Читать книгу "Детектив без детектива. Автобиографический роман"

Под знаком перемен

Новый директор наш по всем параметрам была настоящей женщиной: и внешностью привлекательной и характером чисто женским. Петуха из нее получиться не должно. Ей сделать этого все равно не дали бы училищные «матроны». Они, долго стоящие при властных должностях, привыкли повелевать, а не покоряться. Потому, наверное, не спешили выполнять повеления нового директора, зная о том, что та никогда не занималась учебным процессом, плохо знает особенности работы, а потому в первое время нуждалась в советах.. Видя, что ее каждое распоряжение сопровождается долгой раскачкой, директриса выходила из себя, переходила на крик. Голос у нее был сильным и звонким, звук далеко разносился, хотя резонанс для этого и был неподходящим. Такой стиль руководства был прямой противоположностью прежнему и, признаться, не действовал, -нерадивые ухом не вели, скоро привыкнув к всплескам эмоций директора.

Естественно, не могла директор не заметить «деловитости» заведующей отделением. Теперь без нее директор и шагу не делала.

Не ведала «Два А», как учащиеся за глаза называли нового директора, используя начальные буквы имени отчества ее, что завотделением спит, и во сне видит себя в должности, если не директора, то завуча, и тайно делает все для этого.

Я вел занятия с учащимися, как и прежде, ни во что не вникая, поэтому долгое время был в полном неведении, что творится в душах «трудящихся». Но чтобы не замечать, что рушится все то, что так долго создавалось предыдущим директором, нужно было быть просто слепым. Первым исчез кабинет информатики, тот самый, что прежде был гордостью и палочкой-выручалочкой училища. Потом наступила очередь кабинетов физики и биологии. И стало ясно, что набора в училище, окончивших восьмой класс, больше не предвидится, хотя еще множество групп на базе неполной средней школы продолжало функционировать. Стали сгущаться и тучи над головой завуча, молодой стремительно двигающейся мужским шагом, все успевающей женщины, Лидии Андреевны. Правда, она могла бы еще работать в этой должности, во всяком случае до времени выпуска группы учащихся с немецким языком обучения, которые она сама вела.. Но, по-видимому, это было нежелательно для директора, которая, как и я находилась в ослеплении от значимости зав. отделением училища. Началась травля нежелаемого завуча. Вскоре и я принял в этом неблаговидном деле самое активное участие, поскольку меня приобщили к общественной жизни училища. Провидение сделало так, что меня избрали председателем месткома училища. Должность в тот период времени ничего не дающая его обладателю, кроме видимости защитника прав трудящегося. Избранию предшествовал непредвидимый случай. Уже и не помню, по какому-то делу я появился в кабинете директора. Это был первый случай прямого рабочего контакта с ней.. Само дело было настолько незначительным, что мне не было предложено сесть. Говорили мы оба стоя. Я уже собирался покинуть кабинет директора, как вдруг она в упор спросила меня:

– Скажите, с моим появлением в училище, лучше стало работать в училище?»

Вопрос был поставлен так, что уклониться от ответа я не мог, для обдумывания его не было времени. Я понимал, что директор ждет от меня ответа, мягкого, ну, в крайнем случае, обтекаемого, но ответил прямо:

– Хуже!

Нужно было видеть, как округлились глаза женщины, как отвисла нижняя губа у нее. Я знал, что ответ мой не вызовет удовольствия. Мало того, я ожидал и гонений.

– Странно, – сказала директор, – все, кого я не спрашивала, говорили мне совсем иное…

Я перечислил все негативные стороны ее деятельности, аргументируя свой ответ. Затем сказал:

– Ну я пошел, у меня через три минуты начнется занятие.

Стал ожидать неприятностей, и вдруг – меня избирают в число руководителей значимого уровня – председателем месткомом. Я не отказывался от общественной должности, не слишком она и мешала мне. Не знал я только о возможностях ее. Значительно позднее я мог видеть, как люди, являющиеся только членами местного комитета «выбивали» дефицитные вещи в организациях, представляясь там руководителями этого, в общем-то бессильного органа. Защищать трудящихся профсоюзному органу было трудно, а вот творить зло он мог!. И так, как указано мною выше, руку я тоже приложил в травле завуча училища. Правда, вскоре наступило прозрение и я созвал внеочередное профсоюзное собрание. На нем публично покаялся в своем поведении и попросил прощения у Лидии Андреевны. Извинения мои были приняты благожелательно, мы с ней и после ее ухода остались добрыми друзьями. Уход завуча был тихим и незаметным. Образовалась вакантная должность второго по форме и первого по содержанию руководителя. Решено было перед уходом в отпуск рекомендовать на эту должность зав. отделением..

Оставалось чуть более недели до начала занятий, когда в моей квартире раздался телефонный звонок. Звонила директор училища. Она предлагала мне занять должность завуча училища. Я был удивлен и напомнил директору о том, что нами уже было принято решение по этому вопросу. Анна Алексеевна сказала коротко и ясно: «Обком партии не утвердил кандидатуру Елены. Соглашайтесь, иной кандидатуры, чем ваша, у меня нет»

Я было заартачился, но находящийся у меня в гостях родственник убедил меня в том, что отказываясь от такой должности, я совершаю глупость. И я дал согласие. Если бы я зал, чем это обернется для меня, я язык бы свой откусил, но не согласился бы стать администратором!

А пока мне пришлось прервать отпуск и заняться вопросами подготовки к новому учебному году.

Первая просечка у меня произошла в обкоме партии, куда собрали всех заведующих учебным процессом училищ. Я не придал никакого значения тому факту, что перед каждым из вызванных лежали объемистый блокнот и карандаш..Не понимал я и того, почему собравшиеся при первых же звуках голоса заместителя завотделом «Науки и образования обкома», раскрыли блокноты и, лишь изредка отрывая взгляд от них, быстро стали записывать. Один я не писал, не привыкнув к такой форме общения с руководством. Правда, я внимательно слушал говорившего, полагаясь на свою отличную память, способную охватывать и запоминать огромный материал. В данном случае мне и этого делать не было необходимости, все, о чем говорило руководство, можно было прочитать в передовице общесоюзной газеты «Правда». Я не понимал, почему проповедовавший прописные истины, время от времени сверлил меня глазами. Наконец, он не выдержал и сказал, глядя поверх голов, но явно обращаясь ко мне:

– Среди вас находятся те, кому мои указания не обязательны!

Все, как по команде, посмотрели в мою сторону.

Я ответил просто, как и привык говорить с равным и на равном:

– Я вас внимательно слушал и готов повторить сказанное вами слово в слово!

«Руководство» успокоилось и оставило меня в покое.

Вхождение в роль руководителя, ответственного за учебный и воспитательный процесс оказалось для меня весьма серьезным испытанием. Я понял это тогда, когда переступил порог своего нового кабинета и не обнаружил в нем рабочей документации. Не было даже образца, которым я мог бы руководствоваться на первых порах.. Мне сказали, что папки с документами взяла Елена.. Та наотрез отказалась признаться в этом. Акта передачи документов не оказалось, практически спросить – не с кого!

Опереться на директора я не мог, поскольку директриса сама оказалась в роли загнанной, «избиваемой». Не могла она предполагать, что брат ее мужа, занимающий высокую должность в городе, внезапно окажется в опале. Кто-то, естественно, знал об истинной причине опалы, но в городе только шли разговоры, высказывались предположения, далекие от истины. Все ближайшие родственники «проштрафившего» тотчас почувствовали на себе тяжелый взгляд партийного руководителя города. Почувствовал его на себе и я, хотя был далек даже от мысли, что меня это каким-то образом коснется. Казалось бы, вновь испеченному завучу дать бы времени немного, чтобы он осмотрелся, вник в особенности работы, а ему уже через месяц пришлось принимать первую контролирующую комиссию. А дело было в том, что снять директора училища с ее должности было не за что, она не сделала ни одного порочащего поступка, она не занималась поборами, она не брала взяток. Снять ее можно было только за грубые нарушения учебно-воспитательного процесса. Но это можно сделать только убрав завуча..

И за меня взялись, как следует. За учебный год в стенах училища побывало четырнадцать комиссий. Были они всякого ранга: от партийных органов, от Минздрава и Министерства просвещения.. Продолжали они приезжать даже тогда, когда училище покинула директриса и обязанности директора, одновременно со своими пришлось исполнять мне. Не выдержав, я взмолился: «Оставьте меня в покое, ну хотя бы для того, чтобы закончить учебный год и провести выпускные экзамены!».

Представляю себе, что со мной сделали бы проверяющие мою работу «детективы», окажись у меня грешок соответственный? А так, что? Выводы проверяющих касались в основном расписания занятий. «Как вы можете вести занятия без стабильного расписания?» – звучали обвинения со стороны «богинь министерского Олимпа». Я не оправдывался. Его стабильным при всех условиях сделать было невозможно, имея среди преподавателей клинических и общеобразовательных дисциплин, более 60% совместителей. Да никогда до меня расписание занятий не было стабильным, не стало оно стабильным и после меня! Слава Богу, учебный год кончен!

Я передал кресло директора новому, оставил должность завуча и перешел на свою, хорошо мне знакомую работу преподавателя, рядового, но и более несокрушимого.

Травля продолжается

Я ушел в тень и долгое время ничьи жгучие лучи ненависти туда не проникали. Елена так и оставалась заведующей отделением, неся на плечах своих еще и почетную должность секретаря партийной организации. К тому времени я уже отлично знал особенности ее характера, находясь, хоть и короткое время в должности директора, ознакомился не только с личным делом ее, но и душевными ее особенностями. Бесспорно, она была умна, бесспорно она была властолюбива, энергии ее кипучей мог позавидовать каждый. Ее уста почти всегда произносили ложь, кажущуюся слушаемому непреложной истиной. Я думал, глядя на нее: «Когда же она говорит правду? Может во сне только?»

При этом всегда вспоминал слова председателя партийной комиссии райкома партии о ней: «Я никогда не поверю, чтобы Елена сделала что-то дурное! Это же – святой человек!»

Женщина эта была истинной королевой интриг. Способность легко находить друзей и подруг, слепо ей верящих, было первой ее особенностью. Это был бесценный дар! Вот только кем он был подарен?.. Она легко манипулировала людьми, быстро находя их слабые стороны характера. Она и не щадила их, отбрасывая прочь, если в них отпадала надобность. Она умела накапливать компромат на каждого, превращая мелкие недостатки в весомые обвинения. Просчеты каждого заносились в особую тетрадь и извлекались оттуда в самый необходимый для собирателя момент. В обязанность заведующей отделением входило посещение занятий преподавателей с аналитическим разбором их.. Разбирая урок, она так расхваливала преподавателя, что казалось, готовится материал для административного поощрения того. Но если бы, рдеющий от удовольствия, преподаватель заглянул бы в саму тетрадь, то его удивлению не было бы предела, оценка занятия была настолько плохой, что выговор за него был бы просто необходимым. Враждебных действий против меня она не вела, как мне тогда казалось. О том, что к нанесению удара по мне готовятся, я понял, заметив изменение в отношении к себе директора, прозванного учащимися «позвоночником» Я со всей прямолинейностью обратился к нему за разъяснениями. Директор покраснел, и отведя в сторону лицо (привычка ведения неприятного разговора у лиц криводушных), заговорил:

– У вас прекрасная характеристика. Опыт вашей работы обобщен базовым училищем, им пользуются все преподаватели области. Но все эти заслуги ваши – в прошлом! Теперь…

Я прервал его:

– С чьих слов вы все это говорите? Ведь за три года вы ни разу не посетили ни одного моего занятия для того, чтобы у вас хотя бы был повод для такого разговора! Все занятия мои, посещенные руководителями базового училища, представителями министерств, признаны только отличными. И вы об этом достаточно информированы. То, что я не рвусь к видимой показухе, к тому же еще и на общественной ниве, не основание для ваших выводов!

Разговор, а скорее мой миолог был коротким.

Директор выслушал меня молча. Продолжал он молчать и тогда, когда я закрывал за собою дверь.

У меня появился повод для исследования изменений в поведении директора. Не стоило больших усилий узнать, что он идет на поводу завотделения. Это завотделением отпускала учащихся домой во время учебного процесса, естественно, не безвозмездно. Это она открыто продавала учащимся вещи, которые ей привозил муж из загранплавания. И руководитель училища, зная все это, молчал. Оказывается, в училище «осведомленные» лица знали, каким образом директор попал на крючок к одному из своих помощников. У преподавателей мужского пола в училище всегда перед глазами находились молоденькие «Евы», причем уже искушенные неоднократно дьяволом. Почему-то жертвами их были в большинстве своем преподаватели хирургии?.. Почти все они покидали жен своих, находя им замену среди учащихся. Будь это во времена Сталина, таких сеятелей разумного и вечного давно бы призвали к порядку. Но в социалистическом обществе царила оттепель, если речь не шла только об идеологии. Не избежал соблазна и директор… А ведь до прихода в училище почти праведником слыл. Он даже принимал в училище на должность преподавателей нарушивших принципы морали в лечебных учреждениях и изгнанных оттуда. Для перевоспитания, естественно! Однако, думается мне, что он их не собирался исправлять, памятуя о том, что горбатого – могила исправит! Отверженными легче было управлять – они по первому зову патрона бросались выполнять любое его повеление. Падение директора произошло потому, что он не знал одной особенности завотделения. Она появлялась всегда там, где менее всего ее ждали. Стоило кому-то начать дурно высказываться в ее адрес, как она тут же появлялась, ну словно из-под земли выскакивая. «Додумался» директор заняться любовью с одной весьма привлекательной студенточкой в лаборантской хирургического кабинета, к тому же не заперев дверь в нее. Время позднее, училище опустело, ни голосов, ни шорохов – директор и забылся… Звуки любовной страсти донеслись до ушей Елены. Она и появилась, без карающего меча, но с большими возможностями «домоклового» Правда, я тогда ничего этого не знал. Я почувствовал, что меня стали слегка «покусывать». Укусы мелкие, подленькие, необъективные, но множественные.. Понимал я, что очищаться от грязи, пусть и не тобой созданной, очень трудно Не стоило большого труда, чтобы догадаться, откуда ветер веет! Но, первые же действия мои дали понять, что мне до заведующей не добраться, на пути к ней стояли не только партийная организация, которую она возглавляла, но и скалою неодолимой директор, а обойти его я никак не мог. Я пришел к нему в кабинет и сказал прямо: «Отойдите в сторону, дайте мне возможность выковырнуть занозу!»

Он выслушал меня и ничего не ответил. Значительно позднее я узнал о том, что его фигура рассматривалась в обкоме партии на должность секретаря райкома партии. «Рука», двигающая его имелась, но движимый должен был быть с неподмоченной репутацией. 0пасение получить выговор по партийной линии было реальностью, а с ним терялись и возможность занять такую престижную должность, к тому же в известном курортном городе, открывающая широкие горизонты для светлого будущего. Я понимал всю сложность борьбы в одиночку, но как ни странно, совсем неожиданно у меня появились друзья, которым, как и мне, надоело работать в условиях сплошной фальши. Говорить о чести, достоинстве, морали в то время, когда в училище процветать стали взяточничество, торговля контрабандными товарами, было просто нелепо. Это прослеживалось в иронических взглядах учащихся, выслушивающих идеологическую шелуху, далекую от реальности, от каждого из преподавателей, среди которых я тоже не был исключением.. Горбачев посеял надежду на изменение климата как в стране, так и каждом учреждении. И я попался на этот крючок. Фактами, причем, неопровержимыми, меня снабдили друзья. С ними я – беспартийный отправился в горком коммунистической партии и был принят вторым секретарем его. Я ему сказал о том, что никаких жалоб писать не собираюсь. Свое заявление о сложившейся обстановке в училище я сделаю на открытом партийном собрании. Секретарь горкома обещал мне лично придти на него.

Что помешало ему выполнить свое обещание, я так позднее и не узнал, но он не явился, прислав вместо себя инструктора горкома, приятного молодого человека. Тот был преисполнен желания выполнить свой партийный долг. Обвинения основные звучали не от меня, а от преподавателя физкультуры, который значительно лучше меня был информирован о негативном характере всего происходящего в училище.

Заявления наши были настолько неожиданными, что окружающие только пожимали плечами и переглядывались.

Преподаватель физкультуры, обращаясь к Елене, спросил: «Скажите, откуда брошь, красующаяся на вашей кофточке? Не можете ответить, так я вам напомню, что вы получили ее от учащейся М, за то, что отпустили ее в Сухуми в разгар учебного года. У меня есть доказательство этому в письменном виде..»

Молчала Елена, с каждым пунктом обвинения все ниже наклоняя голову.

Собрание было прервано. Об исполнении всех пунктов повестки его уже не могло идти и речи.

Стали ожидать прибытия в училище партийной комиссии. Мы наивно полагали, что партийные детективы прибудут к нам на следующий день, пока не началась обработка указанных нами свидетелей, так сказать – по свежим следам! Но комиссия не торопилась, а обработка свидетелей началась. Наиболее эффективно действовали угрозы отчисления и увольнения. Удивительно, оказалось, что их-то и используют члены партийной комиссии, вызывающие свидетелей к себе на «допрос». Через десять дней трое тихих членов партийной инквизиции появилась в кабинете директора. Возглавлял их худющий мужчина, высокого роста, резко сутулящийся, с мрачным выражением лица.

Будь на нем белый балахон, с него можно было бы писать портрет Торквемады. Меня он не удостоил вниманием. Впрочем, я тоже не пылал желанием вступить в разговор с ним.

Я – беспартийный, не знал принципов работы партийных комиссий. Я знал основы работы следователя, и полагал наивно, что комиссия выяснит хотя бы причины, мотивации, заставившие нас выступить открыто. против методов работы администрации.

Слово «коррупция» нам тогда не было знакомо, с ним мы познакомимся значительно позднее, когда на развалинах государства станут четко прослеживаться коррупционные связи и схемы разворовывания того, что создавалось веками.

Не знали мы, что уже в советское время коррупция уже действовала.

Каждый сверчок, знай свой шесток

Действуй в нашем обществе право, все могло стать на круги своя за короткий срок, ибо была на лицо самая простая, почти ничем не прикрытая уголовщина.

Но, право в отношении членов партии не действовали. А Елена не была простым рядовым членом партии. Она была вхожа в районный и городской комитеты партии, многие завотделами их числились в друзьях ее

И понятными стали принципы работы «объективной» партийной комиссии. Все свидетели нашей стороны, подверглись устрашению быть отчисленными и уволенными.

В одном все таки просчитались партийные органы – мы не все козыри тогда на собрании выложили на стол…

Партийная комиссия обошла все важное стороной, сглаживая все, что можно было сгладить, но сами факты имели место и уйти от них комиссия не могла.

Я не знал и не знаю, что и как звучало для приглашенных в райком партии директора училища и зав. отделением, но выговоры строгие по партийной линии оба получили, Директору пришлось покинуть свой пост

Буквально в считанные дни появился новый, значительно моложе всех, прежде бывших до него. Леонтьевич никогда не работал в сфере преподавания. Все было для него ново и свежо.

Уже первые шаги его показали, что партийная «мафия» не забывает тех, кто нанес им укол. Директор новый пришел с подготовленной программой действий. меня не оставили в покое. Уволить меня было не за что, а вот вынудить уйти следовало попытаться. Самым уязвимым местом была оплата труда преподавателя Она никогда не была высокой, целиком и полностью (как было принято говорить) зависела от количества часов педагогической нагрузки По мне решили ударить рублем, значительно урезав мою педагогическую нагрузку… Не знаю, кто директора научил так действовать, но действовал он решительно и прямолинейно. Каждому, отправляющемуся в отпуск преподавателю, сообщается его нагрузка на очередной учебный год. У меня она складывалась из ставки преподавателя «анатомии и физиологии человека» и 0,5 ставки преподавателя хирургии.

Новый директор мне оставлял только ставку по анатомии, понимая, что на такое количество часов работы я не соглашусь!

Я пришел и заявил ему:

– Вы поступаете со мной несправедливо, нарушая трудовое законодательство! Чтобы вам позднее не жалеть об этом, измените расчасовку мою в приказе. При этом я открыл одну из страниц трудового законодательного кодекса, где четко оговаривалось мое право.

Леонтьевич даже не взглянул в мою сторону, коротко сказав:

– Я читал его!

Я стоя, сверху вниз смотрел на его черноволосую удлиненного овала голову: и думал «Молодой, да ранний! Кто назначал директором молодого человека, абсолютно незнакомого со спецификой работы училища да еще в сложный период служебной «тусовки»?. О чем думает этот невежда, разговаривая со мной, прошедшим достаточно хорошую школу травли и выстоявшего при этом. Новый директор даже не научился читать документы, определяющие взаимоотношения работодателя и работника. Может, имея в кармане партийный билет, нарушался сам способ чтения? А, скорее всего, он выполнял установку тех, кто его послал?

Меня ожидал отказ, сделанный с злорадной ухмылкой. Я обратился в местком. Тот стал на сторону директора.

Я знал о том, что мне предстоит серьезная борьба и решил укрепить свои позиции соответствующими документами.

Я уже успел познакомиться с объективностью административных органов Киева, поэтому пришлось ехать за защитой в Москву-матушку.

Я никогда не обращался в партийные органы за защитой. Но времена изменились

Будь времена сталинскими, мои «оппоненты» уже сидели бы за решеткой. Их действия не определялись мерами административного характера, а полностью подходили под действие статей уголовного права, главным из которых было – взяточничество, носящее постоянный, хорошо продуманный характер.

Время, в котором происходили действия, описываемые мной, создало невидимую защиту для члена партии – без решений партийных органов привлечь его к ответственности было нельзя. Не потому ли нарушения различного характера стали в стране массовыми и повсеместными?

Итак, я в Москве, и направляюсь на Старую площадь в Партийную Комиссию ЦК КПСС. Хорошо, что деловые люди предупредили меня – попасть туда я могу, заняв очередь пораньше. Число принимаемых ограничено. Я в половине четвертого утра занял очередь. Нет я не был в первом или втором десятке, не был я и в первой сотне. Сомнения в том, что мне удастся выполнить задуманное, одолевали меня. Без четверти восемь появился гражданин, который занялся сортировкой собравшихся: кого направить в прокуратуру, кого в органы милиции, кого в соответствующее министерство. Так я оказался в числе тех, кого обязательно должен был принять сотрудник ЦК. Признаюсь, по совести, помещения в которых велся прием, поражали скромностью и простотой обстановки, Организации приема следовало бы поучиться всем чиновникам на местах. Мне сказали, что в 10 часов 15 минут меня будут ждать в семнадцатом кабинете.

Я пришел на пять минут раньше, и эти пять минут мне пришлось ожидать снаружи. Ровно в указанное время сотрудник милиции вызвал меня и пропустил в указанный кабинет. Разговор деловитостью и простотой тоже понравился мне. У меня приняли письменную жалобу, я делал необходимые пояснения, которые ложились на белый лист бумаги

Когда я закончил, принявший задал один вопрос:

– Как вы полагаете, каков уровень должен быть разбирательства по вашему делу?

– Полагаю, областного? – сказал я неуверенно

– Правильно! Вы не будете возражать, если мы направим ваше письмо в Крымский обком партии?

Я согласился и вышел, довольный качеством приема.

Предстояло еще посетить два присутственных места: «Госкомтруд» и Минздрав СССР. Госкомтруд оказался менее доступным, чем Приемная ЦК. Там действовала пропускная система. Мне пришлось вначале получить пропуск, доказывая свое право на него. Зато ответы на свои вопросы я получил в письменным виде и заверенными печатью столь высокого учреждения.

И вот я у стен родного мне по духу и названию учреждения. Приемная министерства здравоохранения мне показалась похожей на зал ожидания железнодорожного вокзала в часы пик его работы. Колыхающаяся масса людей. Такого количества калек одновременно, как тут, мне не приходилось никогда видеть! А сколько стариков, ветеранов войны, выставивших на обозрение все свои военные и гражданские награды! Кто может, тот стоит, кто не может – сидит, в том числе и на полу. Запись на прием ведется в окошках, тоже напоминающих железнодорожные кассы, Одно только отличает их друг от друга – это общая для всех надпись – «РЕГИСТРАТУРА» Простояв около часа в очереди, я получил приглашение на прием, время приема указано – 18. Я направляюсь в юридический отдел министерства, где, к великой радости, получаю нужную мне бумагу в считанные минуты. Я теперь вооружен «до зубов» против своего директора! Необходимости пребывать на территории министерства, как и посещение приема, назначенного на шесть вечера, у меня нет, но какой-то чертик подзуживает меня не упустить самого этого момента. Я здорово проголодался и направляюсь на поиски заведения, в котором мог бы наполнить свой желудок. Это оказалось делом непростым. Рестораны были не по моим средствам, а столовые забиты до отказа людьми, многие находились снаружи, образовав очередь.

И я с сожалением вспомнил те сталинские времена, когда я зимой на любой привокзальной площади, мог подойти к маленькому киоску, над крышей которого из трубы вился дымок, а над прилавком красовалась вывеска – «Рубцы по-московски» Никакой очереди… Берешь 100 граммов водки, а к ним три тающих во рту рубца, представляющих собой жареные свиные желудки сдобренные жареным луком и перцем.

Я полагаю, что и сегодня, даже в ресторане, вы редко получите такую вкусную, недорогую и абсолютно неопасную для вашего здоровья пищу. Рубцы с водкой стоили тогда десять рублей. При моей зарплате 1300 – это не было роскошью!

Во времена Горбачева мне пришлось рубцы заменить на батон и кусок вареной колбасы, а употребить их внутрь, сидя, на скамейке в небольшом сквере, мимо которого двигался нескончаемый поток автомобилей. Вместо запаха жареного лука и перца на сей раз я вдыхал выхлопные газы!

Усталый, разомлевший от еды, я направляюсь в министерство. Я прихожу в точно указанное мне время, но увы… Мне предстоит постоять в очереди. Как это знакомо тем, кто посещает кабинет местной поликлиники.

Наконец-то, я внутри кабинета. Он, по меркам обыденным– огромен. В нем царит полумрак, ибо света, льющегося с потолка, где висят на шнурах колпаки с электрическими лампочками под ними, явно недостаточно. В разных местах стоят три стола, рядом с каждым старый, повидавший виды, шкаф с папками документов. За столом принимающие Перед ними – посетители. И все – говорят! Как в таком гаме, можно кого-то выслушивать? Место перед одним столом свободно, я подхожу и усаживаюсь. Смотрю на лица с которыми мне предстоит разговор, и мне становится ясно, что настоящего разговора никак не получится. Люди усталыми глазами смотрят на меня. Взгляд их выражает одно – Как вы тут все надоели!.. Я поднимаюсь со стула и говорю им:

– До свидания!»

Минутное оживление возникает на лицах их.

Я продолжаю:

– Мне очень жаль вас! Вам бы поучиться организации приема на Старой площади!

Не ожидая от них слов я ухожу. Через несколько часов поезд везет меня домой.

До начала занятий есть еще время1 Есть время встретиться с директором училища и поговорить tet a tet

Встреча состоялась, чего не скажешь о самом разговоре. Молодой человек оказался на редкость упрямым, с преувеличенным сознанием своей значимости и, соответственно, правоты.

Наступил новый учебный год! Я не тороплюсь. Работаю, как определено приказом на ставку. Подаю заявление, как и положено в местком. Местком становится на сторону директора Отказ об увеличении моей педагогической нагрузки заставляет меня обратиться с исковым заявлением в суд. Проходит два месяца от подачи моего заявлении. Наконец, я получаю повестку о вызове в судебное заседание. Часы указаны на послеобеденное время. У меня при малой нагрузке времени достаточно. К тому же я направляюсь не один. Чуть в отдалении от меня идет мой директор. Его сопровождает, как прежде в древнем Риме консула, окружение, – группа поддержки: завуч, завотделением, секретарь парторганизации, председатель месткома, председатель товарищеского суда. Многовато, конечно, но я – спокоен.! Я – прав, а они – нет! У самого входа я обращаюсь к директору:

– Дайте слово, что вы восстановите мою педнаггрузку и выплатите мне за неоплаченные часы, и я возьму свое заявление из суда!

Отрицательное движение головой, но ни слова.

Мы предстали перед судьей. Мне он не знаком, хотя с многими другими судьями мне прежде приходилось по работе часто встречаться.

Когда мы все уселись, судья задает мне первый вопрос:

– Вы поддерживаете ваше исковое заявление?

Я повторяю слово в слово то, что написал. Я не пользовался услугами адвоката свое исковое заявление, лично составляя его и делая все математические расчеты.

Вопрос к моему директору:

– Чем вы руководствовались, изменяя истцу величину педагогической нагрузки?

Директор: -Я пользовался трудовым законодательством!»

Я: -Мои права нарушены. Директор не имел права без моего согласия этого делать! Педагогическая нагрузка определяется условиями найма. Договор о трудовом соглашении заключался не с ним, а с другим человеком, руководившем тогда училищем»

В подтверждение своих слов я подаю документы, полученные мною в Москве. Штампы и печати, стоящие на них сразу склоняют судью в мою сторону. Судья, кивнув головой в сторону директора: «Определяя педагогическую нагрузку Котельникову почему вы ее уменьшили, понимая, что изменение идет в сторону уменьшения его заработной платы?