Читать книгу "Детектив без детектива. Автобиографический роман"

Persona non grata

В жизни все течет непредсказуемо, хотя, признаться откровенно, и вполне все закономерно. Может от закономерности той, большинством людей не понятой и не улавливаемой, во все времена множество предсказателей появлялось? Одни обладали умом, другие отчаянным нахальством, при малой толике ума. Но и для последних всегда находились придурки, безоговорочно верящие в их «исключительные» способности. Откуда исключительные способности пришли, не задумывались? Объяснений нет, значит – от Бога! Словно, не существует антипод его! Что поделать, если в описываемое мною время, большинство соотечественников моих, в церкви крещенных, «Отче наш» не знали… И слова молитвы «И избави нас от лукавого»неведомы были! Не священник, а человек далекий от истины дарил страждущим. Не было пророков в моем отечестве… Да и в прошлом пророки не вселяли радости в души людские. Ни один из них в предсказаниях своих не дарил людям спокойствия, даже малой надежды на нее. Мор, гибель, плен, разрушение!.. Знали предсказатели настоящие, так сказать, от Бога черпающие информацию то, что беда не приходит сама собой, ее приход сами люди подготавливают. Не знали только где сама кухня бед находится?

Для определения состояния дел в государстве можно использовать абсолютно достоверные показатели: здоровье, грамотность и, наконец, что на обеденном столе находится и какая живность видна из окна жилища…

И любой государь знал, что эти показатели следует содержать на должной высоте, чтобы государство не трясло, как в лихорадке. И еще, чтобы у подданных не оставалось много свободного времени, позволяющего наблюдать, делать выводы и искать пути устранения – тогда возникают мысли крамольные о путях устранения недостатков.

Когда-то сочетание условий и возможностей декабристов родило, да и марксистов тоже..

Если к здоровью и грамоте всегда наблюдается наплевательское отношение, то к требовыаниям желудка всегда прислушивались, с учетом того, что в требованиях чрева и глаза участие принимают.

Недаром иногда слышна фраза: «Глаза твои только не наелись!»

Насыщение и пресыщение все остальные чувства притупляют, лень порождают и зависть в сон глубокий или дремоту погружают.

Лозунг – «Хлеба и зрелищ!» подходит к любому строю и любому времени.

 
Устал, поел, рассоловел —
Мне ничего не надо…
Есть, наконец, всему предел,
Не разобрать всю кучу дел,
Плевал я на награду!..
 
 
Уселся задом на диван,
Глаза уперлись в «телик».
Вот вспыхнул голубой экран,
На нем я вижу много дам,
В прекрасном юном теле…
 
 
Не нужны дамы – есть футбол!
Гоняют мяч по полю.
Один, другой забили гол!
Стучу ногами я об пол,
Давая счастью волю!
 
 
Что мне политика, права?…
Пускай уходят прочь.
От них свободна голова…
Вступает сон в свои права
Тиха, спокойна ночь…
 

Сытая жизнь, зрелищ – хоть отбавляй, сексуально удовлетворен – вот и предел желаний. Прочь все тревожное, бередящее душу. Пусть беспокоятся те, у кого «голова большая»! «Понаделали всяких умниц, вот они и мутят народ!» – заключительный аккорд мысли обывателя.

Недаром в старые времена говорили о том, что счастлив тот правитель, народ которого умом не отличается. Умного нанять можно, чтобы он работал в той сфере, в которой ум и знания требуются. Нанятый умница из рук нанимателя кормится – кусать их не станет!

Во времена мои образцом такого государства США являлись и являются, скупая за рубежом умы.

Сталин нуждался в талантливых людях, но не скупал их, а форсировано создавая их, держал в черном теле, отстреливая или в исправительный лагерь направляя, чтобы не умничали там, где не надо!.

А чтобы смутные речи со стороны не приходили, выезд за границу ограничил, глушители поставили, чтоб из эфира слова в страну Советов не долетали. Чтобы все как в добром фильме было, а конец заканчивался словами: слух ласкающий: «В Багдаде все спокойно!»

«Здоровье каждого – богатство государства» – лозунг великолепный существовал у нас.

И было здравоохранение наше бесплатное, лекарств много и по цене – копейки. Спорт бесплатный и массовый! Рекорды союзные, мировые… Впереди планеты всей!..

Слаженность, стабильность!..

Трудно, наверное, представить, как могут мгновенно измениться слаженность и спокойствие? Божья благодать недолгой бывает. И не может быть самой тиши и глади повсеместно! Велика земля и народов на ней множество, и ждут они только момента, чтобы поживиться добром за счет соседа. Добровольно добром не делятся – отнимать приходиться!.. Да и внутри государства лоскутного, кажущимся единым, не может быть такого, чтобы всех и всё устраивало, все были бы довольны и изменений положения вещей не желали бы, особенно тогда, когда невооруженным глазом стало видно, что жизнь сама, уже давно стала пускать пузыри, а оживлять ее да здоровье поддерживать стало трудно. Недаром старики говаривали прежде: «Рыба гниет с головы!»

После смерти Сталина гниение головы стало рядовым гражданам, даже не следящим за политической жизнью страны, слишком заметным.

Запах гнили, похоже, стала ощущать и сама голова. Известно, что для лечения властной головы реформы нужны. Реформы – ума требуют! Нет ума – реформы становятся косметические, самой цели не достигающие. Но власть не любит, когда рядовые исполнители начинают задумываться!

Издан приказ – выполняйте!

Всякое нововведение осмысления требует, а если времени на то не отпущено, то воспринимается негативно, с некоторой долей опасения теми, кто исполнять решение станет.

Власть высокая. Союзная, правильно решила, что насиупила пора реформировать здравоохранение… Больное общество хорошо трудиться не может, умирающему – ничего не надо!

Вот только сам характер предлагаемой реформы не приближал, а удалял врача от пациента, кардинально не меняя качества. Происходило укрупнение медицинских учреждений. В сельской местности ликвидировали участковые больницы, укрупнив районные, в городе происходило слияние медицинских служб. Удобно для администратора, неудобно для больного.

Село и прежде не было избаловано врачами, ехали туда выпускники медицинских вузов неохотно и искали любую возможность, чтобы как можно скорее покинуть его. Теперь жителям села, чтобы встретиться с врачом, следовало в райцентр ехать.

Коснулись негативные моменты и врачей.

Если прежде врачам отделения, в котором произошла смерть, для посещения патологоанатома нужно было пересечь двор больницы, то теперь для этого следовало пересечь город. И накладно и не выполнимо.

В итоге исчезала возможность обучения на ошибках – одна из главнейших задач патолого-анатомической службы.

Естественно, врачи ничего радужного для себя в объединении не усматривали,

Недовольство ими высказывалось крайне осторожно, поскольку все привыкли к тому, что малейшее неповиновение в стране строящегося коммунизма было строго наказуемо. Никаких протестов, только «за!». Ну, может для вида царствующей абсолютной демократии, один – два воздерживались А медики, более того, не имели даже конституционного права на защиту элементарных гражданских прав. В случае отказа больному в помощи, – не важно по какой причине, – врач мог быть привлечен к уголовной ответственности. Низкая заработная плата врача требовала поисков работы по совместительству, а это сделать было и не так просто, учитывая расстояние между местом основной работы и дополнительной. В условиях объединения совмещение многих специалистов становилось проблематичным.

Прослышав о предстоящей реорганизации, медики активно негодовали, собираясь в свободное от работы время небольшими группками и обсуждая все это между собой, причем так, чтобы негодование не достигло ушей местного партийного руководства, и не только….

Молчали только участковые врачи, привыкшие к таким условиям работы, в которых их коллег за рубежом заставить работать было бы просто невозможно. Обслуживать большие участки города чаще приходилось пешком, причем, в любую погоду. Чем дурнее погода была, тем более было вызовов. И объяснение такому факту самое простое: не охота в распутицу тянуться в поликлинику. Автомобильный транспорт не всякий раз лекарю предоставлялся. Не готовило советское законодательство гордых, независимых, протестующих! «Подумаешь, неженка какая! Не беда, если пару раз в туфельки свои грязной воды наберет!» – мыслил тот, от кого зависели условия работы врача, прежде называемого почтительно доктором.

Встречали врача не цветами и улыбками, а ворчанием и откровенной руганью и не всегда отгоняли прочь рвущихся навстречу и яростно лающих собак. Жаловаться медику было запрещено. Объединение медицинских служб ни на толику не меняло положения вещей в работе участкового. Участковые врачи могли только мечтать о переходе на работу в стационар, работа на участке приравнивалась к одному из тяжелых видов наказания. Полная униженность, полное бесправие!

Словно в насмешку, еще учась в школе, будущий врач, изучая творчество Антона Павловича Чехова, знакомился в его рассказе «Ионыч» с возможностями молодого человека, приехавшего врачевать больных. Родители девиц на выданье, смотрели на него, как на престижную особу, которую предстояло расположить к себе, не упустить жениха! В конце рассказа Ионыч не прыгает козликом через ручьи и небольшие лужи, не ходит в пальто и шляпе, направляясь к пациентам, а в дорогой шубе на плечах, в меховой шапке богатой, восседает в собственной пролетке с кучером, которого он тростью тычет в спину, говоря высокомерно: «Пошел!»

 
Нынче врач – не фигура,
Не престижна работа,
Озабоченный, хмурый, —
Съела радость забота…
 
 
Денег нет у больного,
И лечить его нечем.
Беды время шального
Давят грузом на плечи
 
 
Да и сам не в почете,
Подработать где ищет?
Словом – плакать охота
Ведь, по сути он – нищий!
 

А каким стало положение тех лиц, без которых врачу никак не обойтись в своей работе?

«Сестра милосердия» в чепце или косынке, в фартуке белом, обязательно с символом Христа, вышитом красными нитками, пользовалась когда-то общим вниманием, уважением, даже в стане врага! И даже дамы царского семейства не гнушались тяжелой работы, обслуживая раненых и больных в лазаретах, становились сестрами милосердия, без чувства брезгливости, а с душевным радушием; ласковым словом утешали больного; завшивленного, грязного, с исходящим от него отвратительным запахом разлагающегося мяса; низкого сословия раненого раздевали, обмывали, раны перевязывали…

Только вслушаться нужно в само слово – «милосердие»!..

Почему сестра милосердия в нашем обществе превратилась в медицинскую сестру, или еще грубее звучащее название – «средний медицинский работник?. Почему ее лишили приставки, призывающей к любви и уважению?

 
Где милосердие? Мы черствы стали,
Хоть тела боль, по-прежнему остра,
И душу Бог не отливал из стали.
Кем стала милосердия сестра?
 
 
Теперь она сестра от медицины,
Расчет на нежность не идет,
Она – жена, родила дочь и сына,
Она, как вол, все на себе везет!
 
 
И на работе недостатки, злыдни
(Глаз не поднять от вороха забот)
Так, нечто среднее меж смертью, серой жизнью,
В ней доброта росточком не взойдет.
 

Прежде и врача и сестру милосердия горожане в лицо знали, с ними не забывали при встрече раскланяться. Что заставило людей изменить свое отношение к тому, кому они часто обязаны и здоровьем и жизнью?

Чиновнику, создавшему все условия для того, в том числе и материального характера? Журналисту, смакующему трагические случаи в работе медика прежде чем появятся хоть какие-то выводы тех, кто занимается разбором дела? Даже совершившего преступление нельзя называть виновным прежде, чем это сделает суд! Почему же действия врача позволительно описывать в негативном цвете? Кто позволил чернить имя, понимая, что и правому долго носить незаслуженное пятно осуждения!?Отмыть его и прессе не всегда удается!

Я не говорю о том, что человеку свойственно и ошибаться. И доктор тоже имеет на это право?

Только право это так часто нарушается! Врача обвиняют и в том, что не входит в его функциональные обязанности! Врачу нужно создать условия, а не навязывать функции, не свойственные его профессии. Он должен лечить, а не заниматься вопросами финансового характера при лечении! Он должен проявить себя, как медик-специалист! Не отнимайте у него этого права.

Это же в полной мере относится к детективу.

Предоставьте действовать детективу там, где он должен проявить себя! Не отнимайте у него законного права на это!

Да и детективу следует знать, что он работает на истину, а не на того, кто ему в карман положит более толстую пачку денег?

А то мы часто видим, что истину, лежащую на поверхности, разыскивают годами, надеясь на то, что она будет временем похоронена! Или литавры бьют там, где красивая ложь, созданная детективами, полностью заслонила собою истину!

Впрочем, давайте вернемся к тому, как обычный гражданин, знающий свою работу, прежде уважаемый, превращается в гонимого, в «persona non grata» Иными словами, чтобы осудить его фактов недостаточно, или деяния не подсудны, но наказать обязательно, чтобы другим неповадно было самостоятельность действий проявлять…

Итак, вернемся к условию, изначально определяемые словами: «Нас ведут! Мы идем… Нам не хочется!»

Бессильным для того, чтобы что-то изменить, врачам предоставлялось право только ворчать.. Высказать свое мнение публично они не могли – некому!

Ох, как нужен был тот, кто мог бы открыто изложить Совету депутатов трудящихся о всех негативных сторонах принимаемого «верхами» решения и с помощью его заблокировать их. Но, общественного иммунитета никто не имел. Первым открыто решился на это главный врач больницы Анна Ивановна Александрова, женщина телом крупная, духом жизнерадостная, характером крутая, но справедливая, с чисто мужскими манерами поведения, проработавшая десятки лет в здравоохранении.

Решилась – и тут же поплатилась должностью. И никто защитить главного врача не посмел. Перемещение по работе происходило по линии здравоохранения, в который депутаты районного совета не могли вмешиваться, а, следовательно, и «отстоять» «правдолюбца» не могли.

Главврача «ушли», никого другого, более независимого, в обезглавленной врачебной массе, кроме меня не было. Я был беспартийный, а, следовательно, давить на меня по партийной линии было невозможно… С гипертрофированным чувством своей значимости, а поэтому способный защищать свое человеческое достоинство, а главное, – на должность мою патологоанатома найти претендента было далеко непросто во все времена..

И я, пользуясь даром божьим объяснять и убеждать, принялся за дело. И оно, кажется, пошло на лад, мне удалось здорово напугать депутатов мрачной картиной перспективы объединения. Естественно, я образно изображал каждого из них, кому пришлось бы обращаться за лечебной помощью. Ленинский районный Совет депутатов трудящихся отверг саму идею объединения. Но ликовать было рано, я нутром почувствовал, что становлюсь неугодной фигурой.

Место главного врача не долго пустовало. Его занял мой старый приятель Иегеше Нагамбетович

Хзарджян. Я мог все предполагать, но только не видеть его в роли администратора! Мне и в голову не могла тогда прийти мысль, что назначение это не случайно. Не по ошибке беспартийный врач-гинеколог вдруг становится главным врачом? Такого в практике местного здравоохранений еще не бывало!

Прояснения не дала случайная встреча с женой Хзарджяна Балашовой Верой Ивановной, главврачом детской городской больницы. Она уклонилась от прямого ответа на мой вопрос.

Меня не приглашали на представление нового главврача медицинскому коллективу больницы, хотя я был заведующим отделением. И я не спешил придти к нему с личными поздравлениями, когда он уже приступил к работе. Я пришел к нему тогда, когда появилась в этом необходимость. Моей лаборантке отказали в том количестве спирта, которое было необходимо для нормальной работы лаборатории. Постучав в дверь кабинета главврача, я вошел. Хзарджян с приветливой улыбкой потянулся из-за стола, чтобы своей огромной лапищей пожать мою, сухую и костлявую. Окно кабинета главного врача было распахнуто, через него вливались запахи цветов и пение птиц, располагающие к минору. Когда я прочно уселся на стул против него, он стал убеждать меня в излишней и открыто проявляемой вольности моей и нетактичности приемов моих в сопротивлении управлению городского здравоохранения. Он умолк, поскольку натолкнулся на мое полное «непонимание» самой важности государственного решения реорганизации лечебного процесса. Лицо его постепенно мрачнело, усы приняли вид бабочки, складывающей устало крылья свои после долгого полета.. Пришлось мне, в свою очередь, объяснить главному врачу, что я пришел к нему не для решения масштабных государственных вопросов, а по поводу самых прозаичных, мелких, производственных: лаборатории нужен спирт. Илья Магометович сказал, что не отказывал нам в спирте, но предлагал получать его дробными дозами, как это делают другие функциональные подразделения больницы. Я даже рот открыл, удивляясь, что умудренный годами работы врач, не понимает такой мелочи, что гистологическая лаборатория использует спирт не для дезинфекции рук. Для этой цели нам хватает обычного мыла. Я предложил главному врачу взять и ознакомиться с инструкцией. Оказывается, он уже успел познакомиться с ней сам, с тем самым разделом, где определяется количество отпускаемого спирт. Там четко было прописано: 230 граммов на вскрытие, 30 – на каждую биопсию.

Пришлось мне разъяснять, что такое батарея спиртов, каким объемом спирта она заполняется и многое другое…

Главный врач, уже вяло сопротивляясь, наконец-то соглашается со мной, но предлагает вместо спирта-ректификата спирт– сырец, содержащий массу сивушных масел, издающий концентрированный запах самогона, абсолютно непригодный для исследовательской работы.

Мне вообще было непонятно, откуда мог в больнице появиться такой спирт, но возникших в моей голове подозрений я не высказываю, только уже резко заявляю: «Я спирт внутрь не употребляю, желудок у меня нежный. Предпочитаю коньяк, и только марочный. Об этом знают сотрудники больницы. При отсутствии коньяка могу согласиться еще на водку престижной марки. Кстати, вспомните, что мы пили с вами, встречаясь? Ваше предположение, что я могу использовать на рабочем месте спирт для внутреннего употребления, не имеет под собой никаких оснований. На спирте, которым вы предлагаете заменить ректификат, я не стану работать, невозможно проводить обезвоживание тканей организма спиртом-сырцом! Я работать не буду, слышите вы меня!»

Хзарджян взрывается:

– Будешь! Я зарплату тебе плачу!

– Не ты платишь мне, а государство! – огрызаюсь я.

– Я закрою твою лабораторию! – уже, не скрывая бешенства, рычит Иегише Нагамбетович.

– В носу не кругло, чтобы ее закрыть!» – крик возмущения вырывается изо рта моего.

Еще некоторое время разговор в таких «приятных» тонах продолжается, заставляя старших сестер отделений, стоящих в очереди к главному врачу, в страхе вздрагивать.

Я побеждаю – требование мое подписано. Спирт получен. Победа моя приводит к смене главного врача. Я понимаю: «мой прежний друг не выполнил поставленной перед ним цели». Мы с ним расстаемся мирно, даже, как-то незаметно, но прежних дружеских отношений – как ни бывало. Они вообще более никогда не появятся, что само по себе ставит под сомнение существование дружбы на производстве.

Свято место пусто не бывает, на смену Хзарджяну приходит новый руководитель – относительно молодой, не повышающий голоса при разговоре, мужчина. Лицо круглое, широкоскулое, ничего иного, запоминающегося.. Настораживает то, что он мне, прожившему немало лет в городе, абсолютно незнаком. «Откуда он прибыл? – думалось мне. – Неужели среди многих сотен врачей —старожилов, нее нашлось ни одного на должность администратора больницы?»

Я твердо знаю одно, – незнакомые, прибывшие в город лица, сразу назначаемые на руководящие должности, скромными не бывают. Они – обязательно являются членами партии, способными на предательство по отношению к тем даже, кто способствовал изначально продвижению их по служебной лестнице. Как правило, в профессиональном отношении все они приближаются к нулевой отметке. видимая на глаз исполнительность – главная их достопримечательность. Анализ происходящего заставляет меня глубоко задуматься… Мне пора подыскивать место, где руководителям местного здравоохранения до меня будет трудно добраться. Таким местом является медицинское училище, напрямую подчиненное областному руководству.

Я много лет проработал в системе медицинского образования преподавателем, совмещая его со своей основной практической работой. Работа с молодежью мне всегда нравилась. Иметь возможность передать то, что переполняет тебя, разве не прекрасно? У меня всегда быстро налаживался с учащимися контакт. Считал для этого необходимыми условия: видеть перед собой равного, но нуждающегося в знаниях. Быть абсолютно справедливым в оценке знаний, никого не выделяя. Нельзя ломать характер уже устоявшийся на свой лад! Ни в коем случае, не повышать голос. Нельзя ограничиваться только вопросами темы, не определяя проблем ее. Материал ученика учащийся может и сам прочитать, а вот ознакомить его с тем, что может его в практической работе поставить в тупик, просто обязательно!

Приняв решение стать штатным преподавателем, я направляюсь к к главврачу Валопасову и излагаю идею своего плана. На условиях совместительства, я берусь выполнять работу патологоанатома больницы всего за полставки, при условии, что время работы моей в больнице не будет контролироваться. Главный врач больницы легко соглашается…

Я продолжаю работать. Никах нареканий на качество работы нет. Я доволен тем, что вышел из-под обстрела. Какой же я все-таки был наивным, полагая, что мне позволят продолжать «темное» дело, мешая объединению медицинских служб города.

В средине августа 1972 года я, как всегда, до официального начала работы в училище, прихожу в патологоанатомическое отделение. В медучилище – каникулы. Утро ласковое, солнечное. В синей лазури неба ни облачка. Телу прекрасно, -и душа спокойна. Я, поглядываю на небеса, полагая вполне допустимым – спуститься вниз к морю и окунуть грешные телеса свои в прохладе морских волн. Моему намерению мешает появление Волопасова. Он, как и я, пришел рано. Только непонятно, почему он оказался на территории хозяйственного «двора» больницы, в зоне которого находился и морг. Он направляется ко мне и дружелюбно протягивает руку. Мы минут десять мило говорим по пустякам, не касаясь служебных вопросов. Затем он направляется к себе, а я захожу в здание морга, прохожу к себе в кабинет и усаживаюсь за микроскоп. Проходит около часа, от главврача приходит посыльная и выручает мне приказ о моем освобождении от занимаемой должности. Никаких оснований для этого в приказе не указано. Обиднее всего мне кажется то, что я должен передать все дела не врачу-патологоанатому, опытному, с большим стажем работы, а врачу-стажеру, т.е. человеку не только не являющегося специалистом, но даже еще врачебного диплома не имеющего. Сейчас с высоты прошедшего времени я полагаю, что мне не следовало бы такбурно реагировать на произошедшее. Но тогда… обида жгла душу мою, негодование переполняло меня, и я с диагнозом острый инфаркт миокарда в тяжелом состоянии поступаю в кардиологическое отделение Реабилитация здоровья затянулась во времени. Объединение служб здравоохранения, ничем не сдерживаемое, началось. Трепыхаться себе еще позволили врачи хирургического отделения больницы, но их вывели из помещения под предолгом необходимости проведения капитального ремонта здания. По-видимому, все происходило по прямому указанию облздравотдела, и было хорошо продумано на уровне городского управления здравоохранения. Кстати руководить этим управлением вскоре стал Волопасов. Не забывала власть партийная слуг своих верных!

Передо мной остро встал вопрос: «как выжить?. Я полностью отказался от курения и употребления спиртных напитков. Работал только преподавателем в щадящем режиме. Жизнь тихая, спокойная. И понял я, что, изменив круто сам характер жизни, я потерял всех «друзей» и товарищей тоже… Меня теперь не приглашали и не посещали друзья в официальные праздничные дни, не видел их и у себя за столом в дни семейных торжеств. Ну, словно в небытие отправился.