Читать книгу "Собачьи истории"

Тётушка вернулась, её притворная дряхлость возвысилась до высот её игры. И кто я такой, тоже Художник, чтобы насмехаться над ней?

– Удивляешься, почему у меня не самый тупой нрав? – спросила она. – Ты не смог бы так сделать!

– Но, по крайней мере, я могу это оценить, – воскликнул я. – Это было великолепно! Это было несравненно! Это было безупречно! Вы даже не укусили ни одну из них.

– С овцами это значило бы признаться в неудаче, – сказала она. – Разве ты грызёшь свои Трюфели?

Это был первый раз, когда она признала их существование! Моё искреннее восхищение ничуть не хуже небольшой лести распахнуло ей сердце. Она говорила о своих победах в юности на выставках по выпасу овец⁴³⁵; о спасении потерянных ягнят или бестолковых маток, найденных перевернутыми в канавах. О, она была настоящей Художницей с этим нежданным пополнением, моя поджарая Тётушка с изможденными глазами. Она даже позволила мне поговорить о виконте!

Внезапно (тени растянулись) она запрыгнула с грацией, которой я никогда бы не заподозрил, на каменную стену и долго стояла, глядя вдаль.

– Хватит этой чепухи, – грубо сказала она. – Теперь ты отдохнул. Возвращайся к своей работе. Если бы ты умел видеть, Племянник, то заметил бы Хорька и Гуся, гуляющих там, на расстоянии трёх полей. Они снова пришли за Моей Костью. Они будут следовать по пути, проложенному для Людей. Немедленно отправляйся в домик, пока они не приехали, и… сделай всё возможное, чтобы изводить их. Беги… беги… шут, придурок рыжий, вот ты кто!

Я, как Мы говорим, крутанулся на хвосте и на предельной скорости помчал по прямой через хорошо знакомый лес, так как её приказ отправил меня без потери достоинства навстречу единственному желанию моего сердца. И Он, и Девушка приняли меня с неподдельным восторгом. Они передавали меня из рук в руки, как редкий трюфель; упрекали меня, не слишком строго, за долгое отсутствие; прощупывали на предмет возможных травм от ловушек; принесли мне хлеб и молоко⁴³⁶, в которых я остро нуждался; и сотней деликатных знаков внимания показали мне безопасное место, которое я занимал в их сердцах. Я отдал своё достоинство кошкам, и не будет преувеличением сказать, что мы все были заняты настоящим pas-de-trois⁴³⁷, когда тень упала на наш порог и Два Врага самым грубым образом вошли!

Я задумал и дал волю мгновенному отвращению, которое на некоторое время ослабило их атаку. Когда же она состоялась, Он и Девушка восприняли это, как запряженные в ярмо волы, получившие удар по глазам – с жалким достоинством, которое Земля, имея так мало, чтобы дать им, дарует своим униженным. Как волы, они попятились бок о бок и прижались друг к другу. Я возобновлял свои вопли со всех сторон, видя, как это отвлекает противников. Затем они возбуждённо указали на меня и мою миску с хлебом и молоком, которую радость не дала мне опорожнить. Я чувствовал, что их языки были скверны от упрёков.

Наконец Он заговорил. Он не раз упоминал мое имя, но всегда, должен сказать, в мою защиту. Девушка поддерживала Его точку зрения. Я помогал – и это что-то да значило – тем, что когда-то слышал в своём потерянном мире от sans-kennailerie⁴³⁸ с улицы Фонтана. Враги возобновили атаку. Очевидно, Тётушка была права. Их план состоял в том, чтобы забрать Девушку в обмен на клочки бумаги. Я видел, как Хорёк помахал бумажкой у Него под носом. Он покачал головой и произнёс это крестьянское «нет», которое едино на всех языках.

Здесь я аплодировал неистово, непрерывно, монотонно в том ключе, какому выучился на той же улице Фонтана. Ничто не смогло бы противостоять этому. Я чувствовал, что враги угрожали какими-то чудовищными действиями или чем-то ещё; но, наконец, они вышли из-под нашего крова. Я проводил их до угольной кучи – границы наших частных владений – в тишине, заряженной возможностями для их толстых лодыжек.

Я вернулся и обнаружил, что мои Двое в отчаянии, но из-за меня. Я думаю, они боялись, что я снова могу убежать, потому что они закрыли дверь. Они часто и нежно повторяли мое имя, которое у них звучало как «Тим»⁴³⁹. Наконец, Он взял Тонкую Бумажку с каминной полки, сунул меня в наружный карман и быстро зашагал в Деревню, которую я никогда раньше не нюхал.

В месте, где Человек-Женщина была заперта за решёткой⁴⁴⁰, Он обменял Тонкую Бумажку на ту, которую сунул мне под нос, сказав:

– Тим! Смотри! Всё в порядке с Лицензией и Законом!

Ещё в одном месте меня усадили перед Человеком, который благоухал выделанной кожей⁴⁴¹. Затем мою шею обвил Ошейник с ярким казённым значком. Все люди вокруг меня выразили восхищение и много раз сказали «ух ты!». Когда мы возвращались через Деревню, я высунул украшенную шею из Его кармана, как одна из ярких птиц в Chateau, чтобы произвести впечатление на тех из Нас, кто мог быть за границей, тем, что теперь нахожусь под полной защитой мсье ле Ло⁴⁴² (кем бы он ни был), и, таким образом, равен моей требовательной Тётушке.

В ту ночь у кровати Девушки Тётушке было труднее всего. Она оборвала историю моей кампании и холодно допросила меня о том, что на самом деле произошло. Её интерпретации были нерадостными. Она предсказала, что наши Враги вернутся ещё более свирепыми из-за того, что их остановили. Она сказала, что, когда они упомянули моё имя (как я вам уже говорил), это было сделано для того, чтобы упрекнуть Его в том, что он кормил меня, бродягу, хорошим хлебом и молоком, когда я, согласно мсье Ло, не принадлежал Ему. (Она сама, добавила она, часто была потрясена Его экстравагантностью в этом отношении). Я указал, что мой Ошейник теперь избавляет от неудобных вопросов. Это она с неудовольствием признала, но – я описал ей сцену – утверждала, что Он достал Тонкую Бумажку из тайника, потому что я уговорил Его своими «собачьими трюками», и что, если бы не эта Бумажка, Он остался бы без еды, а также без того, что он жёг под носом⁴⁴³, что для Него было бы одинаково серьёзно.

Я был ошеломлён.

– Ho, Ma Tante, – взмолился я, – покажите мне… сделайте так, чтобы я научил Его, что земля, по которой Он так величественно ступает, может наполнить Его дымоход Тонкими Бумажками, и я обещаю вам, что Она будет есть курицу!

Моя очевидная искренность – возможно, также тонкость моего последнего призыва – потрясла её. Она задумчиво поджала лапу.

– Ты показывал Ему эти свои замечательные подземные штуковины? – продолжила она.

– И часто. И вашей Девушке тоже. Они думали, что это камни для метания. Именно из-за роста меня не воспринимают всерьёз.

Я бы пожаловался, но она перебила меня. Её Девушка кашляла.

– Молчи, несчастный! Ты показывал свои Трюфели, как ты их называешь, кому-нибудь еще?

– Эти двое – все, кого я когда-либо встречал в этом мире, тётушка.

– Это было правдой до вчерашнего дня, – ответила она. – А на задах Chateau… сегодня днём… а?

(Мой друг виконт был прав, когда предупреждал меня, что у всех пожилых дам шесть ушей и десять носов. И чем старше они, тем больше!)

– Я видел этого Человека только издали. Значит, вы её знаете, Тётушка?

– Если бы знала! Она встретила меня однажды, когда я покалечилась колючками под левой пяткой. Она остановила меня. Она вытащила их. Она также положила руку мне на голову.

– Увы, у меня нет ваших чар! – ответил я в тон.

– Послушай, пока я не вышла из себя, Племянник. Она вернулась в свой Chateau. Положи одну из тех штуковин, которые, как ты говоришь, находишь, к Её ногам. Я не верю твоим сказкам про них, но вполне возможно, что Она поверит. Она принадлежит к породе. Она всё знает. Она может сделать тебе то, о чём так громко просишь. Это всего лишь шанс. Но, если удастся, а Моя Кость не поест цыплят, которых ты ей обещал, я наверняка порву тебе глотку.

– Тётушка, – ответил я, – бесконечно вам обязан. Вы, по крайней мере, показали мне путь. Как жаль, что вы родились с таким количеством колючек под языком!⁴⁴⁴

И я убежал, чтобы занять пост в ногах Его кровати, где крепко заснул – ибо прожил такой день! – до времени, когда смог принести Ему Его утренние ботинки.

Затем мы отправились к нашему углю. Как официальный Хранитель Куртки я не позволял себе никаких прогулок, пока Он не был занят тем, что закрывал выходы маленьких огоньков на склонах холма. Затем я двинулся к участку земли, который приметил давным-давно. По пути на меня повеяло ветерком, и я понял, что Породистая из Chateau шла по опушке леса. Я побежал на свой участок, который оказался ещё более плодородным, чем я думал. Я откопал несколько трюфелей, когда звук её шагов донёсся с твёрдой голой земли под деревьями. Выбрав самый большой и зрелый, я с благоговением поднёс его к ней, бросил у неё на пути и принял позу смиренной преданности. Её Нос сообщил ей об этом раньше, чем глаза. Я видел, как он сморщился и с восхищением принюхался. Она наклонилась и сверкающими руками подняла мой подарок, чтобы понюхать. Её сочувственная оценка придала мне смелости, и я потянул бахрому ее одежды в направлении моего маленького склада, расположенного под дубом. Она опустилась на колени и, с наслаждением вдыхая аромат, переложила их в маленькую корзинку, висевшую у нее на руке. (Все Породистые носят такие корзины, когда ходят по своей земле).

Здесь Он позвал меня по имени. Я сразу же ответил, что иду, но в данный момент меня удерживают дела чрезвычайной важности. Мы двинулись дальше вместе, Породистая и я, и обнаружили, что Он рядом со Своей курткой раскладывает для меня мои собственные хлеб и сыр. Мы жили, мы двое, каждый всегда в жизни другого!

Я часто видел, как Пьерроне, мой Хозяин, который отдал меня незнакомым людям, с непокрытой головой сгибался перед боковой дверью Chateau там, в моём потерянном мире. Он никогда не был красавцем. Но Он – Моя Собственная Кость! – хотя тоже был с непокрытой головой, стоял красиво, прямо и так, как должен стоять породистый крестьянин, когда Его и Его близкую не мучают Хорьки или Гуси. На короткое время Он и Породистая забыли обо мне. Они явно были старыми знакомыми. Она говорила; она размахивала своими размашистыми руками; она смеялась. Он отвечал серьёзно, с достоинством и непринужденностью, как мой друг виконт. Потом я много раз слышал своё имя. Думаю, что Он, возможно, рассказал ей что-то о моём появлении в этом мире. (Мы, крестьяне, никому всего не рассказываем). Чтобы доказать ей мой характер, как Он его себе представлял, Он бросил камень. Со всей определённостью, какую позволяла любовь к Нему, я дал понять, что эта игра в комнатных собачек не для меня. Она велела нам возвращаться в лес. Там Он сказал мне так, будто речь шла о Его великолепных ботинках:

– Ищи, Тим! Найди, Тим! – и махнул руками наугад.

Он не знал! Даже тогда Моя Кость не знала!

Но я… я был на высоте положения! Без лишних жестов, подавляя стоны восторга, которые поднимались у меня в горле, холодно, почти как мой отец, я обходил место за местом, делал находки и обозначал их (Его сопровождающая лопата избавляла меня от необходимости копать), пока корзина не наполнилась. В этот момент Девушка – они редко бывали далеко друг от друга – появилась со всеми прежними страданиями на лице, и за ней (я был слишком занят своим Искусством, иначе закричал бы, учуяв их запах) шли Два Врага!

Они не заметили нас там, среди деревьев, потому что следили только за ней до самой угольной кучи. Наша Породистая сошла на них мягко, как туман, сквозь который просвечивают звезды, и приветствовала их голосом голубки из летней листвы. Я не шевелился. Она не нуждалась в помощи! Они становились все громче и громче; она становилась всё более учтивой. Они размахивали перед ней одной из своих отвратительных бумаг, которую она взяла в руки так, будто там была вся Истина мира. Они говорили о мсье ле Ло. По её вновь появившейся улыбке я понял, что он тоже имел честь быть её другом. Они продолжали говорить о нём… Потом… она отменила их! Как? Говоря с величайшим почтением и о том, и о другом, она напомнила мне моего друга виконта, распутывающего скопление растревоженных и, следовательно, опасных быков на железнодорожной станции. Был тот же мудрый поворот головы, то же почти незаметное напряжение плеч, тот же самый тихий голос из уголка рта, говорящий: «я займусь этим». А затем – а затем – эти невыносимые отпрыски выскочки gentilhommier превратились в дружелюбных и впечатленных представителей своего класса, сначала медленно отступая, но, наконец, испаряясь – да, испаряясь – как дурные запахи – в направлении мира, откуда вторглись.

Во время наступившего облегчения Девушка плакала, плакала и плакала. Наша Породистая привела её в домик и утешила. Мы показали ей нашу кровать рядом с хворостом и все другие мелочи, включая бутылку, из которой Девушка привыкла пить⁴⁴⁵. (Однажды я попробовал немного пролитого. Это было похоже на размороженную рыбу: годится только для кошек). Она видела, она слышала, она всё обдумала. Спокойствие исходило от каждого её слова. Она дала Ему несколько Кусочков в обмен, полагаю, на свою наполненную корзину. Он указал на меня, чтобы показать, что это моя работа. Она повторила большинство слов, которые использовала раньше, в том числе и мое имя, потому что нужно много раз объяснять крестьянину, который не хочет понимать. Наконец Он забрал Кусочки.

Тогда моя Породистая наклонилась ко мне у Его 446 ног и сказала на языке моего потерянного мира:

– Знаешь ли ты, Тиим, что это всё твоя работа? Без тебя мы ничего не сможем сделать. Знаешь ли ты, мой маленький милый Тиим?

Если бы знал! Если бы Он послушал меня с самого начала, всё бы уладилось на полсезона раньше. Теперь я мог наполнить Его место у очага, как мой отец наполнял таковое у этого отвратительного Пьерроне. По логике вещей, конечно, я должен был начать новый показ своего Искусства в доказательство рвения к интересам моей семьи. Но я этого не сделал. Вместо этого я бегал – катался – прыгал – вопил – заискивал у их колен. А вы бы что сделали? Это было голое, беззубое чувство, но оно имело успех урагана! Они восприняли меня так, как будто я был Человеком – и Он более откровенно, чем любой из них. Это был мой величайший миг!

* * *

Наконец-то я свёл свою famille⁴⁴⁷ к Рутине, которая необходима здравомыслящим из Нас. Например: время от времени мы с Ним спускаемся к Chateau с корзинкой трюфелей для нашей Породистой. Если она там, она ласкает меня. Если в другом месте, корзина следует за ней в вонючей тележке. Как и её шеф-повар, хорошо пахнущий Человек и, могу засвидетельствовать, Художник. Насколько понимаю, это наш обмен на право использовать для себя все другие Трюфели, которые я могу найти внутри Великой Стены. Их мы отдаём на другую вонючую тележку, наполненную восхитительными съестными припасами, которая регулярно ждёт нас на дороге-вонючих-тележек у Дома при Воротах, где Навязчивый преследовал меня. Нам платят прямо в руки (поверьте нам, крестьянам!) Кусочками или Бумажками, в то время как я стою на страже от бандитов.

В результате у Девушки теперь есть собственный дом с деревянной крышей, открытый с одной стороны и способный поворачиваться против ветра⁴⁴⁸ Его сильной рукой. Вот она расставляет бутылки, из которых пьёт, и вот приходит – но все реже и реже – сухой Человек со смешанными запахами, который прикладывает ухо на конце палки к её худой спине⁴⁴⁹. Таким образом, и благодаря цыплятам, которых, как я обещал тётушке, она ест, зараза её хвори уменьшается. Тётушка отрицает, что хворь когда-либо существовала, но её увлечённость… я говорил вам – не знает границ! Она почётно освобождена от обязанностей по уходу за овцами и, откровенно говоря, поселилась в спальне Девушки на свежем воздухе, мой вход куда не поощряет. Могу в этом поддержать. У меня тоже есть Своя Кость…

Только мне, как и большинству из Нас, живущих так быстро, приходит в голову грезить во сне. Затем я возвращаюсь в свой потерянный мир – к свистящим, сухолистым, тонким дубам, которые не сравнить со здешними великанами; к коротким каменистым склонам холмов и коварным речным ямам, которые отличны от здешних безопасных выпасов, к резким запахам, которых здесь нет, к компании бедолаг Плутона и Диса, к улице Фонтана, по которой идёт навстречу, как когда я был грубым маленьким щенком, мой друг, моим защитник, моё самое раннее обожание, мсье виконт Бувье де Бри.

В этот миг я всегда просыпаюсь; и только когда я чувствую Его ногу на кровати и слышу Его спокойное дыхание, мой потерянный мир перестаёт кусаться…

О, мудрый и всеми любимый опекун и товарищ по играм моей юности, это правда, это правда, как ты меня предупреждал: Художник никогда не должен грезить за пределами своего искусства!

Морской пёс⁴⁵⁰

Когда этот шлюп⁴⁵¹, который, как известно, в течение столетия торговал в Вест-Индии⁴⁵², был отремонтирован мистером Рэндольфом с острова Стефано⁴⁵³, между ним и владельцем судна мистером Гладстоном Гэллопом, штурманом дальнего плавания, адмиралом (в отставке) лордом Хитли и мистером Уинтером Верджилом, «ар-эн»⁴⁵⁴ (также в отставке), возник спор, как ему лучше всего плавать. Вопрос можно было разрешить только в испытательном путешествии вышеупомянутого комитета, при умелой помощи Лил, дворняжки-фокстерьерши мистера Рэндольфа, а иногда и командира этого «эйч-эм-эс» «Буллеана»⁴⁵⁵, который приходился адмиралу племянником.

* * *

Лил засунули в шкафчик, чтобы она оставалась сухой, пока они не доберутся до более лёгкой воды. Остальные лежали на корме, наблюдая за широтой разноцветных морей. Мистер Гэллоп у румпеля, заменявшего штурвал, говорил как можно меньше, но снизошёл до того, чтобы в присутствии этой компании показать своё судно среди рифов и коралловых проходов, где лежали его дела и радости.

Мистер Верджил не в первый раз оправдывался перед командиром за то, что справился с Большой Попугайской Проблемой⁴⁵⁶, о которой говорилось в другом месте. Командир тактично согласился с главным принципом, согласно которому – для человека, зверя или птицы – на службе должна поддерживаться дисциплина, и что в знак понижения в звании мистер Вер-джил правильно поступил, обрубив хвостовые перья Джозефине, она же Джемми Ридер, самке западноафриканского попугая…

Он сам знал пса – фактически, своего собственного пса – почти родившегося и полностью выросшего 457

на эсминце, которого не только оценивали и не оценили, но также переоценили и повысили, полностью понимая, что произошло и почему.

– Выходи и послушай, – сказал мистер Рэндольф, залезая в шкафчик. – Это пойдёт тебе на пользу.

Лил вышла, опираясь на его руку, и приготовилась к резкому рывку из-за внезапного течения⁴⁵⁸, которое пересекал мистер Гэллоп. Он развернул шлюп носом к земле, чтобы показать остров адмирала Гэллопа, исходные владельцы которого освободили своих рабов-карибов⁴⁵⁹ более ста лет назад. Те, естественно, взяли родовую фамилию своих владельцев, так что теперь было много Гэллопов – изящных, гладковолосых мужчин, состоятельных и родовитых, с соответствующими манерами и повадками, превосходящими всё мыслимое, – в их родных водах, то есть от Панамы до Пернамбуку⁴⁶⁰.

Командир⁴⁶¹ рассказал историю о древнем эсминце на китайской станции⁴⁶², который вместе с тремя другими, равными по возрасту, был спешно переброшен на Восточное побережье Англии, когда военно-морской флот призвал своих ветеранов на Войну⁴⁶³. Как Малахия⁴⁶⁴ – Майкл, Майк или Микки – жил на борту старого «Маки-доу»⁴⁶⁵, в документах которого он значился как «щенок», и научился взбираться по замасленным стальным трапам, цепляясь передними лапами за перекладины. Как бывал использован в качестве палантина⁴⁶⁶ на шее хозяина на мостике холодными ночами. Как у него была своя особая зона на палубе у плота⁴⁶⁷, отведённая для его личных дел, и как он никогда ничего не делал ни на волосок за её пределами. Как у него был офицерский стюард по фамилии Фёрз, преданный защитник и трубач в маленькой флотилии, которая выполняла обязанности конвоя и сопровождения в Северном море. Потом начали рассказывать о потерях войны и… командир обратился к адмиралу.

– Мне предложили нового волонтёра-саба⁴⁶⁸ на должность первого лейтенанта⁴⁶⁹ – юношу девятнадцати лет – с ручищей, похожей на окорок, и голосом, похожим на пневматический клепальщик⁴⁷⁰, хотя он под страхом смерти не мог произнести «р». Я застал его сидящим на столе в кают-компании в фуражке и почесывающим ногу. Он сказал мне: «Ну, стагина топ⁴⁷¹, и что это за великая идея для стгадания на завтга?» Я рассказал ему – и ещё немного добавил⁴⁷². Он не расстроился. Он был очень благодарен за подсказку, как обстоят дела на «больших кораблях»⁴⁷³, как он их называл, (в «Маки-доу», помнится, было триста тонн.) Он служил на Береговых Моторных Катерах, доставлявших трупы с побережья Корнуолла⁴⁷⁴. Он сказал мне, что его шкипер был ветеринаром⁴⁷⁵, который называл всех шишек «пагнями» и думал, что ему следует держаться с ними как с ровней. Звали его Юстас Сирил Чидден, и его папаша был сахарозаводчиком⁴⁷⁶…

Здесь в разных кругах было выражено удивление; мистер Уинтер Верджил сделал несколько замечаний об упадке Нового флота⁴⁷⁷.

– Нет, – сказал командир. – Дела «старых топов» здесь ни при чём. Он просто не знал – вот и всё. А Майку он сразу полюбился.

– Ну, однажды ночью нас выгнали на специальный дозор. Никаких маяков, буёв или огней⁴⁷⁸, конечно: шёл дождь, и в море болтало. Как только я вышел на позицию⁴⁷⁹, приказал ему занять мостик⁴⁸⁰. Сирил подбегает рысцой, сапоги смазаны, полный «эн-оу»⁴⁸¹. Майк и я стояли рядом в штурманской рубке⁴⁸². Довольно скоро он отчитал старого Шида, нашего рулевого-торпедиста⁴⁸³, за то, что тот отклонился от курса на четверть пункта⁴⁸⁴ (с ним такое бывало, но тут не понравилось). Немного позже Сирил посылает свои голос, похожий на паровой клепальщик⁴⁸⁵, и говорит, что того болтает по всей картушке⁴⁸⁶, и если он сделает такое снова, то будет «отстганён». Такие фокусы продолжались и дальше; Мы с Майклом ждали, когда Шид взбунтуется. Когда Шид вышел, я спросил его, что, по его мнению, мы наблюдали. «Либо неудачника, либо сокровище, – сказал Шид. – У таких типов нет середины». Это навело меня на мысль, что Сирила, возможно, стоит пнуть. Так что мы все покушались на него. Ему это нравилось. На самом деле! Он сказал, что это было «интегесно», потому что «Маки-доу» «упгавляли, будто когдуны», как никому никогда не приходило в голову управлять «си-эм-би»⁴⁸⁷. Должно быть, они тоже были кровавыми пиратами в этом ремесле. Он привык сбивать людей с ног, чтобы заставить их заняться делом. Он угрожал помощнику главного на стоянке (они донимали нас всякими береговыми гадостями) за то, что тот подражал его картавости. Дело замяли, но человек воспользовался этим по максимуму. Он стал Болшие⁴⁸⁸, прежде чем мы узнали, как их называть. Однажды он пнул Майкла, когда думал, что никто не видит, но Фёрз увидел, и мерзавец получил по голове люк-комингсом⁴⁸⁹. От этого он милее не стал.

Лайнер водоизмещением двадцать тысяч тонн, полный измученных жаждой пассажиров⁴⁹⁰, прошел мимо них на горизонте, мистер Гэллоп сказал, как он называется, и как зовут старшего штурмана, рассказал о некоторых скандалах из-за слабости судна на определенных скоростях и поворотах.

– Не такая хорошая морская посудина, как вот эта!

Он указал на тупорылый – или чуть более того – буксир, выбивающий ослепительно-белые клинья из синего индиго. Адмирал встал и объявил его минным тральщиком Северного моря.

– Был. Теперь стал паромом, – сказал мистер Гэллоп. – Десять лет не пасовал ни перед какой погодой.

Командира ощутимо передёрнуло, когда старая посудина пропахала мимо своим путём.

– Но он спит сухим сном, – сказал он. – Мы жили на фут⁴⁹¹ под водой. Палубы протекали, как и всё остальное. Приходилось подпирать переборки мётлами⁴⁹² практически в каждом втором рейсе. Большинство наших людей⁴⁹³ не были сломлены жизнью, и это делало их вязкими. Мне приходилось всё улаживать.

Адмирал и мистер Верджил кивнули.

– Затем, однажды, Чидден подошёл ко мне и сказал, что на нижней палубе⁴⁹⁴ было какое-то волнение, потому что Майка всё ещё оценивали как «щенка» после всего его морского стажа. Он думал, что нашим людям понравится, если его повысят до пса. Я спросил, кто навёл их на эту мысль. «Я, – говорит Сирил, – думаю, это поможет избавить их от вшей могально⁴⁹⁵». Конечно, я проинструктировал его, чтобы он шёл к черту и занимался своим делом. Затем я уведомил, что Майк должен быть внесён в судовые книги как Старший Морской Пёс⁴⁹⁶ Малахия. Я был на мостике, когда вахтенным сообщили об этом. Они зааплодировали. В носовой столовой полно воды, огонь на камбузе, как обычно, пропал⁴⁹⁷; но они ликовали. Это Нижняя палуба.

Мистер Верджил потёр руки в знак согласия.

– А Майк знал, мистер Рэндольф? Знал. Он обычно принюхивался к баку⁴⁹⁸, чтобы узнать, что будет на обед у людей. Если одобрял, то шёл и покровительствовал им. Если нет, то приходил в кают-компанию за акулами⁴⁹⁹ и вустерским соусом⁵⁰⁰. Он был великим гурманом. Но в тот день, когда его повысили до звания Старшего Морсого Пса, он рысью обошёл все столовые и раскачивал маленькой тушкой, как адмирал на смотре, дядя⁵⁰¹. (Тогда он был не крупнее Лил). В следующий раз, когда мы пришли на чистку котла, я купил ему медный ошейник⁵⁰² с выгравированными на нём именем и званием. Клянусь, это была единственная яркая работа в Северном море за всю войну. Люди боролись за то, чтобы отполировать его. О, в те дни Малахия и в самом деле был Старшим Морским Псом, но никогда не забывал о своих недостатках…

Мистер Рэндольф обратил на это внимание Лил.

– Ну, а потом наша птичка Болшие распустила слух, что корабль, на котором с людьми обращаются как с собаками, и наоборот, это не находка. Совершенно верно, если так; но это распространяет уныние и привлекает низменные элементы. Понимаете?

– Всё, что угодно, служит оправданием, когда они висят на ветру⁵⁰³, – сказал мистер Верджил. – А что у вас могло быть из стоячего такелажа⁵⁰⁴?

– Знаете не хуже меня, Верджил. Старая компания – наводчик, главный механик, повар, кок, кочегар и рулевой-торпедист. Но, не отрицаю, мы были чертовски неуютны. У этих старых тридцатиузловых⁵⁰⁵ не было ни надводного борта, о котором можно говорить⁵⁰⁶, ни офицерских кают. (Спите с носками наводчика во рту⁵⁰⁷, и так далее.) Вы их помните, сэр?

Адмирал помнил – когда век был молод – и немного поохотился на пиратов за грязными островами⁵⁰⁸. Мистер Гэллоп впитал это. Его военный опыт простирался не дальше Фолклендских островов⁵⁰⁹, которые он посетил в качестве члена призовой команды немецкого парусника⁵¹⁰, дошедшего до Патагонии⁵¹¹ и отправленного на юг под командованием современного младшего лейтенанта, который не имел ни малейшего представления о том, как убавить парусов на барке⁵¹² на полном ходу у вертикальных скал. Он рассказал эту историю. Мистер Рэндольф, который слышал её раньше, принёс еду, присланную миссис Верджил. Мистер Гэллоп положил шлюп в дрейф, чтобы он мог позаботиться о себе, пока они ели. Лил заработала свою долю, продемонстрировав несколько маленьких трюков.

– Дворняги всегда самые умные, – с вызовом сказал мистер Рэндольф.

– Не называйте их дворнягами. – Командир ущипнул Лил за вздёрнутое ушко. – Майк был немного таким. Назовём их «метисами». Есть разница.

Румянец цвета тигровой лилии⁵¹³, унаследованный от предков с материка, слегка вспыхнул на смуглой щеке мистера Гэллопа.

– Верно, – сказал он. – Есть куча различий между дворнягой и метисом⁵¹⁴.

И в своё время, поскольку Время текло неспешно на этой берилловой⁵¹⁵ глади, они вернулись к рассказу командира.

Он охватывал все возрастающие неудобства и отвращения, сменявшиеся бегствами от того, что их самих сдувало с воды в тумане; делами с подводными лодками; спорами с тупоголовыми капитанами конвоев и бесконечным трудом по поддержанию судов на рабочем курсе, которые усложняло растущее невежество и снижение морального духа новых экипажей.

– Единственным из нас, кто держал хвост морковкой, был Дееспособный Пёс Малахия. Он был ценным приобретением, не говоря уже о том, что был моим подручным на вахте⁵¹⁶. Я обычно застегивал бушлат поверх его передних и задних лап и накрывал целиком двумя оборотами шарфа. Нравилось ли ему это? Должно было нравиться. Это было его место в деле. Но у него были свои враги. Я уже говорил вам, какой утончённой персоной он был. Так вот, однажды прошёл слух, что он осквернил квартердек⁵¹⁷ корабля Его Величества. Фёрз сообщил мне об этом, и, как он сказал, «прошу прощения, это мог быть любой из нас, сэр, как и он». Я спросил малыша, что он может сказать в свое оправдание – конечно, опираясь на весомые доказательства⁵¹⁸. Он был очень обижен. Я понял это по тому, как он напрягся в следующий раз, когда я принял его под палантин. Чидден был уверен, что где-то была какая-то грязная проделка, но думал, что Следственный суд мог бы помочь и уладить ещё одну-две проблемы, которые были на корабле. Одна сторона хотела, чтобы Майка дискредитировали на основании улик. Это были…

– Я их знаю, – вздохнул мистер Верджил; его взгляд пронзил прожитые годы.

– Другие хотели найти человека, который подделал… вещественные доказательства, и сбросить его в канаву⁵¹⁹. В то именно время мы сопровождали минные тральщики; все немного нервничали. Я видел, к чему клонит Чидден, но не был уверен, что собравшаяся здесь толпа была в достаточной мере моряками, чтобы серьёзно отнестись к расследованию. Чидден клялся, что всё как надо. Он сам прошёл обучение в «Кристал-пэлэс»⁵²⁰. Тогда я сказал: «Сделайте так. Я отказываюсь от своих прав владельца собаки. Дисциплина есть дисциплина, скажите им; и это может побороть раздражение».

– Беда в том, что утром в день преступления был туман, сквозь который нельзя было плюнуть, так что никто ничего не видел. Естественно, Майк делал, что заблагорассудится; но его обычная рутина – он спал со мной и Чидденом в кают-компании – состояла в том, чтобы вылезти из-под наших животов около трех склянок утренней вахты (в половине шестого) и рысью подняться наверх, чтобы заняться собой на своём месте. Но, видите ли, улика была найдена рядом с площадкой у шестифунтового орудия⁵²¹, и обвиняемый не смог дать показания от своего имени… Ну, этот Следственный суд ходил туда-сюда, и всё время, пока мы прикрывали тральщики, у нас были корабли-поперечники⁵²². Это были грязные места; слишком близко к побережью Фрица⁵²³. Мы сидели всего на семь футов⁵²⁴, так что были более или менее в безопасности. Наши вспомогательные крейсера находились на краю района. Фриц испортил его несколько месяцев назад, и многие его бородавки – мины – вырвались на свободу и болтались повсюду; а затем наши специалисты подметали их и минировали собственные участки⁵²⁵, и так далее. В любое другое время все были бы заняты поисками незакрепленных мин. (У них есть рога⁵²⁶, которые кивают вам болезненно-дружелюбно-резво, когда мины качаются на волнах). Но, пока шло расследование дела Майка, все были слишком заняты этим, чтобы обращать внимания на всё, что за бортом… О, Майк знал, мистер Рэндольф. Не совершайте ошибки. Он знал, что его ждут неприятности. Обвинение было слишком хитрым для него. Они придерживались доказательств: locus in quo⁵¹¹ и так далее…Приговор? Снова понизился до щенка, что влекло за собой потерю знака отличия – ошейника. Фёрз снял его, Микки лизнул ему руку, и Фёрз заплакал, как Пётр⁵²⁸… Потом Микки взлетел на мостик, чтобы рассказать мне об этом, и я очень ему обрадовался. Он был маленькой несчастной собачонкой. Вы же знаете, как они сопят и прижимаются к другу, когда им больно.