас соседи по планете.

– Грязное дело было, – поморщился он. – Те еще соседи – это ты правильно заметил. Посреди процесса прессу приносят – а там статья о том, что я Геринга из табельного оружия застрелил.

– Боятся и ненавидят, – развел я руками. – Но нам-то чего, наше дело правое, и на долгой дистанции мы их задавим. Уже и начали.

– Таких там крючкотворов союзнички направили, – продолжил он делиться грустью. – Каждого второго отмазать пытались – вот Фарбен этот твой, для них особенно расстарались. С Круппом-то понятно все было, а этим, мол, война и не нужна была вовсе, и без госзаказов дела хорошо шли, у них электротехника да химия – в те года области новые были, и через рационализацию производства и новые технологии могли мол своим пролетариям социальные гарантии обеспечивать, не теряя сверхприбылей.