Читать книгу "Детектив без детектива. Автобиографический роман"

Меня не забыли

Понимаешь значимое, только утрачивая его. Практически первые шестнадцать лет моей работы прошли в отсутствие гнета непосредственного руководства.

Оно находилось от меня на расстоянии свыше двухсот километров. Связь по телефону. Поскольку нареканий на качество моей работы не было, то и проверки были редки и носили они поверхностный характер. В должности судебно-медицинского эксперта я никому не был подчинен на местном уровне. Работая патологоанатомом, ущерба независимости своей тоже не замечал. Грубых нарушений в работе, требующих коррекции, у меня не было. Я был на отличном счету и в городе, и в области. Коллектив отделения – три человека.

Отношения самые прекрасные сохранялись и после расставания. Отношения с врачами деловые, добрые Не было у меня профессиональной конкуренции, скромная жизнь моя зависти не вызывала – и, казалось мне, что личных врагов у меня нет. Работая преподавателем– совместителем, я был окружен коллективом «доброжелателей». Дал уроки и ушел, «здравствуйте» и «до свидания!»

Иными словами я не знал психологической кухни большого коллектива. Предстояло притираться к сослуживцам, а опыта в этом плане – никакого! Я не знал, что внешне теплые взаимоотношения могут таить в себе немало неприятностей. Не знал, что зависть может возникать и тогда, когда пути не пересекаются. Я продолжал трудиться по старинке: дал уроки – и айда домой! Мне предстояло длительное «одиночное» плаванье в бассейне со множеством подводных рифов

Может быть, я и дожил бы спокойно до пенсии по возрасту, если бы не злополучная перестройка, объявленная Горбачевым. Само его появление в роли руководителя партии и государства было никем не прогнозируемо. Но он, несмотря на кровавую отметину на лбу, понравился поначалу всем. И тем, что по возрасту резко контрастировал с остальными членами политбюро партии, и тем, что в народе стал часто мелькать. Страна, казалось, зашевелилась, как и во время руководства Андроповым, только с резким смещением в сторону демократии. Легче стало говорить и мыслить. Остальное требовало серьезного и повсеместного реформирования. Реформы, пока еще не проверенные на качество, повсеместно начались. О том, как они проводились, можно судить по проведенной антиалкогольной компании! Легко и просто вырубить виноградники. Но забыл генсек, что самогон варили преимущественно там, где виноград никогда не произрастал!. Начались перестановки в руководящем аппарате. И времени большого это не требует и затрат никаких! Но и руководители не лыком шиты. За годы промышленного застоя привыкли к перекраске, к лавированию. Даже знак качества в виде пятиугольника научились ставить на тех товарах, которые следовало бы направлять, как утиль, на вторичную переработку. Для того, чтобы уличить их в игнорировании требований времени, приходилось создавать комиссии, наделяя их соответствующими полномочиями. Но ворон ворону глаз не выколет. На бумагах создаваемых дела выглядели прекрасно. И в учебном процессе всегда можно было создать бутафорию, делая вид, что он меняет свой характер. Ну, скажем, введя в преподавание предмета элементы информатики, создав таблицы и поставив примитивную технику для их использования. И пусть это будет сделано по одному предмету, но уже есть что показать проверяющим. Директор нашего медицинского училища был дока и жизнелюб, умен и не чурался новшеств. Все он делал творчески, с изюминкой, с привлечением большого ума, которым наградила его природа.

Во времена правления Сталина политзанятий на предприятиях и в учебных заведениях не проводили.

После смерти диктатора требовалось регулярное проведение политических занятий, от них никто не освобождался: ни член партии, ни беспартийный. Директор училища, ответственный за этот раздел политической учебы, таких занятий не проводил. Он вызывал к себе каждого преподавателя по одиночке и вручал название темы одного из занятий. Получивший такое задание вооружался брошюрой по теме и старательно переписывал ее содержание. На титульном листе, красочно оформленном, кроме названия темы была и фамилия «докладчика». Доклад сдавался директору. Что происходило дальше с ним, никого не интересовало.

Воистину, что такое «настоящее» политзанятие, предстояло еще узнать, когда «Геня» (так за глаза фаворитки величали директора) покинул свой пост, естественно не по своему желанию.

…Наступал вечер. Здание снаружи окутывала темнота, поселялась она и в большинстве помещений, а за столы одной, ярко освещенной аудитории усаживался «народ». Над кафедрой появлялись торс и голова докладчика, взор его безотрывно впивался в текст исписанной им тетради, а из рта монотонно лились слова. Каждый из присутствующих занимался своим делом. Горько приходилось тому, кто не придумал себе более интересного занятия, чем слушать доклад, никому ума не добавляющий.

Работать в училище при Гуревиче было легко. Расписание занятий составлялось так, чтобы не было перерыва между ними у каждого работающего. В каникулярное время, как в зимнее, так и летнее., преподаватели в училище не являлись

Только административно-хозяйственный аппарат да приемная комиссия трудились в крохотном здании училища, состоящим из четырех трехкомнатных квартир двухэтажного здания.

Как умудрился директор приспособить его под училище – просто удивительно!

Крохотная комнатушка, выкроенная из короткого и неширокого коридора – директорский кабинет. Кладовка – помещение кастелянши (она же – зам. директора по АХЧ) – другая часть коридора, чуть крупнее директорского кабинета – кабинет зав. учебной частью. Рядом – лаборантская с единственным лаборантом, обслуживающего учебный процесс преподавателей всех профилей. Транспорт училища – личный директорский мотоцикл с коляской.

Забегая вперед скажу, что пройдет несколько лет– и все переменится. Медицинское училище перебазируется в новое специально построенное общежитие училища, которое так общежитием и не станет. Будут сноситься внутренние перегородки только что построенного, пахнущего свежей масляной краской общежития, перестраивая жилые комнаты под учебные аудитории и служебные кабинеты. Административно-хозяйственный аппарат училища без увеличения численности групп учащихся достиг полусотни, сохраняя тенденцию к постоянному расширению. Удивительно еще и то, что каждый член этого крайне «необходимого» аппарата старался переложить функции свои на плечи классных руководителей.

Понимал Геня, что пришло время, когда перестали действовать прежние критерии определения качества работы – отзывы медицинских учреждений о качестве подготовки присылаемых к ним специалистов, позволявших крохотному училищу среди сотни других в Украине занимать почетное третье место, подкрепляемое многочисленными премиями и кубками за спортивную работу. Теперь более уделялось внимание внешнему оформлению как самого здания с оборудованием так и документов отчетности.

К примеру, приезжает как-то «высокая комиссия» из Киева, обошла кабинеты, кривя недовольно носы и вступила в помещение библиотеки. Помещение ее с низкими потолками, старыми неказистыми стеллажами, не могло радовать взор, но на специальном стенде, красочно оформленном, красуются все труды Л. И. Брежнева.

Этого оказалось достаточно для вручения грамоты и определения призового места библиотеки в «социалистическом соревновании» медицинских училищ Украины. Не могла теперь комиссия признать работу всего училища неудовлетворительной.

Умел директор держать нос по ветру, но не знал, что, чем более становится многочисленнее управленческий аппарат, тем более возникает возможность появления того, кому, ну, очень понравится директорское кресло!

Умел контролировать директор своих заместителей, хотя власть им большую давал. Держали те коллектив в полном повиновении. Внешне руководство представлялось мне похожим на львиный прайд. В центре с гривоподобной шевелюрой директор, а вокруг него заместительницы – львицы, энергичные, властолюбивые, к подачкам жадные. На их фоне он выглядел добряком и благодетелем. Чем больше старел директор, тем активнее становились не только заместительницы, но и ублажающие тело его фаворитки. Одна из них настолько обнаглела, что пришла незваной к жене директора и заявила:

«Рая! Отдай мне Геню, ты уже достаточно пожила с ним!…»

Мать Гуревича, на ту пору еще живая, ответила вместо оторопевшей от наглости непрошенной гости, Раи:

«Гутя! В нашем семействе мужчины днем любили побаловать тело свое новенькой, но спать всегда приходили домой!»

В училище фаворитки тоже вели себя беспардонно Они уже всех сотрудников имели право называть только по именам, не учитывая ни возраста, ни положения Они могли даже покуражится над преподавателем своими «широкими» возможности. К примеру, одна из них обращается к преподавателю физкультуры, молодому жизнерадостному мужчине, легкому не только в движениях: «Вова! Тебе сегодня выговор вынесут!»

– За что? – спрашивает тот, недоуменно вскидывая брови.

«А ни за что! Вот скажу директору, и схлопочешь выговор!»

И это было не просто бахвальством, угроза была абсолютно реальной.

Меня пока никто не трогал. Все относились ко мне уважительно, поскольку видели, что директор крайне предупредителен ко мне. Я имел возможность анализировать те изменения, которые происходили на моих глазах. Материальные возможности директора, на мой взгляд, несомненно возросли. Он сменил мотоцикл на «Жигули», ни у кого денег не занимая. А ведь еще год тому назад, когда он и я становились в очередь на приобретение автомобиля, между нами произошел короткий разговор:

Он сказал мне: «Моя очередь на автомобиль ближе твоей. Если придет оповещение, не одолжишь ли ты мне две тысячи рублей? Я быстро расплачусь с тобой, поскольку у меня есть, что продать!»

Я дал согласие, но выполнять его просьбу не пришлось. Он обошелся без займа. Его окружение не слишком пряталось, получая взятки. Брали за поступление в училище, брали за хорошую успеваемость, искусственно занижая реальную. Брали деньгами, брали продуктами.

Преподаватель математики и физики тоже приобрела автомобиль «Жигули». Вначале я не мог понять, почему она припарковывает его на противоположной стороне фасада училищного здания в неудобном и плохо обозримом месте? Истинная причина такому выбору стоянки стала мне ясной, когда я увидел однажды, как из подъехавшего автомобиля в багажник автомашины преподавателя физики, оставленном открытым, стали перекладывать ящики, пакеты и просто навалом битую птицу.

Понятно было, что родители учащейся, привезшие «подарки», были сельскими жителями.

Время шло, село все более и более привязывалось к городу.

Созревали овощи, созревал виноград и можно было наблюдать, как колхозники с продуктами направляются в город, даже в будни, а не воскресные дни, а им навстречу едут рабочие и инженерно-технический персонал предприятий.

И это было понятно, старело село, обезлюдело. Прежде семьи были многодетными, теперь в семье было один – два ребенка, как и в городе, и те, поднимаясь на ноги, покидали село и не возвращались, к городской жизни, привыкая.

Строили клубы на селе добротные, фильмы крутили заграничные, строили консервные заводы и цеха по переработке продуктов сельского хозяйства. Но в этих цехах и заводах преобладал тяжелый ручной труд… Интенсивная работа в них была в сезон уборки. А дальше, что?..

Переход от характерной для трудодней натуральной оплаты труда к денежной, не здорово обогатил крестьян. Заметней только стало расслоение их. Крестьянское подворье, разоренное указами Н. С. Хрущева, прокормить селянина не могло. Теперь он шел на прием к председателю, как когда-то предки его к помещику, просил, чуть ли не слезно:

«Федор Степаныч, сделай милость, прикажи отпустить мне мяса килограмма четыре на свадьбу дочери! Не ехать же мне в город за мясом…»

Прежде судили крестьянина по указу сталинскому за сбор колосков на убранном поле, теперь воровали массово все. Правда, говорили теперь «не украсть, а принести» И несли помногу… На зиму заготовить надо, да и в город – на рынок.

Пришлось мне как-то возвращаться в обеденный перерыв с поля колхозного в село на колхозном автобусе. Автобус забит людьми. У самых дверей —старуха с мешком до половины луком наполненным. Чтобы его было удобно нести на плече, он разделен на две части, одна за спиной, другая спереди, на груди. У старухи еще две большие сумки, из отверстия одной виден крупный арбуз. Подъезжаем к центру села, автобус останавливается. Старуха обращается ко мне, ближе других к ней стоящих:

«Деточка, помоги мне вынести сумки наружу!»

И хотя мне за пятьдесят, она имеет по всем возрастным параметрам, так ко мне обращаться. Я выхожу первым, выставляю две очень увесистые сумки наружу, ставлю их на землю. Попытка помочь снять с нее мешок натыкается на сопротивление:

«Я сама!»

Я долго смотрю ей вслед, видя ее, идущую прочь, Она мне напоминает муравья, тащащего груз больше себя. Согнувшись в три погибели, она тащит наворованное домой. «Но ведь она, – я думаю, – к вечеру еще одну ходку сделает!»

А колхоз-то в отстающих ходит, время от времени государство списывает ему долги.

Стоило ли мне осуждать старуху, с мешком украденного с поля колхозного возвращающуюся, когда по ночам на виноградники выезжали на мотоциклах с колясками местные колхозники и вывозили столько винограда, сколько в коляску поместится. Когда бригадир-виноградарь стал предупреждать: «Не набивайте виноградом пустые емкости!

Машины нет, а собранный виноград за ночь обязательно украдут!»

 
Стало меньше люду на селе,
И к тому же сильно постарело.
Городская жизнь и веселей,
Легче по душе найти там дело.
 
 
В магазинах на витринах там —
Сыр, колбасы, жирная селедка.
На селе с грехами пополам —
Сигареты, папиросы, водка…
 

Вспомнили руководители партии и правительства, что их предшественники для усиления руководящими кадрами на заре становления колхозов, посылали на село рабочих, членов партии. О том и Шолохов писал в своей «Поднятой целине».

Теперь при развитом социализме к такой практике вернулись опять. Только теперь не только руководителей хозяйства не стало…

Прежде на село горожан не приглашали, крестьяне сами с работой справлялись, теперь по разнарядкам обкома партии, в колхозы и совхозы посылали рабочих, а чаще инженерно-технический персонал.

Наступило время и преподаватели с учащимися стали направляться в село для помощи ему. За тем, где и в каком количестве требуется «рабочая сила», строго следили товарищи из обкома партии. Срок пребывания в колхозах с каждым годом удлинялся, начало занятий было уже не первое сентября, а к средине октября переносилось. Но товарищи из обкома не изменяли учебных программ, не сокращали их, но строго наказывало руководителей училищ, не выполнивших учебных программ, – жалобы на нехватку времени для этого во внимание не принимались. Руководителя вызывали на партийный ковер и он покидал директорское кресло, то бишь нагретый его седалищем стул. Приходилось выворачиваться. Скажем, проводить практическое занятие целой группой, не деля ее на подгруппы. В таком случае, вместо 2-х часов, записывалось 4.. О таком порядке ведения учета наверху знали, но делали вид, что все в порядке. Но стоило директору проштрафиться, ему об этом тотчас напоминали – и это было самым серьезным основанием для увольнения. А если ЧП случалось на сезонных сельских работах?.. Неприятности прогнозировать мы не могли.

Мне приходилось ежегодно выезжать в села, и натерпеться там, и насмотреться, и с бытом сельским познакомиться.

Да, со времен Сталина от железной дисциплины на производстве мало что осталось. Работали теперь больше бабы… Мужики с утра искали, где и что выпить. Как правило, все руководящие должности были заняты мужчинами и все они непременно должны были быть членами коммунистической партии. Считалось, что само пребывание в партии делает человека честным, умным и порядочным. Как это выглядело, к примеру, на самом деле…

Шел 1970. В городе нашем был объявлен карантин в связи с эпидемией холеры. Меня с группой учащихся в числе 80 человек направили в колхоз имени Войкова, (территория его входила в зону карантина). Приехали мы рано… Я на своем куцем «Запорожце», учащиеся – на автобусе. Рано… но председатель на месте. Председатель колхоза приказал парторгу вывести нас на виноградник. Я не понимал, почему это был должен делать секретарь партийной организации, а не виноградарь. Мы у края огромного участка земли, засаженного виноградом «саперави». Парторг уехал, сказав, что бригадир-виноградарь обеспечит нас орудиями труда: ведрами и ножами.

Время идет, солнышко уже вгору забралось, а бригадира нет. Мы сидим на травке, с нами рядом уселись женщины из колхозной бригады. Женщины болтают, семечки щелкают. Приехала машина с чаном для винограда. Рядом с моим «Запорожцем» припарковалась Ни ведер, ни ножей. Я решаю принять бразды правления в свои руки, тем более, что уже до этого я не раз выезжал на уборку винограда, и знал, как это делается. Предлагаю тем, у кого есть ведра, ножи и ножницы начинать уборку. Сам забираюсь на машину, принимаю подносимые ведра и высыпаю их в чан. Чуть в стороне стоят пирамиды ящиков. Порывшись среди них, я нахожу связку заточек, изготовленных из прутьев стальной арматуры. Вот и орудия труда. Те, у кого нет ведер, стали заполнять гроздьями винограда ящики. Когда чан почти доверху был заполнен виноградными гроздями, на дороге, ведущей к селу, показалась фигура мужчины. По тому, как его швыряло из стороны в сторону, можно было понять насколько он пьян. Одет он был во все черное, на голове – черный картуз. По-видимому, земля под ним ходуном ходила, твердо стоять на ней идущий ну, никак не мог. То вправо толканет его земля, то влево потянет, то спереди преградой станет, то сзади валом накатится. Не успевают ноженьки мужичка за ее выбрыками следовать. Вот и кажется со стороны, что человек шатается, а ведь только земля и виновата.

Одна из колхозниц, увидев бредущего, сказала мне, что это – бригадир.

Приблизившись, здорово пошатываясь, окинув все осоловевшим взглядом, бригадир изволил, наконец, обратить внимание и на меня.

Он сказал, пытаясь пальцем указать в мою сторону: «Кто это?»

Я спрыгнул с автомашины на землю, подошел к бригадиру. Рядом со мной, он казался подростком. Одежда висела на нем, как на колу. Наверное, бригадир принимал пищу только в жидком виде и только с резким запахом спиртного, все остальное организм отторгал. От него исходил настолько сильный сивушный запах, что только вдыхая его, можно было опьянеть.

«Так вот кто, оказывается, сотню людей заставил просиживать в безделье! Где твои ножи и ведра, бригадир? Почему ты в дупель пьяный?» – наседал я на него.

Он оторопел от моего натиска, беспомощно и быстро моргая. Я понимал, что он никак не может врубиться в происходящее: на его участке, где он чувствовал себя всегда уверенно нагло, вдруг нашелся незнакомый, который позволяет на него покрикивать. Вечно укрытое туманом сознание его ни лучами солнца, ни речью человеческой пробить было невозможно. Я же, понимая, что от пьяного, чего либо добиваться бесполезно сказал, взяв его за воротник: «Иди под дерево и протрезвись. Не мешай людям работать!»

Он, ворча, послушался моего совета, скрывшись в винограднике. Но не надолго. Минут через пятнадцать он вновь появился перед нами, еще более пьяный, но с неугомонной жаждой деятельности. Тратить время на разговор с ним мне не хотелось, я сел в свою машину и покатил в правление. Там оказался только парторг. Выслушав меня, он загрузил коляску своего мотоцикла ведрами и мы каждый на своем виде транспорта, направились к винограднику. Пьяные выкрики бригадира уже издали стали долетать до меня. Парторг долго с пьяным не разговаривал, выгрузив ведра, он усадил бригадира в коляску и увез. Мы продолжали работать.

Одна из колхозниц сказала: «До вас никто его так не одергивал! Как мы с ним намучились тут, ведь трезвым мы его никогда не видим! Наши обращения в правление бесполезны…» Я понял, как тяжко работать под таким руководством, но мог женщинам только посочувствовать.

День клонился к концу. Я не ожидал, что мне в этот день придется вновь встретиться с бригадиром. Он появился часов в 6 вечера, когда, заполнив виноградом ящики» и отправив шесть машин винограда на винзавод, мы находились в ожидании своего автобуса. Бригадир все еще находился под воздействием винных паров, но на рожон уже не лез. Молча, как посторонний, он стоял, прислонившись к виноградному колу.. К винограднику со стороны города стали подъезжать легковые автомобили и мотоциклы с колясками. Их становилось все больше и больше…

Было понятно, что должно было здесь происходить с виноградом, поэтому я подошел к бригадиру и сказал, указывая на ящики с виноградом, да так громко, чтобы все слышали: «Я все подсчитал, записал, и заверил десятком подписей, – здесь полторы тысячи ящиков. Если хоть один из них уйдет на сторону, ты будешь иметь дело с прокуратурой!»

Бригадир, в свою очередь, обращаясь к водителям автомашин и мотоциклов сказал картинно расставляя руки: « Сами видите… Сегодня ничего не получится!» Такая безысходность звучала в его голосе, что мне смеяться хотелось…

На следующий день меня с учащимися направили работать на колхозный консервный завод. Я понял, что вчера позволил себе вмешаться в хорошо налаженное «дело». Правление колхоза устраивал не просыпающийся от пьяни бригадир!

Правда, в других хозяйствах подобного мне видеть не приходилось. Наверное случай, описанный мной, объяснялся только близостью хозяйства к городу?..

Но, к сожалению, доброго в организационном плане сельхозработ вспоминается мало…

Первый приезд в село Чистополье Ленинского р-на Крыма потряс меня порядками, царящими в общежитии. Под общежитие приспособили помещение приказавшей долго жить участковой больницы.

Приехали мы днем на двух автобусах. Я, оставив учащихся снаружи, вошел в коридор. Он был пуст. Я обошел комнаты, бывшие больничные палаты. В них стояли металлические койки разных размеров, без матрацев и постельных принадлежностей. И только в двух, самых больших, соединяющихся друг с другом дверным проемом, где прежде была ординаторская и иные больничные службы, обнаружил не только явные признаки обитания, но даже и одну представительницу. На спинках кроватей висели юбки, кофточки, платья, на стульях – трусики и чулки. Пол помещений был плотно усеян лузгой от семечек, грязь царила невообразимая. Воздух был густой от запаха сивушных масел, а в углах на тумбочках и столах– груды винной посуды, огрызки и объедки. Мне кажется, что я нигде больше не видел столько мух, как здесь, от них в воздухе стоял нескончаемый гул, напоминающий тот, что слышится у пчелиных ульев. На одной из кроватей спала, чуть укрывшись грязной простынею женщина. Мои гневные восклицания разбудили ее. Оказалось, что женщина была дежурной по общежитию От нее я узнал, что через час с поля вернутся остальные обитательницы. Соседство с такой «веселой» компанией меня не устраивало и я тут же добился от парторга, который сопровождал меня, отселения женщин в другое помещение. После тщательной влажной уборки и изгнания мух мы заселились. Правда, ночной отдых мой был нарушен. В час ночи к нам пожаловали гости. Они не пришли, они приехали и не на обычном транспорте, а на боевой машине пехоты. Возглавлял группу солдат -сержант, крупный, крепкого сложения парень, грузин по национальности. Солдаты и их командир были в легком подпитии, как говорят в самый раз для того, чтобы душа возжелала необыденного. Приехали они на свидание с теми женщинами, которые тут до нас проживали.. Увидев, что все комнаты заняты девушками, они решили: зачем искать лучшего, и низачто не хотели убираться прочь. Я понимал, что следует начинать с командира. Мне пришлось взять за плечо сержанта. Преодолевая его легкое сопротивление, мы направились к выходу, как два добрых приятеля, ведущих приятную беседу.. Между нами действительно состоялся короткий, но поучительный диалог:

Я: – Кацо, ты видишь, здесь девушки, учащиеся, а не зрелые женщины…

Он: – Батоно, ты пусти нас…

Я: – Не могу, за каждую из них я отвечаю.

Он сокрушенно: – Эх, если бы ты был молодым, я бы не так с тобой разговаривал, я показал бы тебе!

Я, напуская на себя ничем не подкрепленную храбрость: – Если бы я был молодым, то не разговаривал бы с тобой долго, ты бы своим носом пропахал всю землю до самой БМП».

Он: -Ты, батоно, гордый. Я грузин, я – тоже гордый! И Сталин был грузин! Был бы сейчас Сталин…

Я: Ты Сталина, сынок, не знаешь и слава Богу. Был бы сейчас Сталин, ты бы здесь не появился, ну, если бы пришел, то пошел бы под трибунал!..»

Продолжая так мирно беседовать, я вывел его наружу и пожелал доброго пути. Солдаты на БМП уехали, оставив меня в раздумье. Упоминание о Сталине заставило вспомнить о том, что во времена Иосифа Виссарионовича рабочих и инженеров, медиков и швей не приглашали на уборку урожая. Каждый выполнял свою работу, причем качественно. А чтобы военнослужащие в ночное время разъезжали по селам в поисках плотских утех, только в дурном сне могло привидеться. И невольно думалось: «А куда мы вообще идем? Не заблудились ли?. Зачем я нужен в колхозе, если работников правления более четырех десятков. У председателя было семь заместителей, оказалось этого мало, вывели в штат восьмого, назвав должность его – зам. Председателя по кормам. И такой огромный аппарат практически бездельничает?:..

Назвать «мирным»вообще пребывание мое с учащимися в колхозах и совхозах в период уборки урожая никак не могу Досаждали постоянно парни молодые, съезжающиеся к нам со всей округи в темное время суток. Для них дальнее расстояние никакого значения не имело, их тянуло девичье общество, как мед. Девушки были предупреждены руководством училища о том, что за аморальное поведение каждая из них будет немедленно исключена. Чтобы все обходилось «нормально», без ЧП, приходилось постоянно не досыпать, да и слишком часто вступать в нравоучительные пояснения, надоедавшие мне до чертиков. К счастью, грубые конфликты с отдельными парнями были редкими, и все до одного закончились тем, что те забывали дорогу к нашему «становищу»

Пребывая в различных сельских хозяйствах Восточного Крыма, приходилось часто встречаться с руководителями их. Удивительно было то, что все они были посланцами партии, но почему-то не от сохи и даже не от станка. О сельском хозяйстве они, естественно, имели какое-то представление, но не большее, чем у среднего горожанина, отправляющегося на рынок. Всякого рода встречались мне посланцы города, но с таким, каким пришлось встретиться в правлении совхоза «Грушевский», была единственной в своем роде.

Приемная директора по размерам не уступала приемной крупного промышленного предприятии. Два стола в виде буквы «Т» За тем, что стоял поперек, в окружении множества телефонов сидел невысокого роста мужчина, невероятной тучности с маскообразно неподвижным лицом, Форма головы напоминала перевернутое вверх дном ведро, посаженное на плечи без намека на шею. Две широкие складки щек, переходящие на грудь. На голове ни единого намека на растительность. Маленький пуговкой нос чуть выглядывал из-за толстых, выпирающих вперед щек. Рот щелеобразный с тонкими бесцветными губами даже не раздвинулся при моем вторжении. О том, что он видит меня, не было никаких сомнений, ибо глазки маленькие, тонувшие в глубинах орбит, заметались, переходя с меня на лицо главного агронома, с него на меня, в зависимости от того, кто в этот момент говорил. По сути, разговор только и велся между мной и главным агрономом, который постоянно ссылался на директора, словно тот был абсолютно немым. Жестикуляция отсутствовала. Мне это напоминало кадры из фильма «Насреддин в Бухаре», когда главный визир от лица уснувшего на виду многочисленной толпы эмира, выносил приговор очередному преступнику:

«О, великий и могущественный эмир, убежище мира и справедливости, изволил выслушать тебя, презренный и устами моими вынес приговор…»

Да, главный агроном был в курсе всей работы совхоза, он практически и руководил им. А председатель был – эмиром.