Читать книгу "Детектив без детектива. Автобиографический роман"

Свадебный генерал или как остатки ума за серое вещество цепляются

Партии экономического возрождения нужны региональные отделения. Наш город посещает председатель ее Шевьев. Но отозвалось на призыв стать под знамя ПЭВК в «вотчине коммунистов» так мало, что провести учредительную конференцию не представлялось возможным. И тут бес дернул меня за язык сказать о том, что через две недели люди будут! Чем я руководствовался, давая подобное обязательство, я и сейчас не берусь сказать? Возможно элементы тщеславия, которое пыталось поселиться во мне? Показывать значимость свою, когда мне перевалило за шестьдесят?.. Материального стимула тоже не было. Может, желание находиться в гуще политических событий. Скоро станет ясно мне, что я опять глупость великую совершил! Но это случится уже после того, как я стану одним из сопредседателей городского отделения партии ПЭВК.

Да, я привел группу молодежи, позволившей провести саму конференцию. Да, с их помощью я стал сопредседателем. Но я не мог не заметить, что представители зарождающегося предпринимательства не принимали участия в голосовании. Они правильно, на мой взгляд, оценили происходящее театральное действо. Затем они ушли, дав понять, что отделение материальной поддержки не получит. Щевьев отнесся ко всему с видом, позволяющим сказать, что спектакль его устроил. Дорогу к предпринимателям он будет искать позднее через свой мозговой экономический центр, возглавляемый Дудко. Тот знал экономику практически и успешно вел ликбез с лицами, не имевшими экономического образования. Его предприниматели знали хорошо.

Сопредседатели материального вознаграждения не получали. Признаться, и платить им было не за что! Практически связь осуществлялась через секретаря отделения Скользского. Он получал деньги, он бывал часто у Шевьева, он ему служил. Я предполагать мог, что какие-то деньги помимо жалованья перепадают Скользскому, но, привыкши довольствоваться малым, материальные вопросы меня мало интересовали. От прозрения меня отделяло только время. И оно наступило…

Секретарь решил, что наступило время моего ознакомления с возможностями региональной работы. В качестве практической иллюстрации была выбрана Евпатория. Возможно выбор был сделан на основании демонстрации ролика по Крымскому телевидению, рекламирующего работу Евпаторийского отделения ПЭВК. Кажется, Богу были неугодны действия некоторых лиц, пытающихся поддерживать горящей политическую жизнь крымского общества. Автобус, направляющийся в Евпаторию начал движение по тонкому снежному пласту. За пределами города, в степи снег навалился стеной, ветер местами оголял дорогу, местами насыпал сугробы. Чувствовалось, что за рулем сидел опытный водитель. Автобус легко преодолевал препятствия, он шел ровно, не виляя по дороге. В Мариентале мы увидели автобусы и легковушки, то там, то там застрявшие в глубоком снегу. Вид села напоминает мне зимнюю картину средней полосы России, утопающей в снегах. До чего ж красиво! Но и тревожно тоже… Что делать будем, застряв в снегах глубоких, в метель, не на шутку разгулявшуюся? Впереди, за Старым Крымом крутые спуски и подъемы ждут нас. Тяжко и боязно видеть, скатившиеся в кюветы все виды автодорожного транспорта Наш автобус шел точно по графику. Вот и Симферополь. Метель здесь не такая крутая, но холодно, на дорогах пятна наледи. Короткая остановка и мы продолжаем свой путь. В Евпаторию, по счастью, мы прибываем засветло, даже с небольшим запасом светлого времени. Он быстро расходуется на поиски офиса отделения партии. Нас не понимают, когда мы задаем вопрос о местонахождении его. Вопреки рекламе телевидения, о партии ПЭВК здесь мало кто знает. Наконец-то, в евпаторийском детском театре нам дают номер телефона, по которому мы можем обратиться к представителю партии, Мы поняли, что Театр Юного Зрителя не мы первые атакуем таким вопросом! Нам сообщают, что за нами послана «Нива». Подъезжает обшарпанный грязно-зеленоватого цвета автомобиль. Задние сиденья в нем отсутствуют, на месте их лежит груда мешков, поверх накрытых серым одеялом. Нам предстоит поездка в полулежащем положении. Евпаторийцы заботливо отвозят нас в гостиницу. Здание не отапливается, из отопительных батарей заботливо слита вода. Окна широкие, в них льется серый свет вечера евпаторийского. Нам, чтобы мы не замерзли, предлагают по два одеяла. Провести вечер и ночь под одеялами – занятие скучное. Скользский открыто набивается в гости с угощением. Основание выдвинуто одно – познакомиться с кабачком капитана Флинта, упомянутого в телевизионной программе. Хозяева идут навстречу, с миру по нитке собирая и питье и закуску. Нас должно угостить не водкой и вином, а спиртом. Он залит в трехлитровую бутыль и закатан металлической крышкой. Есть соленые помидоры и огурцы.

Минут десять блуждания по темным, неосвещенным улицам города и нас подвозят к кабачку. Свет фар высвечивает небольшую площадку, стены из желтого инкерманского ракушечника и металлические ворота. На стук выходит хозяин кабачка, слегка сутулящийся чуть выше среднего роста мужчина. Мы в узком проходе двора, слева дверь в кабачок, затейливо украшенная предметами судового характера. Здесь же висит и рында. Дверь ведет нас вниз по крутым ступеням, выпиленных и вырубленных в известняке. Нам показывают помещение туалета, также вырубленного в скале. Мы продолжаем спуск. Справа от нас металлические поручни, держась за которые, спускающийся уменьшает риск сломать себе шею при падении, на левой висят якоря, бухты манильского троса и прочая морская атрибутика. Спустившись, мы оказываемся в небольшом помещении на шесть прямоугольных столов. За каждым может сидеть, тесно прижавшись друг к другу шесть человек. Помещение явно ограничивало число посетителей. На полу, у самого входа в помещение стоит матросский сундучок, крышка его была захлопнута и на нем не было крохотного замка.

Представители евпаторийского отделения ПЭВК, отозвав чуть в сторону владельца кабачка, что-то шептали ему на ухо. Тот отрицательно покачивал головой. Я понял, что пэвковцы стараются выговорить у хозяина закуску.

Я вмешался, сказав просто:

– Наверное требуют закуску, не положив платы в сундучок?

На эту реплику, хозяин сказал: – А вы загляните в него, в нем редко появляются деньги! Он – пуст и сейчас. Не платят, а требуют! Кстати, откуда вы прибыли, что они вас обхаживают?

Я ответил: – Мы приехали из Керчи. Гости мы здесь нежданные, свалили, как снег на голову. Приехали сюда поучиться как следует нам вести работу. При бедности нашей и отсутствии опыта ведения партийных дел, у нас ничего путного не получается! Впрочем, мы гуси не гордые, можем довольствоваться тем, что привезли наши сотоварищи. Ну в общем, сделать заказ примерно такой, как сделал Буратино в таверне «Три пескаря» – дайте нам по корочке хлеба. Надеемся мы с голоду не умрем до начала партийного съезда в Симферополе!

– Скажите, а вы не смогли бы сказать Шевьеву от лица всех нас, предпринимателей, что мы ждем нормальной налоговой системы!

– Обязательно скажу, поскольку этот вопрос и для керчан важен!

– В таком случае, считайте, что я пригласил вас в гости! – сказал хозяин кабачка.

Пили мы водку, закусывали яичницей с салом и колбасой»

На мой вопрос, как ему удалось соорудить такой красивый кабачок, хозяин рассказал:

…Я учитель истории в средней школе. Жить на зарплату учителя стало невозможным. Я решил на зиму заготовить овощи. С этой целью я решил вырубить в скале, небольшой погреб. Работая киркой, я провалился в пещеру. Она оказалась невероятно длинной и запутанной. Я отгородил часть ее стеной. Потом пришла мысль соорудить здесь небольшое уютное кафе, сохраняя ее первозданный природный вид. Конечно, пришлось потрудиться… И вот видите, погребок мой готов… Он понравился руководителям местного ПЭВК, и они повадились ходить сюда, как к себе домой, не задумываясь над тем, что матросский сундучок пополнять надо.

После ужина и телу, и душе теплее стало. Три одеяла, наброшенные сверху, согревали

Утром в туалете я получил еще один сигнал от Бога, что он мною недоволен, но я не подумал о том, насколько велико это недовольство, поскольку нарушения моих физиологических функций показались мне не серьезными, временными.

Мы полностью отогрелись в автобусе Евпатория-Симферополь. Мне удалось даже задремать. Из дремоты меня вывел мягкий толчок. Оказалось, что водитель сделал кратковременную остановку, чтобы взглянуть на то, что осталось от черной «Волги», вклинившейся между колесами «МАЗА», на противоположной стороне дороги на участке между аэропортом «Симферополь» и городом. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, автомобиль на огромной скорости, преодолев разделительную полосу дороги врезался в идущую ему навстречу тяжелую грузовую автомашину. Люди не должны были уцелеть. Я и предполагать не мог тогда, что в этой «Волге» находился соперник мой по выборам Яков Михайлович Аптер. О его гибели я узнал, когда нам на съезде партии ПЕВК предложили почтить память его вставанием. Я не стану делиться своей версией о причине его гибели, понимая что мне не изменить существа взгляда на трагедию, сформировавшуюся у каждого в голове и зависящей от того, чей политический взгляд голова та разделяет!

На съезде мне долго не давали возможности выступить, чтобы выполнить просьбу владельца кабачка «Капитана Флинта». Наконец, наверное, чтобы отвязаться от «настырного», мне предоставили такую возможность, Следовало видеть такое количество злых, сверлящих меня глаз и слышать шипение со всех сторон, чтобы понять – я неосторожностью своею затронул неприятную для присутствующих тему. И я понял, почему меня просил бывший преподаватель истории.

Какую глупость я совершил, попав по воле своей и полной неосведомленности в партию бандитов, в настоящий «гадючник», где каждый руководствуется только наживой, где человеческая жизнь мало ценится.

Следовало подумать над тем, как выбраться из этого клубка змей и сохранить при этом в целостности голову свою. Пришлось еще на сутки задержаться в Симферополе, поскольку Шевьев не мог принять меня. Аудиенция была назначена на 11 часов следующего дня. Уже за полчаса до встречи я подходил к двухэтажному здания, расположенному напротив здания магазина «Океан» на проспекте Кирова. На первом этаже его располагался продовольственный магазин, принадлежащий лично Шевьеву. В том, что Шевьев умело использует слабости человеческой души, я мог убедиться уже потому, что в этом магазине бесплатно выдавалось три сотни буханок хлеба бедным. Слух о такой благодетельности не мог не распространяться по Симферополю да и не только в столичном городе, мне думается.

Стрелки часов показывают одиннадцать, я по деревянной лестнице поднимаюсь на второй этаж…

Сразу, у двери справа стоит столик. За ним и рядом сидят два вооруженных охранника, молодых человека такого сложения, который в портовых городах называли – «полтора амбала».

Тот, что сидит за столом спрашивает:

Вам, что надо?»

Я отвечаю: – Мне на 11 часов назначено время Владимиром Ильичом!

– Присядьте, подождите…

Я сажусь. Второй охранник отправляется в глубину широкого коридора. Через три минуты он возвращается и говорит:

– Владимир Ильич через десять минут примет вас!»

Проходит десять минут, и я иду по коридору, спереди и сзади меня находятся охранники.

Перед кабинетом Шевьева меня встречает сотрудник милиции с капитанскими погонами. Он услужливо открывает передо мной дверь. Такая услужливость была неожиданной для мня и я замешкался, переступая порог кабинета. Кабинет своим содержанием напоминал кладовую кладовщика– неряхи. Навалом лежали и громоздились пакеты с новыми вещами самого разнообразного характера. Узкий проход, образуемый этими пакетами вел к столу, за которым сидел Шевьев. Владимир Ильич был невысокого роста, черноволосый со смуглой кожей довольно красивого лица. Меня всегда поражало в армянах то обстоятельство, что женщины в большинстве случаев уступали в красоте мужчинам.. Между мной и Шевьевым завязался разговор, напоминающий монолог, прерываемый вопросами Шевьева. Я уже не помню в деталях его содержания, хотя по длительности он продолжался более часа. Я вытаскивал свою голову из пасти льва, аргументируя свой выход из ПЭВК тем, что буду действовать в мажоритарном режиме, руководствуясь его, Шевьева, интересами, согласовывая все действия свои с ним. Нужно было видеть и прочувствовать мое ощущение свободы, куогда я направлялся на автовокзал, чтобы отправиться домой. Очередные выборы я с треском проиграл. Впрочем, и позднее я их проигрывал, практически ничего не делая для того, чтобы выиграть их, Я говорил тем, кто ставил на меня, что мой возраст – балласт мой. Уму человека, находящемся в моем возрасте, не доверяют, даже если он принадлежит гению.

Иное дело молодой, да к тому же ставший на криминальную тропу. Ему без мандата депутата, обеспечивающего неприкосновенность, никак не обойтись. Я уже не упоминаю о том, что находясь в парламенте, можно здорово продвигать свой бизнес. Есть правда, одна неприятность – малоподвижный образ жизни, в сочетании с возможностями изысканного питания, быстро приводят к ожирению!.

 
Во власть попал, не узнаю…
Два года только пролетело,
А он сменил всю худобу свою
На это жирное, расплывшееся тело…
Похоже, тяжкий крест несет —
(Так резко измениться ж надо),
Еще с полгодика пройдет,
Лицо его не отличить от зада.
 

Задача власти сделать все возможное, чтобы не приблизился к ней тот, который несет в себе потенциальную угрозу разоблачения. Кто более опасен? Да тот, который голоден!

Недаром говорится, что голодный кролик опасен, как и волк!

Как боец, показавший, на что может быть способен человек из «народа», я был обречен: никогда и ни при каких условиях не должен был попасть в любой, пусть и не слишком с великими полномочиями, правящий орган.

Я мысленно благодарен тем, кто организовывал на пути моем преграды. Они, сами того не зная, выполняли предначертания судьбы моей. Будь иначе, вы не имели бы возможности читать то, что я пишу.

 
Я не знал тогда, не ведал,
Что боровшихся со мной,
Вырвавших из рук победу
Я любовью неземной
 
 
Полюбить, ценить обязан.
И лелеять и холить.
Долей, жизнью с ними связан,
За судьбу благодарить!
 

Победи я тогда на выборах – можно было бы ставить на жизни моей точку. Лгать я не умел, голосование мое всегда бы не устраивало власть. На беду ли мою или на счастье я лишен абсолютно таких качеств, как зависть, ревность, довольствуясь малым.

Тщеславие как движетель

Тщеславие подпитывается всегда вниманием, пусть основа его и была ложно создана однажды. Если подпитка совершается регулярно и в видимом для людей объеме, тщеславие рождает наглость у одного и зависть у другого. Два эти явления нетерпимы друг к другу, а во что они выльются в конечном счете, кто знает?

Слава, являющаяся корневищем тщеславия, чаще бывает незаслуженной, искусственно создаваемой для достижения политической цели. При этом, даже поражения, которые спрятать, укрыть невозможно из-за их масштабности, пытаются представить результатом четко продуманных решений. Вспоминаются события 1941 года, когда из сводок Совинформбюро почти ежедневно слышалась такая фраза: «Для выравнивания фронта наши войска оставили города…» Так и выравнивали фронт, отступая до ворот самой столицы государства. Пока, наконец, поняли: отступать некуда – позади Москва! Но эти события того кошмарного года стали бледной тенью в блеске пришедшей к нам Победы в мае 1945 года, хотя оплачены они были ценой, превышаемой все потери фашистской Германии в той войне «народов»

 
Тщеславием рожденная беда,
Пусть даже малая объемом,
Не одного касается всегда
И, кажется, не одному знакома…
 
 
Все в нашем мире сложном,
Несет тщеславия печать.
Великие заслуги тоже ложны,
И невозможно их не замечать.
 

И отметили события прошедшей войны правительственными наградами, количеством ни с чем не сопоставимым. Были такие, кто получил награды незаслуженно, были и такие, кого они так же незаслуженно обошли.

 
Лучше всего работать при штабе,
Не видно врага, не слышны канонады,
И карты штабиста иного масштаба,
И в тыл убирается быстро, коль надо.
 
 
Проворства такого увидишь едва ли,
Когда наградные составлены списки,
Кому ордена, а кому-то медали.
Но можно внести кой-какие приписки.
 
 
Калинин подпишет, подпишет и Горкин
Глядишь, на груди засияет награда.
Искать ту «случайность», как в стоге иголку
И времени нет и «кому это надо?».
 

А в итоге, кто не слышал свиста и «чириканья» пуль, орденами грудь свою покрывал, а тот кто солдатскую лямку тянул, мог только на медаль рассчитывать!

Вспомните слова песни «Враги сожгли родную хату»: «А на груди его светилась медаль за город Будапешт». Сколько протопал тот солдат, идя до Будапешта, сколькими потерями путь его был отмечен?

Впрочем, победители и тогда и после наград своих на показ не выставляли. Не могли они, даже собранные все вместе, оплатить исковерканные войной людские судьбы.

Цену наград боевых значительно снизили памятные медали и ордена, выдаваемые уже в мирное время. Кто в блеске металла да еще со слабым политическим зрением разберет, что там висит на груди?.

Время шло, о ратных подвигах ветеранов стали вспоминать все реже и реже. Новые ценности ворвались в жизнь нашу. В советское время золотая звезда Героя, высшая награда Родины, имела две градации: Герой Советского Союза и Герой Социалистического Труда. Такое деление позволяло понимать, что Герой Советского Союза свое звание в борьбе со смертью получил, а Герой Социалистического Труда не рисковал жизнью. Но Звезду Героя Советского Союза так просто не давали.

Это сегодня в мирное время в Украине появилось множество героев, звание получивших за природный талант, за исполнительское мастерство на сцене. Наверное, для таких случаев, когда зудежь награждения чересчур одолевает, следовало что-то придумать иное для отличия, не так кричащее, не вызывающее законного раздражения? Ведь оно, как-никак, еще и в материальные блага конвертируется в стране, где экономические проблемы далеки от решения!

Вспоминается мне недовольство советских граждан довоенного образца мышления, которые общаясь между собой, шипели, осуждая Сталина: «Задрала ногу вверх и государственную премию получила!» Речь шла о выдающейся артистке балета Галине Улановой. Но Сталин не Героем ее сделал… Зависть в разделе материального поощрения проявлялась.

 
По закону человека или Бога?
По заслугам или без заслуг?
Валом сразу, или понемногу
Награждают преданнейших слуг?
 
 
Знак отличья – разного пошива
Это далеко не ерунда:
Знак почета носят горделиво,
А иной с сознанием стыда!
 

Как-то Екатерина Великая, желая отметить заслуги лиц, приведших ее к власти, заказала шесть вензелей, усыпанных бриллиантами в центре каждого находилась начальная буква ее имени. Понимая, что восхождение Екатерины на престол совершалось не совсем законным путем, с нарушением присяги, иными словами с утратою чести дворянской, мудрый и хитрый царедворец граф Панин Никита сказал: «Государыня! Награждение такими знаками может быть превратно истолковано!»

Государыня, поняв резонность слов графа, раздала вензеля дамам высокого положения при дворе.

Итак, факт давно установлен, что бывают герои истинные, грудью исправляющие то, что «глупая» голова руководителя в расчетах своих упустила, и бывают герои ложные, рождаемые только тщеславием, и ни чем иным. Жизнь уж так устроена, что временами запускается «утка», «мыльный пузырь», чтобы сопернику нос утереть

 
Не понимаю от чего.
Возникла в обществе забота:
Ну, как создать из ничего,
Хотя бы малое, но что-то?..
 
 
Эксперимент давно идет.
И поиск продолжается,
Куда нас поиск приведет,
Никто не догадается?
 
 
Скорей всего, опять – пузырь
К тому ж еще и мыльный?
Распространится вдаль и вширь
В реляциях чернильных.
 
 
Такой, не лопнет никогда,
Останется загадкой?
К тому ж еще одна беда —
Путь к истине не гладкий.
 
 
Возникнет миф еще один —
Загадка для потомков.
И мы, как предки, наследим,
След скроется в потемках.
 

Награды душу тешат, а должности – карман наполняют. И в далекие времена об этом хорошо предки знали, раздачу синекур государем к дарам божьим причисляя. Государя нас революцией лишили, владельцев синекур то ли за пределы страны изгнали, то ли живота лишили – не о том сейчас речь. Эксплуататорских классов не стало, но ликвидировав их, задумались: «откуда умных людей взять?».. Хозяйство государственное профессионалов требовало, а они, умные-то, потенциально враждебно настроены были. Чем-то государство рабочих и крестьян их не устраивало?.. А как, его можно уважать, если под одну гребенку с эксплуататорами и масса интеллигенции попала. Слишком ретивыми были служившие в ЧК, ГПУ и ОГПУ. Методы определения врагов советской власти сопровождались внезапными налетами на квартиры и обыском. Обыск времени требовал, доказательств всяких вещественных. Работники ЧК упрощали их, сообразно особенностям мышления своего. Один из сотрудников ЧК вместо обыска квартиры, заскакивал на кухню, бросался к кастрюле, стоящей на плите, снимал крышку, заглядывал…

Если там находилось мясо, значит перед ним враг был. А враг подлежал расстрелу. Чекист даже не удосуживался выяснить, а какое мясо варилось? Может там собачатина была?.. Руководство ЧК отстранило чекиста, узнав о методах обнаружения врага, но не наказало! Подумаешь, несколько невинных по ошибке расстреляно?..

Их и позднее будут уничтожать, вместо того чтобы тщательно разбираться.

Открытый враг был повержен, тайный в глухой угол загнан! Пора приступать к работе….

Лозунг: «Кто не работает, тот не ест!», всеобщая трудовая повинность запустили маховик производства. А, чтобы профессионалы, мобилизованные властью, вреда Советам не наносили, возглавили производство «красные» директора. Искать для этого форму не следовало, она уже была проверена гражданской войной, когда рядом с командиром находился комиссар, в делах военных не здорово разбирающийся, но следящий за политическими мыслями командира.. Полетели головы многих талантливых командиров Красной Армии… Крыленко, Сорокин, Пархоменко, Щорс. Но предательство интересов советской власти было искоренено.

Так и теперь, директор был профессионально неграмотным, но зато преданным. Это положение вполне соответствовало гимну Советского Союза того времени – «интернационалу».

«Кто был „никем“, тот станет всем!» – звучало в гимне.

Понимают, что никем бывает только ничтожный. А что может родить, создать ничтожество? Только шумовой эффект или грозящее гибелью безумие… Ничтожество привлекают посулами, умных парализуют страхом. Рвущиеся к власти толкают ничтожных на безумие, стараясь держать их в определенных рамках, выстилая ими себе дорогу к власти. Они то, в конечном результате, и становятся всем, призывая остальных к дальнейшему терпению, поскольку старое разрушено, новое – не создано… При этом показывают на разрушения, вызванные революционными событиями, словно не они сами к этому разрушению руки приложили. Революция – преступление общего характера, выдаваемая за историческую необходимость. Бунты и военные перевороты сигналы того, что созревает общественный нарыв, выражаемый формулой: «Одни не хотят, другие – не могут!»

Пришедшие к власти насильственным путем, обладающие теперь всеми атрибутами ее, начинают заполнять руководящие ячейки «своими» людьми, не всегда умными, но обязательно преданными. Умные, не использованные во времена смутные, становятся потенциально оппозиционерами, опасными по характеру мышления, мешающими, особенно на первых порах укрепления власти, поскольку соображают, что к чему! Их устраняют физически, или сгибают в три погибели, доводя до полного ничтожества, до полной бессловесности, удаляя их головы, когда те осмеливаются подняться выше положенного уровня! Все приведено к уровню государственному, машина начинает двигаться по пути, начертанному властью. За сбоем в работе ее следят те, кто получил название руководителей предприятий.

 
Если бы к ретивости да ума немного,
Впереди планеты шли бы всей,
Но беда, мы часто набиваем ноги,
Слабо всходит разум сколько нИ посей!
 

Приглядываясь к руководителям предприятий с которыми меня сталкивала жизнь, я обнаружил одну особенность – все они были немногословны.

 
Когда молчишь, все думают, что умный,
Все остальное глубоко запрячь.
Болтать не зная, может лишь безумный.
Ведь положению, ты явно не палач?..
 

Со многими из них сталкивала меня жизнь. Не имея возможности влиять, приходилось только наблюдать. С первым руководителем я познакомился, когда мне минуло только-только 14 лет. Я пришел в контору горпромкомбината, заняв скромную должность счетовода. Директор наш Елисеев Иван Иванович был мужчиной среднего роста, внешности абсолютно незапоминающейся. Одевался он скромно и почему-то так, что все на нем висело мешком, как на колу. Скорее всего, это случалось потому, что был наш руководитель тощим по природе своей. О таком говорят еще: «Не в коня корм!» Ну, никакой импозантности во внешнем виде – обыденный, серый и малый! В памяти моей осталась кисть правой руки директора, лишенная двух пальцев. Впрочем, это не мешало визировать документ подписью, составленной из одних эллипсов, накладывающихся друг на друга, примерно таких, какие делает ребенок, впервые взявший карандаш в руки свои. Разыскать в этой подписи хоть какую-то букву алфавита было невозможно. Позднее, уже работая, я понял, что Иван Иванович бумаги прочитать еще мог, но писать он совершенно не умел. За него это делала секретарша, работающая на пишущей машинке «Ундервуд»…

Я наблюдал, но выводов пока еще не делал – опыта житейского, обыденного, маловато. Горя я хлебнул достаточно, пребывая долгое время на оккупированной немцами территории, а вот к мирной жизни, когда нет бомбежек, расстрелов, окриков румын и немцев, охраняющих концлагерь, в котором я в конце 1943 года находился, уже не было слышно, не видно, еще не привык.

Все работали, директор – подписывал. В армию его не приняли из-за искалеченной руки, время активных военных действий на территории страны нашей Иван Иванович провел в партийном кадровом резерве, находящимся где-то за Волгой. Был предан партии большевиков до самозабвения… Возможно, так мне казалось?..

Заслуги директора перед Родиной были оценены материально: он по хлебной карточке получал на 100 граммов хлеба больше, чем я, да и зарплата его вдвое превосходила мою. На нее было можно купить по ценам стихийного рынка пять буханок хлеба. Вот только узнать, откуда хлеб на рынках при карточной системе распределения, появлялся, не представлялось возможным, поскольку продавали его из-под полы.

Время шло, я взрослел, мне приходилось все чаще и чаще встречаться с директорами учреждений, поскольку характер моей трудовой деятельности был кратковременным – я сочетал учебу в институте с работой, когда та поворачивалась лицом ко мне. Встречи с директорами и заведующими ограничивались временем приема на работу и увольнения. Естественно, судить о деловых качествах руководителя я не мог, а внешность мужчины меня никогда не интересовала.

Денежными средствами жизнь меня не баловала. Я брался за любую работу, не связанную с механизмами, памятуя одно: «не боги горшки лепят!» Признаться, меня всегда беспокоил конечный результат. Только представьте, как я боялся дождя, по сути принимавшего мою работу кровельщика, когда я черепицей, называемой «татаркой» перекрывал крышу жилого дома по улице Чехова в гор. Симферополе. А гордость, какую я испытывал, когда узнал, что крыша «моя» течи не дала, вы представляете?..

Более продолжительное время я задержался, работая в переплетной мастерской Ворошиловского райпромкомбината города Воронежа. Видеть директора и приветствовать его приходилось всякий раз. Чтобы пройти на рабочее место, нужно было проходить мимо его кабинета, двери которого часто оставались открытыми. Видимо у директора было предостаточно свободного времени, если он поднимался с насиженного стула, подходил к двери, отвечал на приветствие и провожал удаляющуюся фигуру долгим взглядом. Я и предположить не мог, что между мной и им возникнет когда-нибудь конфликт – так несоизмеримо далеки были наши должности. Ведь я даже не входил в реестровый список работающих, считаясь переплетчиком-надомником, иными словами не следовавшему временному распорядку рабочего дня предприятия. Переплетная мастерская, в которой я работал во второй половине дня, когда у меня заканчивались занятия в институте, находилась в полуподвальном помещении по улице Кирова, труд – ручной. Работало в мастерской пять женщин, перешагнувших сорокалетний рубеж. Расплывшихся форм, в черных сатиновых рабочих халатах, вылинявших от стирок и времени, приковать к себе моего внимания они никак не могли. Говорили они без умолку поскольку сам характер работы особенного внимания не требовал, темы разговоров одни и те же, примитивного бытового характера. И в этом бабьем коллективе петухом расхаживал заведующий мастерской. Мужчина моего роста, 177 см., считавшийся в ту пору высоким, стройный, подтянутый. Одеждой ему служила военная форма: китель и галифе цвета хаки, на голове такого же цвета фуражка. На ногах – яловые всегда начищенные сапоги. Никаких следов на кителе от государственных наград. Я никогда не слышал, чтобы он повысил голос на подчиненных, но никогда и не слышал смеха, исходящего от него. Женщины не проявляли к нему интереса, не проявлял его и он к ним. В переплетном деле он был полным невеждой. Это заставило меня задуматься над тем, а какова роль руководящих людей в процессе, которого они не знают? Глаза мне открывала на сущность происходившего политэкономия, которую мы проходили в качестве одного из самых необходимых предметов в институте. Я уже хорошо понял, что заросший, как пудель, дедушка Маркс, хорошо разобрался в экономике. Не знал он социалистического строя и не полагал, что учение его о «прибавочной стоимости» и к социализму приложимо, пусть даже саму прибавочную стоимость назовут «прибавочным продуктом». Я занимался реставрацией и переплетом книг, остальные переплетчицы – подборкой бухгалтерских документов и брошюрованием их. Хотя работа моя была несоизмеримо сложнее той, что выполняли женщины, я получал за нее значительно меньше их. Я не роптал, обрабатывая книжные фонды библиотек трех высших учебных заведений Воронежа. Меня устраивало то, что через мои руки проходила такая литература, которую официально получить из рук библиотекаря было просто невозможно. Кроме того, выполнял я и частные заказы ученых мужей институтов, что значительно превышало мою официальную зарплату на производстве.. Пользуясь невежеством заведующего мастерской Ивана Макаровича Шкуры, я получал материалы в количестве неизмеримо большем, чем требовалось, тем более что большую часть их я лично закупал, предъявляя счета к оплате. Я приходил в мастерскую, когда переплетчицы, собирались уходить, уходил, когда время приближалось к девяти вечера. К этому времени заканчивали работу и мои мать с отцом. Мы вместе направлялись в сторону «Чижовки» (так назывался в простонародье район, где располагался авиационный завод под номером «16» -) Мы снимали пристроенную к одноэтажному дореволюционной постройки дому комнатушку. Стены пристройки были тонкими и в большие морозы промерзали. Приходилось кровати отодвигать от стен. Впрочем, в самой комнате было терпимо: она обогревалась потоком воздуха, идущим из горницы дома. Ужин нас, уставших за день, «дома» не ждал. Поэтому мы заходили в одно из заведений, позднее получивших название «забегаловок», брали по кружке пива, а к пиву внушительных размеров отваренного и обжаренного кролика. и ужинали. Разносолов кроме кроликов никаких. Правда, в любом магазине, ларьке и заведении общепита в огромном количестве можно было получить консервы. Преимущественно это были «крабы» и «печень тресковая натуральная». Были они дешевы необычайно, на них уже и смотреть не хотелось. Не полагал я тогда, что наступит время и эти консервы станут деликатесом, не всякому покупателю по карману доступными.