Читать книгу "Собачьи истории"

Мольба чёрного абердинца⁴⁰¹

 
Услышь, молю! Вся плоть моя навек
Твоя, Хозяин мой, мой Человек.
Меня Ты создал – и я Твой должник
За полудушу, бед моих тайник:
Полна проказ, проделок, но притом
Удручена, понятно, озорством.
Не прогоняй – вот всё, чего я жду.
Меня коль бросишь Ты, куда пойду?
 
 
Меня Твой Голос будит по утрам:
Как ни грешу, а жмусь к Твоим Ногам.
Я, Честь Твою храня, никак не мог
Пустить Грязнуль, Поганцев на порог.
(Но скажешь, что они – Твои Друзья,
Охотней всех вину заглажу я!)
Я дел Твоих освоил череду —
Меня отвергнешь Ты, куда пойду?
 

 
Я за проступок мерзкий изгнан вон,
Раскаялся, но всё же не прощён.
В отчаянье – мне больше веры нет! —
У женских ног душевно был согрет!
Я – за Возмездьем сам пришёл, чуть жив:
За Кражу и Доверия Подрыв.
Не прогоняй за эту ерунду.
Меня коль бросишь Ты, куда пойду?
 
 
Готов – скорблю, уныла моя Стать
От носа до хвоста – вину признать.
Виновен, заслужил я нагоняй,
Но только Вон меня не прогоняй!
Так Грозен Тон, каким по Кличке зван.
Я со стыда забился под диван!
(Чтоб быть с Тобой, перетерплю беду).
Меня прогонишь Ты, куда пойду?
 
 
А дар Тебя вернёт? Что хочешь, дам:
Мяч, Палочку, Кость-что-припрятал-там.
Развлечь Тебя? Я в беготне ловлю
Не кроликов, Улыбку лишь Твою;
И счастлив, на траву свалился аж:
Тебя смешат и лапки, и кураж…
Ах! Хоть шутом я в Жизнь Твою войду!
Меня Ты оттолкнёшь, куда пойду?
 
 
Тьма сгинула? В Глазах Огонь живой?
Ты смотришь на меня. Владыка мой?
Ты принял Лапку и – не прекословь —
Презренный Грешник на Коленях вновь?
Жмёшь Уши, чешешь мордочку Его?
Простил, и всё опять, как До Того?
С тобой я снова, но имей в виду:
Суда ждёт кошка… Можно, я пойду?
 

Его оправдания⁴⁰²

 
Я – Твой Слуга, Хозяин. Два месяца только мне.
Голова и Животик. Лапки уверены не вполне.
Уродство моё прощая, меня на колени взял…
Рад ты Слуге, мой Хозяин? Он о Тебе мечтал.
 
 
Грешника зришь, Хозяин! Он причинил Тебе вред.
В Доме Твоём он напачкал: торчал взаперти – сил
нет!
За что был носишкой он в кучку ткнут – такое
стерпеть каково?
Грех отпусти, Хозяин, и пусть выпускают его.
 

 
Грешен опять, Хозяин! Вот бывший Твой Башмак,
Что был найден, взят и утащен тайком: жуётся
здо́рово так!
Крики и ругань – это всё зря, зря служанке глаз не
спускать.
Вспомни, Хозяин, как юн Твой Слуга… и пусть она
даст гулять!
 
 
Ждёт похвалы Слуга Твой: отыскал Врага – Хоть
Куда!
Шла битва всюду: и Лавки вокруг… и в Лавке
немного, да!
Лишь зонтики-злюки нас развели (не то б я
управился с ним).
Но Слуга Твой отлично время провёл – ну,
ветеринару звоним?
 

 
Глянь на Слугу, Хозяин! Чужих детишек привлёк:
Подрались за право погладить – Слуга от них наутёк.
Теперь, когда нет Мелюзги, взглянуть бы самому
(Лучший ошейник, шерсть блестит), где угощенье
ему.
 
 
Слугу пожалей, Хозяин! Он оглох, ослеп почти.
Понять не может приказы. И Мыслей ход, учти.
Не брось его в одиночестве, в насмешках уйми котят.
Лишь Ты – с рожденья – его Бог, а годы всё летят.
 
 
Се Твой Слуга, Всевышний! Беда с ним такова,
Что солнце ему не несёт тепла, не лечит его трава.
Ломотой кости объяты сплошь, и муки встают
волной.
С Молнией, Боже, не мешкай – и быстрый даруй
покой!
 

«Тиим», охотник за сокровищем⁴⁰³

 
Есть французский джентльмен – выбор случаю взамен,
Избежать знакомства с малым чтоб смогли —
Был рождён, обучен он, чтоб вести скота прогон,
И зовётся он мсье Бувье де Бри⁴⁰⁴.
«Как – Бри?» «Да, Бри».
«Вроде мест, откуда сыр?» ‘Ош! Oui! Oui!⁴⁰⁵
С ним весь галльский пиетет, ведь мудрей собаки нет,
Платит Франция сполна Бувье де Бри.
«Де Бри?» ‘C’est lui.⁴⁰⁶ Вы поймёте, если мой рассказ прочли:
В мыслях преданной души жизнь, страсть, дело хороши,
В размышлениях Бувье де Бри…
 

«Мой друг виконт⁴⁰⁷ Бувье де Бри»⁴⁰⁸

Ничто не могло помешать моей обожаемой матери немедленно потребовать кусочек сахара, который был её справедливой наградой за каждый найденный трюфель⁴⁰⁹. Мой уважаемый отец, напротив, довольствовался строгой практикой своего Искусства. Как только Пьер, наш Хозяин, наклонялся, чтобы копать в указанном месте, отец переходил к новым победам.

От отца я унаследовал Нос и, возможно, немного гениальности. От матери унаследовал практическую философию, без которой даже Гений – всего лишь птица с одним крылом.

Каков я с виду? Родители происходят из породы, созданной в далекие времена на основе Одаренных в различных областях⁴¹⁰. Её прекрасный цветок сегодня невелик – из богатого золота, тронутого рыжиной; навострённые и открытые уши; широкий и восприимчивый лоб; глаза с напряженным, но приветливым взглядом, а Нос сам себя вдохновляет и безошибочно ведёт. Стоит ли тогда удивляться, что мои родители стояли в стороне от общей картины? И всё же не стал бы легкомысленно относить себя к тем достойным ремесленникам, которых Люди должны обучать добыванию трюфелей. Они принадлежат ко многим породам и обладают многими достоинствами, но не Носом – тем даром, который невозможно передать.

О себе? Я небольшой. При рождении я действительно был известен как Карлик, но достижения рано принесли мне титул Abbé⁴¹¹. Это было легко. Я не помню, чтобы меня когда-либо обучал какой-либо Человек. Я наблюдал, подражал и, при необходимости, совершенствовал технику моих родителей среди маленьких тонких дубов моей страны, где водятся лучшие трюфели; и то, что миру казалось цепью чудес, было для меня так же легко, как кататься в пыли.

Мои маленькие ножки могли прогуливаться на солнце вверх и вниз по каменистым гребням холмов, где мы работали. Моя хорошо сидящая шкурка отводила влагу, ветер и холод, а мои размеры позволяли Хозяину время от времени носить меня в полезном наружном кармане.

Мои товарищи тех дней? Сначала Плутон и Дис⁴¹² – серьёзная, покрытая росой, чёрная дружная пара, которая таскала маленькую деревянную тележку, откуда хозяин раздавал наши трюфели в белом Chateau⁴¹³ недалеко от деревни и некоторым лавочникам на улице Фонтана, где разговаривают женщины. Эти Двое из Нас были истинными крестьянами. Они разъяснили мне значение плоских круглых белых Кусочков и Тонких Бумажек, которые мой Хозяин и его Жена прятали под камнем у своего камина. Не только трюфели, но и всё остальное, сказал мне Плутон, наконец-то превращается в Кусочки или Тонкие Бумажки.

Но моим другом из друзей, моим наставником, моим защитником, моим предметом восхищения на протяжении всей жизни был мсье виконт Бувье де Бри

– маршал Быков, которыми он управлял на каменистых пастбищах возле домика. Было также много овец, которых ни виконт, ни я не касались. Баранина вредна для Носа и, как имею основания судить, для характера.

Он тоже принадлежал к породе – «был породистым», как и я, – и поэтому принял меня, когда я со щенячьим безрассудством прильнул к его уху. Вместо того, чтобы уничтожить меня, что он мог бы сделать одной из передних лап, он осторожно опустил меня между ними обеими, так что я лежал, моргая с сухого утёса его груди в его бездонные глаза.

– Ты маленький паршивец, – сказал он, – но предсказываю, что ты далеко пойдёшь!

Здесь, ограждённый этими лапами, я мог предаваться дрёме, избегать врагов или досаждать ему вопросами. И когда он отправлялся на Железнодорожную станцию, чтобы принять или отправить больше Быков, я маршировал у него под брюхом, осыпая детскими оскорблениями трусливых шавок с улицы Фонтана. Когда я стал знатоком в своём Искусстве, он разговаривал со мной по-своему, прерываясь на громовой приказ молодому Быку, который осмелился подойти слишком близко к лесу, где растут наши трюфели, или обрушивался на него, как град, через стены, к которым его ноги презирали прикасаться.

Его сила, его дерзость ошеломляли меня. Он, со своей стороны, был откровенно озадачен моими достижениями. «Но как… как, малыш, оно делается, твоё дело?» Я не мог передать ему, как и он мне, тайну наших непохожих Искусств. И всё же он всегда неустанно делился со мной плодами своего опыта и философии.

Вспоминаю день, когда я гнался за курицей, которая в тот миг представлялась мне достаточно грубым Быком из Салера⁴¹⁴. Казалось, была возможность наказания со стороны владельца, и я укрылся на шее моего друга, когда он наблюдал за солнцем. Он выслушал мою глупую историю и сказал, как бы про себя:

– Эти мои быки – всего лишь говядина, снабженная носами и хвостами, чтобы можно было ими управлять. Но эти твои чёрные скрытые глыбы, которые могут раскопать только такие, как ты, – это дело за пределами моего понимания! Я хотел бы добавить его в свой репертуар.

– А я, – воскликнул я (мои вторые зубы только что прорезались), – я стану Погонщиком Быков!

– Малыш, – ответил он с бесконечной нежностью, – нам обоим следует запомнить вот что. Художник никогда не должен грезить за пределами своего искусства.

Примерно на пятнадцатом месяце я нашёл в себе брата тем четверым, которые мне надоели. В то же время в поведении моего Хозяина произошла перемена. Никогда не испытывая к нему никакого уважения, я быстрее заметил отсутствие у него внимания. Моя мать, как всегда, сказала:

– Если это не что-то, это обязательно будет что-то другое.

Отец сказал просто:

– Во что бы то ни стало следуй своему Искусству. Оно никогда не поставит на ложный след.

В наш домик приходил Человек с отвратительными запахами, и не один раз, а много. Однажды Хозяин дал мне поработать в его присутствии. Я продемонстрировал в течение долгого дня со сменой дуновений работу с безупречной точностью. После ужина жена Хозяина сказал ему:

– Мы уверены, что в следующем сезоне у нас будет по крайней мере два хороших работника, а с Карликом никогда не знаешь наверняка. Это далеко, та Англия, о которой говорит этот человек. Закончи с этим делом, Пьерриль.

Какие-то Тонкие Бумажки переходили из рук в руки. Затем Человек сунул меня в карман своего пальто (наша порода не из тех, кого можно показывать всем), и для меня последовали чередования света и тьмы в вонючих тележках⁴¹⁵: период, когда мои мир вздымался и падал⁴¹⁶, пока меня не стошнило; тишина рядом с плещущейся водой под звездами; переход к другому Человеку, чей запах и речь были непонятны; ещё одна поездка на вонючей тележке; вспышка восхода солнца между живыми изгородями; запах овец; яростные крики и раскачивания: наконец, распад вселенной, который перебросил меня через живую изгородь, из которой я увидел своего похитителя, лежащего под вонючей тележкой, где большая чёрно-белая Она⁴¹⁷ старательно его кусала.

Канава привела меня под укрытие водопропускной трубы. Я успокоился внутри, пока свет внезапно не заслонила голова какой-то Её, которая жестоко оскорбляла меня на Lingua canind⁴¹⁸. (Отец часто рекомендовал мне никогда не отвечать незнакомой Ей). Я был рад, когда голос её Хозяина призвал её к исполнению обязанностей, и я услышал шарканье ног её стада у себя над головой.

В свое время я вышел, чтобы познакомиться с этим миром, в который меня запустили. Он был новым по запаху и виду, но чем-то похожим на мой старый. Купы деревьев окаймляли близкие леса и ровные зеленые пастбища; а на дне неглубокой впадины, увенчанной лесом, стоял белый Chateau, ещё больший, чем тот, к которому Плутон и Дис обычно тащили свою тележку.

Я держался среди деревьев и поздравил свой Нос с его восстановлением после возмутительных нападений, которым он подвергся во время моих путешествий, когда до него донесся безошибочный аромат трюфелей – правда, не пахнущих клубникой из моего потерянного мира⁴¹⁹, но достаточно ароматных, чтобы бросить меня в рабочую позу.

Я почувствовал ветер и продолжил путь. Я не был обманут. Там, под этими толстыми деревьями, на своих местах были трюфели разных сортов. Максима моей матери доказала свою истинность. Очевидно, это было то самое «что-то ещё», о котором она говорила; и я снова почувствовал себя в своей тарелке. Пока я работал среди почти знакомых запахов, мне казалось, что всего, что меня настигло, не произошло, и что в любой момент я могу встретить Плутона и Диса с нашей тележкой. Но они не пришли. Хоть я и звал, не пришли.

Далёкий голос прервал меня с угрозой. Я узнал по нему шумную Её из трубы и замер.

После осторожных обходов я услышал звук лопаты и в лесистой лощине увидел Человека, трамбующего землю вокруг кучи дров, сложенных, чтобы сделать уголь. Это было делом, которое я часто видел.

Мой Нос заверил меня, что этот Человек был настоящим крестьянином и (я вспомнил об этом позже) не общался ни с одним из Нас в течение того времени, когда над ним висел такой запах. Мой Нос, далее, отметил, что он был пропитан ароматами, присущими его работе, а также был добрым, ласковым и уравновешенным по темпераменту. (Вы, люди, удивляетесь, что Все Мы знаем ваши настроения до того, как вы сами их осознаете? Будьте совершенно уверены, что каждый оттенок его или её характера, привычки или чувства громко вопиет в запахе Человека. Не больше, чем Мы Все можем обмануть Друг Друга, можете ли Вы, Люди, обмануть Нас – хотя Мы притворяемся – Мы притворяемся – что верим!)

Его куртка лежала на берегу. Когда он достал из неё хлеб и сыр, я приготовился. Но я так долго смотрел на него, что плечо, ушибленное при прохождении через изгородь, заставило меня упасть. Он сразу же кинулся ко мне и с силой, равной его мягкости, обнаружил мою беду. Очевидно, – хотя это знание даже тогда меня огорчило, – он знал, как с Нами обращаться.

Я подчинился его заботам, съел предложенную им пищу и, покоясь на сгибе его могучей руки, был отнесён в маленький домик, где он омыл мою рану, поставил рядом со мной воду и вернулся к своему углю. Я спал, убаюканный ритмом его лопаты и букетом натуральных ароматов в домике, которые включали в себя всё, к чему я привык, кроме чеснока и, как ни странно, трюфелей.

Меня разбудило появление Её-Человека, которая медленно двигалась и кашляла. На ней был (я говорю сейчас, как Мы говорим) Налёт Страха – того Чёрного Страха, который заставляет нас задирать морды и причитать. Она разложила еду. Вошёл Человек с Лопатой. Я бросился к нему на колени. Он указал мне на тусклые глаза Девушки-Человека. Она погладила меня по голове, но холод её руки усилил Страх. Он посадил меня к себе на колени, и они поговорили в сумерках.

В это время их разговор шёл вокруг скрытых плоских Кусочков и Тонких Бумажек. Тон был столь же точен, как у моего Хозяина и его Жены, что я ожидал, что они поднимут камень очага. Но их добро было в дымоходе, откуда Человек вытащил несколько белых Кусочков, которые отдал Девушке. Из этого я заключил, что они доверились мне предельно близко, и я утверждал, что из-за этого они довели меня до предельной близости, и – признаюсь – заплясал, как щенок. Наградой было их веселье – особенно его. Когда Девушка засмеялась, она закашлялась. Но его голос согрел и овладел мной прежде, чем я это осознал.

После того, как наступила ночь, они вышли и приготовили постель на лежанке под открытым небом⁴²⁰, накрытой лишь большой охапкой хвороста. Девушка расположилась там спать, что меня удивило. (В моём потерянном мире спать на улице не разрешается, за исключением тех случаев, когда люди хотят избежать встречи с Лесной Стражей). Затем Человек с Лопатой поставил кувшин с водой у кровати и, повернувшись, чтобы возвратиться в дом, протяжно свистнул. Ему ответил через лес незабываемый голос старой Её из моей водопропускной трубы. Я сразу же встал между и немного ниже некоторых самых крепких вязанок хвороста.

По безмолвном прибытии Она приветствовала Девушку с невероятной любовью и ласкалась под её рукой, пока кашель не сменился беспокойным сном. Затем, издавая шума не больше, чем ночные мотыльки, Она отправилась на поиски меня, чтобы, по Её словам, порвать мне глотку.

– Ma Tante⁴²¹, – спокойно ответил я из своей крепости, – я не сомневаюсь, что вы могли бы избавить себя от лишних хлопот, проглотив меня живьём. Но сначала скажите мне, что я сделал.

– То, что взял Мою Кость, – был ответ.

Этого было достаточно! (Раз в жизни я видел, как бедный честный Плутон стоял, как разъяренный волк, между своим Пьерриллем, которого любил, и Лесным Стражем). Мы используем это слово редко и никогда не легкомысленно. Поэтому я ответил:

– Уверяю вас, она не моя. Она вселяет в меня Чёрный Страх.

Вы знаете, что Мы не можем обмануть Друг Друга? Она приняла моё заявление; в то же время ругая меня за отсутствие признательности – извращенность ума, нередкое среди пожилых Дам.

Чтобы отвлечь Её, я предложил Ей рассказать мне свою историю. Оказалось, что Девушка ухаживала за ней во время какой-то щенячьей болезни. С тех пор жизнь Её протекала между дневными обязанностями среди овец и наблюдением, от Первой Звезды до Рассвета, за Девушкой, которая, по Её словам, также страдала легкой чумкой. Таким были Её существование, Её радость и её преданность задолго до того, как я родился. Не требуя ничего большего, Она была готова поддержать свою единственную потребность убийством.

Однажды, на втором месяце жизни, когда я хотел убежать от очень свирепой лягушки, мой друг виконт сказал мне, что в критические моменты лучше всего идти вперёд. Повинуясь внезапному порыву, я выбрался из укрытия и сел рядом с ней. Наступила пауза между жизнью и смертью, во время которой у меня было время рассмотреть все Её зубы. К счастью, Девушка проснулась, чтобы напиться. Она подползла, чтобы приласкать руку, которая поставила кувшин, и подождала, пока дыхание восстановится. Она вернулась ко мне – я не пошевелился – с горящими глазами.

– Как ты посмел? – сказала она.

– Почему бы и нет? – ответил я. – Если это не что-то, это обязательно будет что-то другое.

Её огонь и ярость прошли.

– Кому ты рассказываешь! – согласилась Она. – Всегда есть что-то ещё, чего нужно бояться – не за себя, а за Свою Кость вон там.

Затем начался разговор, уникальный, должен сказать, даже среди Нас. Моя старая, некрасивая, дикая Тётушка, как я буду отныне называть Её, была съедена заживо страхами за Девушку – не столько из-за её болезни, сколько из-за Двух Её-Людей-Врагов⁴²², которых она подробно описала мне Глазами и Носом: один похож на Хорька, другой на Гуся.

Они, по её словам, замышляли какое-то зло по отношению к Девушке, против которого Тётушка и Отец Девушки, Человек с Лопатой, были бессильны. Два Врага носили с собой некие бумаги⁴²³, благодаря которым Девушку можно было забрать из домика и снять с попечения Тётушки точно так же, как, она видела, люди с бумагами забирали овец с её пастбища и гнали неизвестно куда.

Враги время от времени приходили в домик днём (когда обязанности тётушки заставляли ее следить за овцами) и всегда оставляли после себя След страдания и тревоги. Не то чтобы она боялась Врагов лично. Она ничего не боялась, кроме некоего мсье Закона, который, как я понял позже, пугал даже её.

Естественно, я посочувствовал. Я не знал этого gentilhommier de Loire⁴²⁴, но я знал Страх. Кроме того, Девушка была того же рода, что и Он, Который кормил и развлекал меня, и Чей голос успокаивал. Тётушка вдруг спросила, собираюсь ли я поселиться у них. Я подробно рассказал ей о своих приключениях. Все они её совершенно не интересовали, за исключением тех случаев, когда служили её целям, что она и объяснила. Она позволила бы мне жить при условии, что я буду докладывать ей каждую ночь у вязанок хвороста обо всём, что видел, слышал или подозревал, о каждом действии и настроении Девушки в течение дня; о любом приходе Врагов, как она их называла; и обо всём, что я мог понять из их жестов и тона. Другими словами, я должен был шпионить для неё, как Те из Нас, кто вместе с Лесной Стражей шпионят для своих отвратительных Хозяев.

Меня это не беспокоило. (У меня был опыт работы в Лесной Страже.) Всё ещё оставалось моё достоинство и что-то, что я вдруг почувствовал, было ещё более важным для меня.

– Ma Tante, – сказал я, – то, что я делаю, зависит не от вас, а от Моей Кости там, в домике.

Она поняла.

– Что в Нём такого, – спросила она, – что влечёт тебя?

– Это вроде трюфелей, – был мой ответ. – Или они есть, или нет.

– Я не знаю, что такое «трюфели», – отрезала она. – У Него нет для меня ничего полезного, кроме того, что Он тоже боится за мою Девушку. Во всяком случае, твоя страсть к Нему делает тебя более полезным помощником в моих планах.

– Посмотрим, – сказал я. – Но… говоря о важном… вы серьёзно хотите сказать, что ничего не знаете о трюфелях?

Она была убеждена, что я издеваюсь над ней.

– Это, – спросила она, – какой-то трюк комнатной собачки?

Она сказала это о Трюфелях – о моих Трюфелях!

Тупик был полным. Кроме Девушки на лежанке и её овец (ибо я могу засвидетельствовать, что с ними она была художницей), в квадратной черепной коробке Тётушки не было ни единой мысли. Терпение покинуло меня, но не вежливость.

– Не унывайте, старушка! – сказал я. – Честное сердце перевешивает многие недостатки невежества и низкого происхождения….

А Она? Я думал, она сожрала бы меня со шкурой! Когда она смогла говорить, то ясно дала понять, что она «благородного происхождения»⁴²⁵ – принадлежит к породе, выведенной и обученной со времен Первого Пастуха. В ответ я объяснил, что я специалист по открытию деликатесов, которые гений моих предков открыл Людям с тех пор, как Первый Человек впервые исцарапал первую грязь.

Она мне не поверила – и я не претендую на то, что был полностью точен в своей генеалогии, – но с тех пор она обращалась ко мне «мой Племянник».

Так прошла та чудесная ночь, с мотыльками, летучими мышами, совами, заходящей луной и неровным дыханием Девушки. На рассвете из-за леса донесся зов. Тётушка умчалась на дневную службу. Я вошёл в дом и обнаружил, что Он зашнуровывает один гигантский ботинок. Другой лежал рядом с очагом. Я принёс ботинок Ему (я видел, как мой отец делал то же самое для этого Пьерроне, моего Хозяина).

Он громко похвалил. Он погладил меня по голове и, когда Девушка вошла, рассказал ей о моем подвиге. Она позвала меня, чтобы я её приласкал, и, хотя Чёрное Пятно на ней заставляло меня съеживаться, я подошёл. Она принадлежала Ему – как в тот момент я понял, что принадлежу и сам.

Здесь началась моя новая жизнь. Днём я сопровождал Его к Его углю – единственный хранитель Его куртки и хлеба с сыром на берегу, или, помня об увлечении моей Тётушки, метался между угольной насыпью и домом, чтобы шпионить за Девушкой, когда её не было с Ним. Он был всем, чего я желал: в звуке Его твёрдой поступи; в Его низком, но мягком голосе; в приятной текстуре и запахе Его одежды; в безопасном захвате Его руки, когда Он засовывал меня в Свой большой наружный карман и нёс через дальний лес, где Он имел дело с кроликами⁴²⁶. Подобно крестьянам, которые одиноки сильнее, чем большинство Людей, Он разговаривал вслух сам с собой, а затем со мной, спрашивая мое мнение о высоте проволоки над землей⁴²⁷.

Мою преданность Он принял и отплатил за неё с самого начала. Моего Искусства он ни в коем случае не мог постичь. Ибо, естественно, я следовал своему Искусству, как должен следовать каждый Художник, даже если его неправильно понимают. Если нет, он приходит, чтобы печально заняться своими настоящими блохами⁴²⁸.

Мое новое окружение; больший размер и более близкое расстояние между дубами; более тяжёлая природа почв; особенности ленивых влажных ветров – сотни соображений, которые принимает во внимание знаток, – потребовали изменений и корректировок моей техники… Моя награда? Я нашёл и принёс Ему лучшие трюфели. Я сунул их Ему в руку. Я положил их на порог домика, и они наполнили его своим ароматом. Он и Девушка думали, что я забавляюсь, и бросали, бросали, чтобы я их забрал, как будто они были камнями и… были счастливы! Что ещё я мог сделать? Запах над этой землей был потерян.

Но все остальное было счастьем, смешанным с живыми страхами, когда мы были в разлуке, чтобы, если ветер подует сверх меры, дерево не упало и не раздавило Его; чтобы, когда Он работал допоздна, Он не исчез в одной из тех ужасных речных ям, столь распространенных в мире, откуда я пришёл, и не пропал без следа. Не было ни единой опасности, которую я не представлял бы для Него, пока не слышал, как Его ноги уверенно ступают по твёрдой земле задолго до того, как Девушка даже заподозрит об этом. Таким образом, на сердце у меня было легко, несмотря на ночные беседы с моей грозной Тетушкой, которая связывала свои мрачные опасения с каждым моим рассказом о повседневной жизни и поступках Девушки. По той или иной причине Эти-Два-Врага не появлялись с тех пор, как Тётушка предостерегла меня от них, и в доме стало меньше Страха. Возможно, как я однажды намекнул Тётушке, благодаря моему присутствию.

Это было неудачное замечание. Я должен был помнить ее пол. В ту ночь она напала на меня по новому следу, приказав мне заметить, что сама она была украшена Служебным Ошейником, который устанавливал её положение перед всем миром. Я уже собирался сделать ей комплимент, когда она заметила тихим ровным тоном отстраненности, свойственным ее возрасту, что, раз я не был таким украшен, то не только был вне Закона (того Человека, о котором, я мог бы вспомнить, она часто говорила), но и не мог быть официально принят ни в один дом.

Как же тогда, спросил я, я могу получить эту защиту? В её собственном случае, сказала она, Ошейник принадлежал ей по праву Наставницы овец. Заполучить Ошейник для меня было бы делом Кусочков или даже Тонких Бумажек из Его дымохода. (Я вспомнил предупреждение бедняги Плутона о том, что в конце концов всё превращается в них). Если бы Он решил отдать часть Своих Монет за мой Ошейник, мой гражданский статус был бы неприступен. В остальном, не имея ни дела, ни занятий, я жил, сказала моя тетя, как кролики: по милости и случайно.

– Но, та Tante. - воскликнул я, – у меня есть секрет Искусства, превосходящего все остальные.

– В наших краях этого не понимают, – ответила она. – Ты много раз говорил мне об этом, но я не верю. Как жаль, что это не кролики! Ты достаточно мал, чтобы заползать к ним в норы. Но эти твои сокровища под землей, которые никто, кроме тебя, не может найти, – это чушь.

– Значит, это чушь, которая заполняет дымоходы Людей Кусочками и Тонкими Бумажками. Послушайте, та Tante – я чуть не взвыл. – Мир, из которого я пришёл, был набит подземными штуковинами, которых желали все Люди. Этот мир тоже богат ими, но я – только я – могу вытащить их на свет!

Она язвительно повторила:

– Здесь – это не там. Это должны быть кролики.

Я повернулся, чтобы уйти. Мои силы были на исходе.

– Ты слишком много говоришь о мире, из которого пришёл, – усмехнулась моя тётушка. – Где находится этот мир?

– Я не знаю, – с несчастным видом ответил я и забрался под хворост. По заведённому порядку, когда мой отчёт тётушке был сделан, я должен был занять пост в ногах Его кровати, где должен был пригодиться в случае, если нападут бандиты. Но слова тётушки закрыли эту вечно открытую дверь.

Мои подозрения работали в моей системе, как черви. Если бы Он захотел, Он мог бы сбросить меня на пол – за пределы звука Его желанного голоса – в бешеную череду страхов и бегства, откуда Он меня взял. Куда же мне тогда идти?… Оставался только мой потерянный мир, где Люди знали цену Трюфелям и Тем из Нас, кто мог их найти. Я искал бы этот мир!

С этим намерением и горечью в животе, как будто я проглотил жабу, я вышел на рассвете и побежал к опушке леса, по которому мы с Ним так часто бродили. Лес был ограждён высокой каменной стеной, вдоль которой я искал проход. Я ничего не нашёл, пока не добрался до маленького домика рядом с закрытыми воротами. Тут один навязчивый из Нас набросился на меня с угрозами. Я ни в коем случае не должен был спорить или даже возражать. Я поспешил прочь и снова атаковал стену в другом месте.

Но через некоторое время я снова оказался в доме Навязчивого. Я возобновил обход, но… этой Стене не было конца⁴²⁹. Я вспомнил, как громко кричал ей в надежде, что она рухнет и пропустит меня⁴³⁰. Я помню, как просил виконта прийти мне на помощь. Я помню полёт больших чёрных птиц, выкрикивающих само название моего потерянного мира – «Аа-ор!»⁴³¹ – над головой. Но вскоре они разлетелись во все стороны. Только Стена продолжала тянуться, и я слепо стоял у её подножия. Однажды Женщина-Человек протянула ко мне руку. Я бежал – как бежал от изумленного кролика, который, как и я, существовал по милости и случайности.

Другой Человек, наткнувшийся на меня, бросал камни. Это отвратило меня от Стены и тем самым разрушило её притяжение. Я бесцельно тащился нескольких часов, пока какой-то лес, который показался знакомым, не принял меня под свою сень…

Я обнаружил себя на задах большого белого Chateau в лощине, который видел только раз, издалека, в первый день своего прибытия в этот мир. Я посмотрел вниз сквозь кусты на землю, разделённую полосками неподвижной воды и камня. Здесь были птицы, больше индеек, с огромными голосами и хвостами⁴³³, которые они поднимали друг против друга, в то время светловолосая Женщина раздавала им корм из кастрюли, которую она держала в сверкающих руках⁴³³. Мой Нос подсказал мне, что она, несомненно, была породистой: происходила от чемпионских линий⁴³⁴. Я подполз бы поближе, но жадные птицы не пускали. Я отступил в гору, в лес, и, движимый не знаю какими муками разочарования и замешательства, вскинул голову и заплакал.

Резкий повелительный зов Тётушки прорвался сквозь мою жалость к себе. Я нашел её на дежурстве на пастбищах, всё ещё ограниченных той Стеной, которая окружала мой мир. Она сразу же обвинила меня в том, что у меня был какой-то скандальный роман и ради него я покинул свой пост возле Девушки. Я мог только тяжело дышать. Увидев, наконец, мое огорчение, она спросила:

– Ты искал свой потерянный мир?

Стыд закрыл мне рот. Она продолжила более мягким тоном:

– За исключением случаев, когда это касается Моей Кости, не принимай всё, что говорю, на полном серьёзе. Есть и другие такие же глупые, как ты. Жди моего возвращения.

Она ушла от меня с притворством, почти кокетством, от крайней усталости. К её подопечным был добавлен новый отряд овец, которые хотели сбежать. Они разбрелись на отдельные толпы, у каждой была своя цель и своя скорость. Тётушка, держась на возвышенности, позволяла им разойтись, пока её ужасный голос, трижды повысившийся, не заставил овец остановиться. Затем, в одном длинном разбеге, Тётушка, безмолвная фурия, находившаяся вдали у них на фланге, устремилась вниз с уверенностью, скоростью и расчётом, которые почти напомнили мне моего друга виконта. Эти рассеянные и заблудшие идиотки сгрудились и прянули от неё с уймой смешанных запахов и воплей – чтобы обнаружить себя изящно загнанными в угол ограды, где Тётушка стояла во весь рост прямо перед ними! Одна за другой они опускали головы и возвращались к своему вечному занятию – производству баранины.