Читать книгу "Детектив без детектива. Автобиографический роман"

Детектив литературный и детектив естественный

Детективом называют лицо, ведущее расследование, детективом называют и литературный жанр, в котором происходят преступления. О том и говорит название самой книги моей.

Созданный воображением писателя детектив поражает читателя своим глубокомыслием, способностью разбираться в самых тонко задуманных хитросплетениях преступления. Он неподкупен, бескорыстен!

Естественный детектив – продукт общества. И занимается он расследованием преступления не из чувства любопытства или для того, чтобы показать свои уникальные способности сыска, а за соответствующее вознаграждение. Сыску стало работать значительно сложнее, чем прежде, поскольку мотивов преступления стало много и, естественно, количество версий возросло… Цивилизация позволяет преступнику находить самые совершенные методы сокрытия, а транспортные средства позволяют быстро перемещаться, буквально за считанные минуты исчезать с места преступления!

Вот и ловят, прежде всего, того, кто не скрывается, но всем своим поведением имитирует преступника.. А под пытками человек признается даже в том, что сам лично участвовал в казни Иисуса Христа.

Разве в нашем обществе, напоминающем «бедлам» не совершается сплошь и рядом подобное? Сколько невинных сидит за решеткой, месяцами и даже годами в ожидании только самого конца следствия? А сколько невинных уже осуждено, отбывая наказание за то, чего не совершали? С исковерканной судьбой, потеряв надежду увидеться с близкими, они ожидают то время, когда покинут места заключения, часто прихватив с собою в качестве дополнительного наказания, не обговоренный приговором суда, туберкулез! И даже, если судебная ошибка вдруг бывает обнаружена, кто понесет за эту ошибку, а скорее преступление, наказание? Чем можно компенсировать страдания?..

Когда слышишь в приговоре слова о том, что оправданный имеет право на реабилитацию, невольно бьется мысль: «Каким образом?» Что может компенсировать страдания? А как компенсировать время изоляции?

В древности китайцы говорили: «Десять ночей сна не искупят одну, бессонную!»

Чем компенсировать возникшее в заключении заболевание? Ведь нет вещей совместимых? Забвение? Но оно – не компенсация, а только обреченность…

И разве не понятно, что наказание, когда нет состава преступления, должно называться уже не наказанием, а расправой? Кстати, сама расправа может быть и без следствия, и без суда, а может быть только с видимостью на нечто подобное! Вариантов великое множество. Всех их, имевших место в истории человечества, и не упомнишь!

 
Наказание – расправа!
Следствие – страдание!
Суд ли действует по праву,
Честным в назидание?
 
 
Или суд в угоду власти,
Чинит преступление?
Всё – условное отчасти,
Всё – в сопоставлении.
 

Говорят, что власть делает все по закону! Но, что такое сам закон, если не инструмент для укрепления власти!..

Свод законов, объединяемых в уголовный кодекс сам по себе настолько несовершенен, что у любого человека никогда не было уверенности в том, что он не будет привлечен к ответственности, даже ничего, с его точки зрения, преступного не совершая. Недаром, до сих пор угрожающе звучит: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся!»

Рассчитывать на справедливость суда – было делом абсолютно ненадежным. Следовало учитывать и настроение самого судьи, ведущего процесс. Не в духе – жди плохого!

Когда власти казалось недостаточным уголовного права, его подчинял себе указ! Указ никогда не облегчал участи подсудимого, он ужесточал борьбу с «преступлениями»!

Боже Праведный, сколько невинных людей пострадало от указов, несовместимых с понятием человечности, я уже не говорю о справедливости?…

 
На вдовью голову обрушилась беда:
С тремя детишками осталась.
Хлеб на столе – «полова, лебеда»
Да вдосталь горюшка хлебнуть
Бедняжечке досталось.
 
 
Что делать, дети тычутся в подол,
Что дать им есть, она не знает?
Осталось сердце положить на стол.
А может в поле колосков насобирает?
 

…Скошенная хлебная нива… Над землей торчит коричневая от солнца, ветра и дождей стерня. Бредет по полю женщина с холщевой сумкой на плече. Часто нагибается, поднимая с земли колоски и помещая их в сумку. Пот покрывает лицо, спина ноет. Но, что делать, дома трое детишек голодных сидят. Работу ее прерывает конный «доезжающий», иначе говоря, сторож конный. Кричит так, словно его тупым ножом режут. Спохватилась баба, не поймет, на кого кричит конный. Наконец-то, разобралась, что на нее кричит объезжающий!

Бежать бы… Да куда?.. Он – на лошади, а она?..

Выпрямила спину, поправила косынку на голове, подобрала волосы под нее, – ждет. А вот и он тут, как тут. Семен, по прозвищу «Гнилой»

– Что, попалась, баба? – злорадно сказал «Гнилой», гордо восседая на жеребой кобыле.

– А что я такого недозволенного сделала? – поднимая лицо кверху, спросила женщина.

– Колоски собирала? Собирала. А это уже нарушение указа.

– Да валяются они по полю, эти твои колоски! Разуй глаза, посмотри, что с колосками деется: птицы клюют, солнце выжаривает, дожди поливают. Вон уже и прорастать некоторые начали… Что же я такого преступного сделала? Детишкам на кутью…

– Пойдем в правление, там разберутся?..

– Пойдем! – Согласилась баба, так и не чувствуя вины своей.

Не пожалел вдовы доезжающий, не пожалел деток малых. Погнал бабу к зданию правления колхоза. А ведь могло в душе родиться хоть какое-то сострадание? Знал ведь, что Федосья Коршунова одна детей поднимает. Да и в хозяйстве ее, кроме десятка курочек с петухом, ничего нет. Голь перекатная!.. Почему же не пробудилось сострадание, застряло где-то, не пробило огрубевшей шкуры, а ведь шевелилось, что-то пробуждалось? Боязно, что ли, стало за себя за то, чтобы случайный свидетель не уличил бы его в том, что потакал расхитительнице колхозного добра?.. И чтобы успокоить душу свою созревшим принятым решением, оправдывал действия свои тем, что честно выполнил свои обязанности сторожа.

 
Есть на земле особая порода,
На вид похожи на людей.
И внешним видом не уроды,
А в душу заглянуть, – злодей.
 

А там, в конторе колхозной, словно ждали такого случая, срочно собирая правление…. Боже, сколько слов гневных на вдовью голову обрушилось, ну, словно она кражу великую совершила общественного зерна из зернохранилища! Каждый в отдельности понимал, что ничего преступного, собирая колоски на убранном поле, баба не совершила. Но, собравшись вместе, они представляли огромную негативную силу, боровшуюся с «расхитителями» общественной собственности. Плакала баба горючими слезами, молила тех, с которыми всю жизнь в колхозе прожила, в школе вместе училась:

– Я же не знала, не ведала, что колоски брошенные, кроме птиц и полевых мышей, кому-то еще нужными окажутся? Да и сколько я их собрала? Может, на кило и потянет? Думала детишкам кутью из них сварить! Ведь некому, кроме меня, их кормить… Как я измучилась, слыша их плач, молящий о хлебе!.. Плакала баба, горючими слезами ее камень можно было разжалобить, но не членов социалистического общества…

Потом и суд состоялся… И судьи знали, что зло творят, что не велика вина колхозницы, «позарившейся» на колоски, но присудили женщину, мать детей малых, к восьми годам исправительно-трудовых лагерей.

 
Приговор звучит сурово.
Мысль в виски стучит одна:
Справедливость – не основа,
Злоба лютая видна!..
Судят именем народа
И народный судит суд.
И простые люди годы
Наказание несут…
 

Разрушена семья, дети лишены родительского воспитания. И ущерб от этого ни с чем не сопоставим.

Отбудет срок баба неразумная, посягнувшая на общественную собственность, валявшуюся в хлебном поле под ногами, убранном, оставляемом птицам на пропитание, в котором, кстати, и ее доля была, вернется в общество с пятном преступницы, воровки, а в нем, в этом обществе, на которое она горбила, – ничего нет, ей лично принадлежащего: ни кола, ни двора, ни собаки шелудивой! И детей своих, разбросанных по стране огромной, без нее выросших, едва ли удастся увидеть?.. Пытаюсь, представить страдания матери – и душа гневом переполняется. С чем сравнить преступление подобное? В чем вина женщины? В бездумном исполнении указа? Но ведь и сам указ по жестокости своей к продуманным не отнести!

 
Не без добрых людей мир живой,
Доброта в них от Бога заложена!
Но в беде, хоть собакою вой,
Коль законом жалеть не положено.
 
 
Кто его сочинял тот закон,
Коль царит в нем самом преступление?
В нем поставлена правда на кон,
Как минувших времен искупление
 

Только искупление всегда тяжко, поскольку зла накопилось так много, что малым оплатить его невозможно!

Почему произошло так? Почему шли, как говорили нам, к светлому будущему, а в кромешной тьме оказались?

 
Говорили о прямой дороге,
Нас ведущей в настоящий рай.
До крови истерли свои ноги,
В камень превратился каравай.
 
 
И вода сама окаменела…
Непрямым стал взгляд наш, а кривым.
В темень заходили гордо, смело,
Силы растеряли и сидим!..
 

А ведь свое движение к светлому, совсем рядом находящемуся, еще в тридцатые годы прошлого столетия, начали.

Вспоминаю довоенное время…

…Просторный, полный солнечного света класс. На стене, над классной доской портрет Сталина красуется. Глаза в прищуре ласковом, под густыми усами улыбка прячется… Идет урок пения. Ведет его старенький музыкант, аккомпанируя на много повидавшей, издающей стонущие, хрипящие звуки, скрипке.

Мы, стоя, поем детскими срывающими голосами:

 
…На просторах Родины чудесной,
Закаляясь в битвах и труде,
Мы сложили радостную песню
О великом друге и вожде!
Сталин – наша слава боевая!
Сталин – нашей юности полет,
Всех врагов, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идет!
 

Преподаватель вспотел, работая с нами. И нам надоело многократно повторять одно и то же! Но мы терпим, нас приучили к терпению. И потом же, со стены на нас смотрит сам Иосиф Виссарионович. Наше отношение к нему самое благожелательное, как и его к нам…

Я во время пения, иногда скашиваю глаза на других поющих. Так смешно наблюдать за меняющимися формами детского рта.

Справа от меня стоит Гоша Вашкофкер. Рот его с тонкими едва видимыми губами напоминает мне рыбью щель, раскрывающуюся и закрывающуюся при извлечении рыбы на воздух. Он приземист и не по-детски широк в плечах. Под правым глазом у него тонкий, но хорошо заметный розовый рубец. Глаз его почти всегда слезится. Я никогда не видел его смеющимся. Не видел его я и плачущим. Физически он был невероятно силен. Силу его испытали многие из тех, кто верховодил в классе. Его не трогали. Он был – необитаемым островом в океане школьной жизни. Это был мой конкурент по успеваемости. Я шел впереди, он постоянно наступал мне на пятки. Но я его все же намного превосходил знаниями, не входящими в школьную программу. Наступит время и Вашкофкер куда-то исчезнет. Исчезнет Миша Тютюник, Петя Лагутин, Сережа Беспрозванный. Более половины класса заберет война, а ведь они не сражались с врагом. Слишком мало оставит она в живых тех, кто должен был жить да жить! Слева от меня стоит Дина Левченко, небольшая круглолицая с широко поставленными серыми глазами. Ее маленький рот при пении напоминает буквы «а» и «о», часто сменяющие друг друга. Встречу я ее уже, став юношей. Она превратиться в ослепительно красивую девушку с пышной грудью и осиной талией.… А еще позднее я увижу ее бесформенной тучной женщиной… И задам вопрос самому себе: «Что делает с нами время? В чем состоит вина каждого из нас при этом перед временем самим?..

Звенит звонок – мы с радостью покидаем класс. Кажется, что преподаватель более нас радуется окончанию пытки его слухового аппарата…

Мне всегда нравились мелодии песен, чего не могу сказать о словах, порой абсолютно бессмысленных, позорящих поэта, работавшего над текстом…

Но не было и намека на бессмыслие в стихах о Сталине.

Все, написанное о нем, тщательно фильтровалось.

Слова песен о Сталине, – а их было великое множество – дефектами ни слов, ни музыки не страдали. Они делали свое дело, рождая представление о том, что без вождя нам никак не обойтись! Как же тогда да без него сражаться с врагами?

А рос я в обществе, в котором ни мгновение нельзя было обойтись без врагов. Мы боролись с врагами постоянно, нанося им сокрушительное поражение, но они, почему-то, напоминали собой многоголовую гидру, с которой сражался Геракл: на месте снесенной мгновенно вырастали две.

Так мы и жили, постоянно окруженные врагами. И перебрались в сегодня, в иной общественный строй, с количеством врагов, даже счету не поддающихся! Прежде «вековые друзья» тут же превратились во врагов лютых…

Кто виноват, что так бедны? Ответ тут же, короткий и ясный: русские! Кто вековые враги? Опять же – русские! Оккупанты – они же! А когда оккупировали? При Александре Невском!..

В Татарстане журналистку на щиты подняли за то, что она заявила публично: «Русские, живущие в Татарстане – оккупанты!» И никто не осудил ее высказывание, хотя Казань штурмом брали во времена Ивана Грозного. И не было распрей между казанскими татарами и русскими более 400 лет. И нет нужды будить враждебное прошлое, уснувшее глубоким сном.

И вспоминаются, опять же, слова доброй песни, начинающейся словами: «русский, китаец – братья навек» и заканчивающейся словами: «Мао и Сталин – слушают нас!»

И братья эти после смерти Сталина во врагов почему-то превратились, тоже стреляли друг в друга – граница между СССР и Китаем стала причиной вражды! Кто-то, когда-то не согласовал клочок земли! Почему не согласовал – теперь установить невозможно! Давно это было…

Толпе – враг нужен! Нет врага – выдумать его следует. От себя беду, неприятность так легко отвести, за спину врага спрятавшись. Да и вину, в случае чего, с себя на толпу переложить можно. Сложно в толпе виновного искать…

А может и не толпа виновата, а те, кто этой толпой руководит, направляет ее? – думается многим.

И надежды этих, многих, не оставляют, что придет, наконец, такой руководитель государства, который разберется с врагами и даст такую жизнь, что в Европе от зависти ахнут! Вот тогда мы и заживем!

 
Про мир и дружбу говорят,
Живя, как в стае волки.
Вы посмотрите, что творят?
Разбой, грабеж – и только!
 
 
Берут, воруют не таясь,
Ну, значит, власть имеют!
И над законами смеясь,
Безмерно богатеют.
 
 
Заставить уважать закон
Богатых невозможно!
Честь не поставлена на кон,
Все призрачно и ложно.
 
 
Разоблаченье ни к чему,
И детектив не нужен.
И двадцать лет мы потому
Сидим в навозной луже!
 

Нужен ли детектив в таком обществе, где властвующие совершают постоянно преступления как финансового, так и нравственного характера? Формально – нужен! Все-таки, нужно же миру показать, что идет борьба с преступностью!

Наполнены тюрьмы «преступниками», сажать их уже некуда, а ни одного резонансного преступления почему-то не раскрыто? Может, не тех преступников ловят?

И сам собой напрашивается вывод: детектив «крайне» необходим там, где преступление ничем опасным самому строю не угрожает…

И не обязательно для разбора необычного, да и обычного тоже, требуется специалист с юридическим образованием. Главные герои популярных детективных произведений, занятые распутыванием сложного клубка преступления, как правило, простые люди, с обостренным чувством наблюдательности. Подчас их выводы строятся на цепи нелогичных деталей рассуждений. И это, с точки зрения, психологии важно, ибо держат читателя искусственно в некотором напряжении.

Но в расследовании общество без детектива не обходится, хотя он и. становится фигурой чисто символической.

Потенциально каждый имеет возможность ступить на кривой путь. Хорошо бы еще при этом знать, а каков путь «прямым» называется?

 
Эх, путь дорожка,
Куда ведешь?
Свернул немножко,
И видна – ложь!
 
 
Преград не мало
На том пути…
Жизнь подсказала,
Как обойти.
 
 
Обходим смело —
Путь искривлен!
И «шьют нам дело —
На то – закон!
 

Только не знаем, когда искривлению пути приходит начало?

Сидит малыш на полу, ходить еще не может. Руки действия требуют.

Они у ребенка всегда в движении. Сейчас он колотит своими пухленькими ручками кошку. Наверное, удары не слишком сильны, поскольку животное не кричит, хотя вырваться все же пытается… По-видимому, кошка понимает, что малыш не враг ее, только поэтому она не пускает в ход когти и зубы свои. Понимает ли дитя, что оно делает зло, причиняя живому боль? Нет, не понимает! Не созрело еще оно!

А когда созревать начнет?

Не тогда ли, когда, напоминая стаю обезьян, нападут на сады в период созревания плодов? При этом, у каждого из них такие же плоды висели на деревьях около дома. Что заставляло их делать это? Солидарность? Представление о том, что чужой плод вкуснее? Или чувство осознания некоторой опасности?

Совершали это даже тогда, когда сад охранялся вооруженным ружьем сторожем! Подумать, и квалификация детских действий, проникающих на охраняемый объект, уже и на кражу тянет!

Что будет, если синдром такого действия станет достоянием ребенка на всю дальнейшую жизнь? Что станет с судьбой его, если его не остановят, прежде, чем это сделают правоведы?..

Важно определить мотив преступления

 
«У каждого свой вкус» —
Кузьма Прутков сказал.
И я готов под этим подписаться
Но, если кошелек твой пуст,
Придется только пищей любоваться.
 
 
Приходится довольствоваться малым,
Коль встретиться добряк,
Он хлеба может дать, кусочек сала.
А для голодного все это не пустяк.
 

А если есть хочется, а добряк на пути не встречается, к тому же пища лаза к себе приковывает никем не охраняемая.

Мне вспоминается судьба красивого, услужливого, доброго мальчика. Сначала он крал виноград, потом хамсу из бочек рыбколхоза, не охраняемых, поскольку хамса та находилась в состоянии непригодном для реализации. Близкие и родные не находили в действиях подростка ничего преступного. Пришло время – и мальчик сделал первую свою ходку на зону! А потом пошли вторая и третья…

Одно и то же действие, а трактуется различно: «взял» и «украл».

Возможно, те, кто брали слишком помногу и слишком часто, потом стали символами российской демократии, самой демократичной на просторах бывшего Советского Союза?

Преступить, оказывается, сам закон совсем несложно…

Даже переходя свободную от движения улицу в неположенном месте, вы преступаете закон! И никому нет дела до того, почему человек перешел улицу в этом месте, что заставило его сделать это? Учитывается сам факт действия, и ничего более… Животное не привлечешь к ответственности, оно рискует жизнью, не сознавая опасности, когда переходит железнодорожное полотно при движущемся поезде…. А человек?

Задумывались ли люди, устраивая переходы в неудобных для движения местах?.. Едва ли?

Виноват всегда тот, кто своими действиями выражает протест! И не только словами. Переход улицы вне разметки перехода или его указателя – тоже вид протеста. Если заострить вопрос, то степень вины определяет тот, кто подчиняется не логике, а чисто механически выполняет все пункты указаний.

…1950 год. Мне двадцать. Я переполнен чувствами собственного достоинства, которого был лишен в годы немецкой оккупации и первых два года после освобождения, когда еще властвовал, наряду с государственным, стихийный рынок со своими условиями и законами, попирающими человеческое достоинство.

Я нахожусь в продолговатой комнате с множеством столов, за которыми сидят женщины различного возраста. Помещение называется «студенческой канцелярией» В Крымском медицинском институте имени Сталина, откуда я сюда прибыл, такого отдела администрации не было. Там все дела студенческие вершил единолично декан – Василий Максимович Тоцкий, пребывая в одной ипостаси живого студенческого бога. Все в этом человеке было фальшивым, начиная с имени и отчества, и заканчивая добрым и внимательным взглядом, которым он смотрел на провинившегося студента.

Вспоминаю, как я выслушал от него резкое и короткое: «Забирайте документы!». Ни объяснений, ни поучений. Одно реальное в его глазах совершенное мною преступление: я побил двух студентов, учившихся в одной со мной группе. Основание – словесный эмоционально накаленный доклад ассистента кафедры биологии. А то, что один из тех, кого я побил, значительно превосходящий меня по силе, караим по национальности Яков Бараш, сам набросился на меня, защищая Алика Фирковича, студента одноименной национальности, в расчет не принималось.

Я покорно взял лист бумаги и стал писать заявление, понимая, что вопрос моего пребывания в институте уже решен, коль видел, как декан с ликом разгневанного Зевса набрасывал слова приказа о моем отчислении.

Свершиться несправедливости не дал приход той же ассистентки «биологички». Она без стука ворвалась в кабинет декана и сбивчиво стала объяснять Василию Максимовичу, что я защищал еврея Марка Мурашковского. Да, так оно и было. Я вступился за Марка, физически невероятно слабого, но сильного и дерзкого на язык, обидевшего язвительным замечанием Фирковича. Ну, а то, что я защитил еврея, требовало с точки зрения евреев не наказания, а поощрения…

Надо было видеть, как расплылось от улыбки лицо декана, услышавшего такую весть. Он был – сама доброта, сама благосклонность…

Вот она, судьба человеческая, зависящая от слова другого человека, сделавшего два абсолютно противоположных вывода по одному и тому же делу, глубоко не вникая в саму суть его! Но не всякому понятно, чем вызвано изменение в поступке человека в коротком отрезке времени?..

Однако, перенесемся из Симферополя в Воронеж, из небольшого кабинета декана в просторную комнату студенческой канцелярии Воронежского медицинского института, не носящего на челе своем имени какого-либо «славного деятеля прошлого»

Начальница ее, женщина лет тридцати с хвостиком, внимательно просматривала мои ответы на многочисленные вопросы анкеты. Я перевелся сюда на 6-й семестр, и был «инкогнито» не только для чиновницы, но и для моих многочисленных сокурсников. Мне еще предстояло «притереться». Пока я был самым настоящим «инородным телом».

Руководительнице предстояло первой познакомиться с острыми углами моей биографии.

Среди вопросов, требующих своего обязательного разрешения, были и такие, на которые мог бы ответить мой отец, и то не на все, скажем:

Чем вы занимались до февральской революции?

Принимали ли вы участие в Великой Октябрьской революции?

На чьей стороне вы сражались в годы гражданской войны?

Проживают ли ваши родственники за рубежом? Имеете ли вы связь с ними?

По-видимому, один из ответов моих в заполняемой мною анкете, все же, чем-то особенно заинтересовал проверяющую данные анкеты.

– Итак, вы находились на оккупированной территории? – спросила она, поднимая на меня свой взгляд.

– Да, находился! подтвердил я.

– Как долго? – последовал вопрос.

– Два года с перерывом в пять месяцев!

– Как это, поясните?

– Ну, скажем, оккупация Воронежа была продолжительностью в полтора месяца, а Керчь дважды захватывали немцы! Первый раз в ноябре 1941 года, второй раз – в мае 1942 гола.

Вопросы ее продолжались… Мне это стало казаться чем-то, похожим на допрос. И я не выдержал, взорвавшись, когда последовал вопрос:

– Чем вы занимались во время оккупации?

– Железнодорожные составы взрывал! – ответил я дерзко

– Почему вы таким тоном отвечаете? – заметила она со злом в голосе.

– Да только потому, что вы должны были сами понять, война началась, когда мне исполнилось одиннадцать лет! Никто не спрашивал меня, хочу я находиться под врагом? А, попав под его власть, чем я мог ему навредить?

Не я решал, а со мной решали! Решили немцы поместить меня в концлагагерь – и поместили! Моего желания, при этом, не спрашивали. Не убили – и то хорошо!

Она осталась мною недовольной. А я?..