Читать книгу "Детектив без детектива. Автобиографический роман"

– Я не мог оставить преподавателем хирургии человека, не знающего ее? – ответил Леонтьевич

Я: – Директор, оказывается, мог снять часы мои по предмету «анатомии и физиологии», поручив их вести врачу-стоматологу, а вот хирургию мне, прошедшему курсы усовершенствования по хирургии в институте усовершенствования врачей и сдавшему экзамены по хирургии на отлично, вести предмет хирургии нельзя!..

Свои слова я подкрепляю представляя на обозрение удостоверение государственного образца, заверенное печатью Днепропетровского медицинского института.

Печатью мудрости выражение лица директора в данный момент не отмечалось. Он просто не знал, что сказать. Мое удостоверение было для него неожиданностью. Изворачиваясь, Леонтьевич, только и мог сказать, что при распределении у него не оставалось вакансии по хирургии…

– А почему бы вам не попытаться догрузить преподавателя часами по другой специальности? – заметил судья.

– У меня оставалась только вакансия по «марксистко —ленинской эстетике», но у Котельникова нет документа о политическом образовании! – сказал мой директор.

Я вмешался: – Николай Леонтьевич просто ничего не знает о своих сотрудниках, будь иначе – он бы знал о том, что я закончил институт «Марксизма-Ленинизма» с красным дипломом.

И эти слова я сопровождал предъявлением диплома

Директор был сокрушен! Его окружение молчало. Понимая, что его подвели те, кто обещал легкую расправу со мной, что он не выполнил установки райкома партии, он только и мог сказать судье:

– Можно мне позвонить в Киев?

Судья предоставил ему возможность позвонить в Министерство Здравоохранения.

Разговаривая с невидимым нам человеком, Николай Леонтьевич терял последние крохи самообладания. Закончив, он мог только и сказать:

– Что же это получается… Все обещали!…

Мало того что директору предстояло восстановить мне нагрузку, но и выплатить из своего кармана 564 рубля в мою пользу, а это сумма была и для директора слишком весомой.

Впрочем, деньги я эти получил, но директор был тут ни при чем. Он покинул училище, не дожидаясь срока в две недели, как это полагалось тогда по закону.

Училище осталось без директора., и что-то не предвиделось ничего свидетельствующего о скором его появлении.

Атмосфера вокруг меня еще более накалилась.

Самое неприятное для меня было то, что я не писал никуда жалоб, а появление многочисленных комиссий, создаваемых для расправы со мной, выдавались за инспирированные мною. А это уже делало меня нетерпимым и теми, кто ни в какую группировку не входил. Людям надоедали одна сменяющая другую комиссии. Они нервировали, делали обстановку в училище постоянно тревожной.

Наконец, в марте месяце в наше училище прибывает комиссия Минздрава Украины, решившая, что пора спасать «здоровый» коллектив от занозы! Возглавляла комиссию энергичная, волевая женщина по фамилии Водопьянова. Запомнить фамилию, которую носил летчик, Герой Советского Союза, спасавший экспедицию парохода Челюскин, мне было совсем нетрудно. Я отлично помнил слова песни, распеваемые тайком в довоенное время:

 
«Здравствуй Лепидевский! Здравствуй Леваневский,
Здравствуй лагерь Шмидта, и прощай!
Вы зашухерили пароход «Челюскин»,
А теперь – награды получай!
 
 
Если бы не Миша, Миша Водопьянов,
Не видать бы вам родной Москвы,
Плавали б на льдине, словно на «малине»,
По медвежьему завыли б вы!
 
 
А теперь герои, словно пчелы в рое,
Нашумели вы по всей стране.
Деньги получили, в Крым вы укатили,
А «Челюскин» шефствует на дне»
 

Слова не ахти-какие распевались под мотив всем известной «Мурки»

Проверка была серьезной, хотя проверялись два предмета: «анатомия с физиологией» и «Уход за больными»

Не забыть мне и «Соломонова решения», принятого комиссией.. Для объявления его были собраны все преподаватели училища, приглашен зав. городским управлением здравоохранения и куратор училища – секретарь Кировского райкома партии по идеологии Бараник Ольга Николаевна.

Выводы комиссии прозвучали примерно так:

– Преподаватель Котельников проводит занятия соответственно планам, на высоком методическом уровне, но комиссия считает, что для восстановления спокойной деловой обстановки Котельникову следует оставить училище. Для этого нужно присутствующим проголосовать за его устранение.

Голосовать предложено простым поднятием руки.

Хотя руководством училища и была проведена подготовительная работа, при голосовании произошел сбой. Более трети воздержались при голосовании, трое – поддерживали меня..

А ведь меня должно было удалить решением всего трудового коллектива, роль которого при Горбачеве формально стала велика. Реши коллектив, – и меня не восстановил бы на работе ни один суд!

Комиссия вела себя открыто нагло, заявляя, что голосующие должны хорошенько подумать над тем, что училище может быть и ликвидировано?!

Второй тур число проголосовавших против меня увеличил, но единства опять не было.

Был сделан 20 минутный перерыв для того, чтобы присутствующие осознали всю серьезность создавшегося положения. Ко мне подошла секретарь райкома партии и сказала:

– Петр Петрович, дайте слово, что вы не будете…

Я перебил ее: – Никакого слова я давать не буду! Не я вызываю комиссии, не я определяю их состав! Вся вина моя состоит в том, что я не позволяю себя топтать!

Перерыв кончился. Перед самым голосованием Водопьянова сказала:

– Подумайте над тем, что если Котельников не уйдет, училище будет закрыто1 Всем вам придется искать работу.

Женский коллектив у нас состоял из большого числа педиатров, покинувших педиатрию из-за резко повысившихся требований к работе педиатра без учета изменившихся в худшую сторону условий работы. Страх потерять насиженное место был слишком велик…

Голосование дало, наконец, желаемые результаты. Проголосовали все, трое так и остались мне верными друзьями.

Уходило руководство, радостно улыбаясь, облегченно вздыхая и потирая руки, в том числе и друг другу.

Наверное, ожидали, что я тут же подам заявление об уходе и уйду. Не дождались… Я продолжал работать. Противники мои хмурились. Но активных действий не начинали

Прошел месяц. Меня вызвали в кабинет завуча. Там находились завуч, завотделением, председатель месткома, секретарь парторганизации, председатель товарищеского суда.

Со стороны руководства прозвучал вопрос:

– Когда я уйду!

На этот вопрос я ответил:

– Когда сочту нужным это сделать!.. До пенсии мне еще два года!

– Но вы же слышали о решении комиссии?

– Да, слышал! Если вы считаете возможным уволить меня, увольняйте! Но помните, что я отлично знаю трудовое законодательство!

Меня оставили в покое, что еще не означало конец боевым действиям.

По училищу поползли слухи о закрытии училища…

Каждый имеет право быть избранным

Время скидывает покровы свои слишком поздно, когда утраты оценить еще можно, а вот изменить что-либо уже нельзя. Приходится довольствоваться утешительной фразой: «Что Бог не дает, все к лучшему!» Хорошо, что еще довольствуешься этим, понимая глубокий смысл Создателя, оценив реально то, что он подарил в благости своя! Осмысление порой многого стоит. Не понимал я тогда, делая попытку вмешаться в политическую жизнь общества, что Господь совсем иную дорогу жизни предлагал, многими знамениями убеждая меня, в ту пору «убежденного» атеиста, не только в своем существовании, но и в могуществе своем.. Нет, упрямство мое, и мысль о том, что я могу помочь обществу вынашиваемыми мною идеями перестройки системы здравоохранения и просвещения, толкали меня в самую гущу политической жизни, пусть и на скромном участке жизненного пространства. Наверное, ума не хватало для того, чтобы понять, что идеи мои давным-давно выношены умными людьми и, если они, почему-то не реализовались, то это должно означать только то, что они советской власти не нужны. Скромности у меня еще хватило не выдвигаться в Верховный Совет Советского Союза, но на республиканский уровень я замахнулся-таки. Для того, чтобы это сделать отдушины в политическом режиме появились, но они строго охранялись партийным местным аппаратом. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы через них проскользнул «не наш человек». Но я был слишком «нашим» среди учащихся. Руководство училища уже не могло открыто бороться со мной, и на общем собрании мою кандидатуру выдвинул коллектив молодежи. Но на этом же собрании я получил первое предупреждение о том, что в стране без руководства партии ничего не делается, а я – не ее выдвиженец! Инструктор райкома партии, присутствующий на собрании, самостоятельно, в обход счетной комиссии долго пересчитывал голоса, и их оказалось меньше, чем было положено. До 200 не хватало трех. Он открыто ликовал, считая, что выдвижение не состоялось. Присутствующие работники завода «Витязь», помещение клуба которого мы использовали для проведения собрания, предложили посчитать в мою пользу и их голоса. Теперь для выдвижения «голосов» оказалось с избытком. Лицо представителя партии потускнело, но возражать теперь он не мог. Мои соперники на собрания не ходили, о выдвижении их «коллективами трудящихся» сообщала пресса. По нескольку коллективов трудящихся разом выдвигали одного и того же кандидата. Это должно было свидетельствовать о великой значимости его для города.

Выдвижение состоялось и я должен был оценить слабости и достоинства каждого из восьми, скрестивших со мной свои умственные способности, хотя следовало учитывать совсем иное….

Предвыборная борьба напоминала бег с препятствиями. Только почему-то препятствия создавались только для меня, напротив для моих соперников расстилали ковровую дорожку, ведущую к трибуне и микрофон ставили, чтобы голос свой они не напрягали. А чтобы горлышко золотое не пересохло стакан с водой ставили. Рабочих и работниц отрывали от трудового процесса, сгоняя, как стадо; попробуй только улизнуть кому-то из них?.. И ежу понятно, соперники мои были лицами хорошо известными в городе: директора крупных заводов и предприятий. Возглавлял их первый секретарь горкома партии. Они приезжали на встречи на черных «волгах», в сопровождении доверенных и «недоверенных» Шли они гордо, встречали их улыбками и овациями. Я же пользовался общественным транспортом, безо всякого сопровождения, или в сопровождении одного доверенного лица. Широко ворот передо мной не открывали, для встреч использовалось время, отведенное для перерывов. Ни графинов, ни дорожек, времени – в обрез. Особенно сложно было встречаться там, где производственный процесс был непрерывным, а перерывы предоставлялись по скользящему графику. Но вскоре и такие встречи проводить стало трудно. Случилось это, после встречи с рабочими стеклотарного комбината, когда секретарь парторганизации сказала мне:

«Не знала я, что вы такой опасный! Кажется, вас недооценили…»

Теперь мне стали отказывать во встречах вообще, мотивируя это тем, что я якобы отказался от встречи с рабочим коллективом в предложенное коллективом время. Как я мог прореагировать на заведомую ложь?

На некоторые заводы мне удавалось проникнуть не через главные ворота, а в обход их. Проводили меня желающие встречи. О них не знали ни директора заводов, ни лица, возглавляющие общественные организации.

Теперь я на себе познал методы предреволюционной агитации большевиков. Я набирал очки на совместных встречах со своими соперниками, организуемыми окружной избирательной комиссией. Не помогали в борьбе со мной и каверзные вопросы, заготовленные заранее и задаваемые «подсадными утками»

Выиграл я и дебаты, проводимые областным телевидением.

Выборы прошли. Мне предстояло выдержать второй тур голосования. И я понял, что проигрыш на выборах первого секретаря горкома компартии резко осложнил мое положение. Бороться с многоголовым противником, имеющим одно туловище, легко, поскольку головы сами дрались между собой, теперь осталась одна голова, с одним туловищем с опасной партийной и национальной окраской.

А как к людям до сознания людей добраться, если мой предвыборный агитационный материал, редактор газеты так причесал, что читая его, можно было усомниться в мыслительных способностях пишущего? А что редактору сделаешь, твои права нарушившему?.Вызовешь на дуэль? Словами к совести его взывать будешь? Да газетчик потому и газетчиком стал, что способен был росчерком пера правду в ложь превратить, а ложь в правду.

Секретарь избирательной комиссии занавес перед истиной приоткрыла, сказав мне:

– Не учли мы такого поворота событий! Вам бы уступить секретарю горкома партии, а на остальных у него самого влияния было, хоть отбавляй!

И решился я на встречу с проигравшим выборы первым секретарем, понимая, что проигрыш ему сверху обязательно при случае вспомнят…

Встреча состоялась, разговор – не получился. Слишком различным было отношение наше к общественным явлениям. Оно у меня, беспартийного, было коммунистическим, а у коммуниста – шкурническим.

Второй тур я в чистую проиграл, набрав около 15 тысяч голосов. Позже, анализируя условия и возможности, я пришел к выводу: «Иначе и быть не могло!» Я к началу второго тура выборов перешагнул 60-летний рубеж и его старательно обрабатывали в прессе. А сколько самых нелестных высказываний в адрес мой? И все они носили откровенно предположительный характер: «А не думает ли? А не полагает ли он? Что может он сделать для города?» И тому подобное…

И действительно, кроме участия в законотворчестве я ничего сделать не мог! Не мог я строить, копать, возводить мосты и выпускать продукцию. От избранника законотворчества избиратели не ждали, хотя в законах много белых пятен было.

Все ждали от избранника, что он будет улучшать их материальные условия. Недаром, я слышал постоянно хвалу в адрес моего соперника: «Он своим рабочим жизнь лучшую дал, он и городу ее даст!

Происходил прямой подкуп избирателей, правда, еще не набравший тех оборотов, которых он достигнет в будущем. Избирательные комиссии, когда я к ним обращался, фиксируя документально их, в этом нарушений не усматривали.

Я слишком часто давился обидами, не понимая того, что мне бы ликовать по каждому поводу надо, а не сожалеть! Просто Бог оберегал меня, «атеиста» несчастного, ложью, как коконом укрытого.

Что произошло бы со мной, выиграй я выборы? Я был бы в городом одиночестве, голосуя против украинской независимости. Да и по остальным вопросам позиция моя диаметрально расходилась с «избранниками народа»

Меня бы просто отстреляли, чтобы я не мешал.

К несчастью своему, я тогда этого не понимал, а политическая активность требовала выхода. Понимая, что в одиночку сделать многого невозможно, я решил организовать партию. Как это сделать, я не знал? Не имея ни средств, ни юридической поддержки, я принялся искать людей, в какой-то мере разделяющих мои взгляды. За короткий срок я нашел их более двухсот. Оформлял я их членство выдачей удостоверения, отпечатанного на пишущей машинке и утвержденной печатью, кустарно изготовленной. Почему-то, почти все члены моей партии были люди, имеющие высшее образование, значительное число учащейся молодежи

Были среди членов моей партии люди разной социальной активности. Особенно выделялась одна пара. Проживали они в деревне Осовины, по улице Степной дом №15 Само название улицы говорит искушенному человеку о том, на каком участке земли она создавалась, если учесть то обстоятельство, что лицом деревня была обращена к морю, а со всех других ее окружала степь. Иткисы знали хорошо, что делают, перебравшись из города в деревню. Деревня на берегу моря в условиях надвигающейся неразберихи в обществе могла прокормить сравнительно молодую пару, ожидающую появления на свет ребенка, о чем свидетельствовала форма и объем живота супруги Иткиса. В период моего знакомства с супружеской парой, Любовь Павловна находилась в декретном отпуске, заканчивался восьмой месяц беременности. Люба была женщиной северного типа, светловолосой, высокой, говорящей с чуть заметным прибалтийским акцентом. Говорила она мало, предоставляя это делать мужу. Юрий Абрамович, еврей по национальности, был очень подвижным, энергия так и перла наружу. Горбачевская «Перестройка» позволила ему поднять участок целины на берегу моря, построить дом, приобрести лодку. В отличие от остальных жителей села, которым сельскохозяйственная работа в печенках сидела, инженер не просто возделывал землю, у него в работе и чувство красивого преобладало. Его участок ухоженностью своею в глаза бросался. Строительство дома и все прочее денег требовали. Работа Юрия инженер– механиком не была высокооплачиваемой. На первых порах помогли родители Юрия, старики-пенсионеры, проживавшие в центре города, по улице Юных Ленинцев. Я часто звонил по номеру 5—25—17. Трубку брала мать Юрия – Антонина Федоровна и тут же звала мужа: «Абрам, иди сюда, поговори!»

Я слышал в трубке шаркающие шаги, затем звучал хриплый голос Абрама Исаевича: – Я вас слушаю…

Мне откровенно нравился Юрий Абрамович, черноволосый, поджарый, прекрасно формулирующий свои мысли.

Он уже в первую нашу встречу, состоявшуюся в моем рабочем кабинете, сказал: -Я понимаю, что мы слабы, но в одиночку слабость ощущается еще острее. Я готов с оружием отстаивать свое право!..

Из разговоров с ним я понял, что ему не легко жить в деревне, хотя там и не видны даже малейшие ростки политической активности. Ухоженный участок земли с домиком уже привлек к себе чей-то зоркий и завистливый взгляд. Мне не удалось выведать, кто из представителей власти позарился на кусок земли, принадлежащий Иткису, поскольку последующие события слишком быстро развивались. Я только узнал, что Иткису слишком настойчиво предлагали покинуть дом с приусадебным участком.

Как-то, воскресным днем я услышал о трагедии, разыгравшейся в Осовинах. Потом слух этот нашел подтверждение в газетах. В них говорилось о бандите, убившем солдата. Я понял, что речь идет о моих новых друзьях. Прошло с той поры 20 лет, но я отлично помню, как развивалась тогда кровавая трагедия.

Оказывается, от предложений на словах, «хозяева власти» перешли к прямым угрозам. Инженер не сдавался. Тогда власть перешла от слов к действиям. То, что они были противозаконными, говорит тот факт, что все действия развивались ночью. Нам, глядящим на события со стороны, не обладающим достоверной информацией, кажется, что власть совершает промахи, действуя интуитивно и неосмотрительно. Можно согласиться с тем, что исполнители действуют напористо и глупо, оставляя после себя массу следов, вызывающих омерзение. Вспомните хотя бы убийство журналиста Гонгадзе, много ли ума в действиях убийц просматривается? Откровенно —топорная «работа» Ни один профессиональный убийца таких промахов не позволит. Но, с другой стороны, возможно, что сами действия были как раз и рассчитаны на устрашение других непокорных? Создавалась тотальная система чудовищного устрашения»!

Но вернемся к событиям, разыгравшимся в Осовинах глубокой ночью… Последняя ночь для Юрия Абрамовича и начала мытарств Валентины Павловны. Не вились над домом черные вороны стаей. Не ухал филин, предрекающий беду. Шурша песком накатывались валы Азовского моря. Давно погасли огоньки в окнах домов. Южная темная ночь поглотила округу. Мирно мерцали звезды на бархате одежд царицы Ночи.

В кромешной темноте домик инженера был окружен отрядом ОМОНа. Были ли предложения со стороны нападающих о сдаче «неприятеля» на милость «победителя? Думается мне, что их не было. Законное право для осуществления своего не требует темноты. Инженер занимался мирным трудом, не разбоем, никому не угрожал. Не прятался он от власти в бункере, не ходил по улице вооруженным. Значит в расчет власти не входил мирный вариант. Нужно было сделать так, чтобы не оставалось претендентов на дом и участок земли! Понимали, что человек, решительный по натуре своей, проснувшийся ночью и, видя, как в дом к нему лезут незнакомые люди, обязательно станет защищать жену и того, кого она носит в утробе своей! И можно его под предлогом опасности для общества устранить, а жену упечь в тюрьму за недоносительство…

Начинается штурм дома. Идущие на штурм подчиняются приказу, а не совести, не закону, который так ослаб, что и голову поднять не мог.. Входная дверь выбита одним ударом В темный коридор врывается первый боец ОМОНа и падает, пораженный выстрелом в сердце! Хозяин дома услевает сделать выстрел из второго ствола, не причинивший нападающим вреда, и тут же падает сраженный автоматной очередью. Жена его попадает в плен… Ее ждет «самый справедливый» суд в мире

А дальше начинается работа газетчиков. Они должны представить защищавшего дом и жизнь свою простого человека, без криминального прошлого, кровавым злодеем. Упор делается на гибель молодого солдата. Красочно описываются страдания матери, потерявшей единственного сына. Формируется общественная ненависть к человеку, ставшему убийцей не по своей воле…

При молчаливом, впавшем в полный психический маразм и развал общества возможно все! И честный человек с клеймом убийцы покидает белый свет. Хотя этот белый Свет давно даже серым по цвету назвать трудно!

А я получаю второе предупреждение Господа Бога. Подумал ли я о сущности этого предупреждения тогда? Будущее показало, что я ничему так и не научился, как был слепым, таким и остался.… Не понял я того, что Богу не угодны мои действия на общественной ниве.!

Но ума хватило на малое – осознать, что с идеей создания собственной партии следует расстаться. Жаль, что неукротимый дух мой все еще жаждал действий.

Бес всегда действует не прямо, а в обход. Я встретил друзей, входивших в группу поддержки меня на выборах.. Все они были молоды и слишком энергичны. Один из них, Власов Иван, предлагает совершить поездку в Симферополь, на учредительную конференцию партии ПЭВК (Партия Экономического Возрождения Крыма): Мне вручают программу этой партии. Даже поверхностное ознакомление с программой дает возможность понять, что составляли ее люди, хорошо разбирающиеся в экономических вопросах. Подкупало то, что речь в программе шла о пяти направлениях приватизации общественной собственности. У каждого члена общества появляется доля

в промышленном производстве, транспорте, земле и так далее.

Суя тогда свою голову в пасть ко льву, не хватило у мня ума, чтобы разобраться хотя бы в самом малом, – представить, на какие деньги арендуется здание Крымского Украинского Музыкального театра? За счет кого произведена оплата проезда на транспорте сотен людей из регионов в республиканский центр?.. Пока экономические расчеты в голову мою не лезут. Я вижу пряник, и я еду! Я слышу выступление Шевьева Владимира Ильича, удивляясь тому, что черты лица, матовый цвет кожи говорят о том, что он человек «Востока», а не «Запада» Откуда у него русские имя, отчество, да и фамилия тоже? Корни русские?..

Потом и другие вопросы придут, на многие из которых ни у меня, ни у следственных органов ответа так и не найдется.