Читать книгу "Легенды пучин"

Опять голод

– Тут пахнет жаренным! – произнес слабый голос позади Ульрике и она очнулась от воспоминаний. Не оттого, что заговорил Дитер, а потому, что он сказал это по-английски. Ей и самой нестерпимо хотелось есть, а для тунеядца хватит болтанки из водорослей и трав:

– Твой желудок сейчас не потянет мяса, нужно восстановиться … – Ульрике распознала, что не желает расставаться с добычей и возвращается на роль Самой Главной. Смягчив тон она поправила:

– Погоди, сейчас сделаю мелкими кусочками и вырежу кости!

Дитер приподнялся на локте и спросил уже на немецком:

– Ты что-ли сама не хочешь? А-а-а, любовь рождает жертву! Кушай птичку; я оклемаюсь, себе наловлю. Вот если бы мне что-нибудь горячительное? Всё бы отдал, чтобы ты приезжала меня навестить и брала бы с собой виски.

Хотелось огрызнуться на дерзость. Должно быть, хамством он одаривал всех женщин, и в самый раз теперь осадить разнузданный язык, но она вспомнила Самсона в шахте. Такое самопожертвование ради Хозяина, делало этого Хозяина святым, а исходящая от святого речь всегда имеет зашифрованный смысл. Впрочем, пояснить Дитер не мог, так как в очередной раз задремал. Ульрике набрала камешков и положила их рядом со «святым», на них она поместила приготовленную и разделанную цесарку.

Оставаться на Хьёгенхаррене, значило дольше размышлять об этом мужчине, этого Ульрике не хотела, и страх вернул на ее уста молитву:

«Дай же мне последний дар – забыть! Я вернусь на Рим и забуду и этого человека, и его слугу и Кэйт. Память, суть проклятие времени. Дай мне всё позабыть!»

Ульрике уже заходила в воду и расправляла свой костюм, а память мучила её Самсоном, Дитером, розыскной командой во главе с Леонардо, вспомнился и охранник, у которого она украла Дитера. Своей волей она пробовала отстранить их, но Самсон никак не исчезал. Ей представлялся умирающий и стонущий в темнице бродяга: «Память – наказание грешным. По памяти своей ты обречена меня помнить, и я буду не забуду тебя, теперь мы неделимое!» Ульрике чувствовала как дерутся волны, мешают каждому её движению, чувствовала голод, который не отступит и не утихнет от подхваченных по ходу водорослей – апофеоз кризиса, колючие воспоминания и голод. Но потом полегчает, так как всему приходит конец.

Но память и не думала ослабевать. Всплыл изрядно набравшийся Самсон с завязанными глазами:

– Благодетельница, не смотрите на свинство моего положения. Когда я такой, я говорю, как есть. На этом вот пьяном дне мы можем встречаться с Хозяином, он дает мне успокоение. Сотворите, прошу вас, чтобы он оказался свободен! Не нужно ничего возвращать грешнику Самсону, как дочурка велит, потому как использовать себя сам Самсон не умеет. Если допустим между нами такой договор…

Бродяга попробовал добавить серьёзности в голос:

– Я буду жить как есть, со всей моей к Вам болезнью, а Вы выцепите моего Хозяина у легавых. Клянусь, что не попрошу видеться с ним, не буду искать встречи!

Ульрике усомнилась, что протрезвев Самсон открестится от своих обещаний.

– Можно устроить… попросим Шнелля! Он работает Богом когда надо, я перед ним поклянусь, а Вы и девица ваша, в свидетелях!

Эльза вмешалась, обещая привезти на остров Шнелля, хотя девчонка толком не знала о каком бездомном Боге говорят взрослые.

– Твой Хозяин наследил везде, где побывал! Дитеру нельзя назад в Грюндсвальд, ему небезопасно в Германии вообще…»

Про это никто не подумал.

– Значит ты согласна?! – ни с того ни с сего заявила Эльза, – Тогда пусть этот Хозяин живёт на райском острове!»

Мама была довольна, что дочь не назвала имя острова, но обе знали о чём речь…

Ульрике вгляделась в ночь, собрала волосы в хвост и застегнула костюм русалки. Попробовала привести в действие грудное питание. К ее ужасу молока в груди не осталось. Ей не одолеть двое суток плавания на одних ламинариях. Близилась ночь с большой луной, и громадным приливом.

Первые пять часов попутный кормом отодвигал чувство голода, но прилив нарушил карту течений и пришлось плыть по луне. После двух ночи погода стала портиться, луна то и дело уходила за тучи, а течения сделались обманчивыми. Морская пища поддерживала организм, но не прибавляла скорости. Против неё выступал ночной шторм! Но как уходить на глубину и останавливать движение, если ее отчаянно ждут?

Ульрике умела проходить шторма, отдаваясь во власть стихии. Ныряние с больших волн дает немало удовольствия. Но в этот раз волны вели себя подло и сбрасывали русалку со своего гребня, не давая выгнуться для прыжка. За коварство природы Ульрике винила себя: она понимала, что ждала от океана помощь, так как отдала Дитеру свою еду, а сама осталась голодной. Такую самоотдачу океан должен был оценить! Но это всё условия, а океан щедр к бескорыстным.

Но не приписывает ли она океану людские мотивы? Досадно и горько, что взаимоотношения с Великим Всем строятся по доисторическому закону: ты мне, я тебе. Между собой так поступают люди, и до нитки обкрадывают свою любовь. Вздымающейся волной, киданием из стороны в сторону, эту правду подтверждал шторм. Взамен освобождения Дитера она ожидала получить покой, но теперь ясно, что покой не настоящий, просто мысль, которая убаюкивала и этой мысли тоже уготован экзамен. Но если порыться, отыщется и другая причина для отчаянного путешествия? Был же повод! Неужели Ульрике пошла на условия бродяги?

Ей вспомнился взгляд исподлобья, Эльза чеканила каждое слово: «Снисхождение – не то! Этот благородный человек пришёл не за милостыней, он ищет Хозяина. Несмотря на твои чары Самсон в него верит, а тебе верить не может!»

Шторм продлится недолго, к утру море утихнет. Тогда можно будет залечь на течение и поспать на спине, добавить немного сил для следующих суток пути. Но как победить голод?! Костюм не будет греть бесконечно… На сверкнувшей в лунном свете волне к северо-востоку от себя и прямо под созвездием Лебедя, Ульрике уловила движение. Следовало подождать, пока луна еще раз покажется из-за туч и осветит картину в деталях. Она нырнула и поплыла в метре под поверхностью. Наконец серебристо-изумрудный свет озарил бурные воды и Ульрике аккуратно высунула на поверхность голову.

В штормовых водах акулы становятся трусливыми рыбёшками. Русалка заранее знает о буре и не зайдет в такую воду, а про человека на таком удалении от берега не могло быть речи. Но сердце Ульрике стало стучать громче. Прямо под пятью звёздами ей навстречу двигалась человеческая фигура, облаченная в тёмный глянцевый гидрокостюм. Свет пропал и не дал разглядеть пловца! Ульрике слышала про специальное подразделение подводных снайперов на службе британской королевы. Эти смельчаки могли без выхода на сушу плыть сутки напролёт. До некоторой степени, королевские снайперы имели снаряжение, сходное с костюмом русалки, но грубее и с отставанием лет на сто. К тому же нерешённый людьми вопрос с задержкой дыхания – их «умная» дыхательная трубка не могла работать на глубине, а следовательно, пловец становился заметен с беспилотника.

Но тут был не снайпер. Ульрике пришлось отплыть прилично в сторону, чтобы не попасть в поле зрения незнакомца. Человек в черном снаряжении, большой поясной сумке и ластах, ровно плыл сквозь каскады волн. У пловца была странность – он не поднимал голову для вдоха. Ульрике не могла разглядеть у него «умной» трубки, наученной забирать кислород, в фонтанах брызг, среди волн и богатых кислородом поверхностных вод. Она сочла, что будет лучше не обнаруживать себя и пропустить незнакомца. Но голодная смерть страшнее любого британца!

«В поясе еда… Проберусь под живот, срежу добычу и камнем вниз! Этому смельчаку ужин уже не поможет.» – страх потерять сознание на волнах и быть захваченной течением начал бороться с нравственностью. Она вспомнила своё обещание больше не вредить людям.

Расстояние между ними стало возрастать. Решимость Ульрике уменьшалась, уж очень не хотелось ей плыть назад и ввязываться в рискованное дело. Она вынырнула, обернулась, чтобы взглянуть на незнакомца и тут же на её талии сомкнулась чья-то клешня. Хвост стал колотиться о незнакомое тело. Ульрике потянулась за клинком, но её опередили. Чья-то крепкая рука отчаянно пыталась вырвать её клинок из ножен. Не удавалось это из-за неудобного расположения захватчика – со спины, ближе к левому боку Ульрике.

Последовало несколько возгласов, отчаянных хлопков ладонями по воде, из-за ослабшего тела соперник казался равным по силам. Она пару раз стукнула локтём голову нападавшего, но тому было нипочем, так его цель-клинок, всё еще находился в ножнах.

– Кто ты такой? – выкрикнула по-английски Ульрике и услышала немецкий голос, который был знаком ей слишком хорошо. С ней дралась Кэйт.

– Мстишь за Дитера? Прекрати! В порядке, жив… отпусти меня. Отпусти же, я поднимаю руки… Вот … он на райском острове. Кэйт, образумься! Говорю тебе, я двое суток ничего кроме зелёнки не ела…

– Зачем ты его похитила? Тебе мало жертв?

– А ты не веди себя как хозяйка. Очнись, Кэйт! Твоя жизнь поменялась, но ты тянешься за старым. Прошлое в прошлом!

– Я не посмотрю, что мы сестры. Не думай, что близость по роду заставит простить твои мерзости! Отвечай, зачем он там!

– Я думала ты с ним закончила, прошла поклонение, забрала медаль и ныряй в следующую пучину! Ты знаешь правила: не привязывайся!»

– Знаешь правила, – передразнила Кэйт, и ударила по воде кулаком! – Ты завела себе дочь и учишь меня правилам! Урок не привязанности, да?!

– Не путай, подруга! Дочь не моя, это дочь океана! До поры я о ней забочусь, а потом у неё свой путь. Откуда платья русалок? От девочек и их натуральных хвостов… Так что придержи язык и дай мне еды!

– Я не услышала ответ…

– Долго рассказывать. Дай же что-нибудь, я дрожу!»

Кэйт всё время держалась позади, а когда переместилась вперёд, было заметно, что нападения Ульрике она не боится, хотя собственного клинка у Кэйт не было. Более спокойным тоном она сказала:

– Мы на полпути – ты домой, я на райский остров! Случись с тобой несчастье, я тоже буду страдать. Под пятью звёздами ты сказала правду, поэтому я дам тебе свое молоко. Те два «Марса» и тридцать граммов силового геля, которые у меня с собой, едва ли хватит добраться до Хьёгенхаррен.»

Ульрике отрицательно покрутила головой – не хватит!

– Тогда тебе Марс и мне Марс, так честно. И не побрезгуй молоком, – сказала Кэйт, – Если я поступаю неверно, пусть меня оставят силы и я отправлюсь ко дну! Но если идти, то идти до конца. Я лишилась платья русалки и терплю этот грубый резиновый шланг.

Кэйт протянула Ульрике батончик, который та немедленно съела. Потом Кэйт стала пробовать снять с себя костюм через плечо. Но Ульрике возразила, что когда пропадёт контакт с резиной гидрокостюма, Кэйт начнет замерзать.

– Дай мне свой клинок, я проделаю отверстия для сосков!

Ульрике слабо заулыбалась:

– И ты потом предстанешь перед своим Господином в таком бесстыдном наряде?! Не дури! И ты и я должны добраться. Само то, что ты была готова отдать мне свое молоко, придало мне сил, воля несёт в себе энергию миллионов волн! Знаешь как я зарядилась?! Моя ища, это твое намерение, спасибо сестра. Да, и за «Марс»… не думала, что за секунду съем целую планету! Не верить, отдам я приказ глазам, а ты отдашь такой же своим, если заметишь во мне изъян. Помнишь, я сказала, что ты доплывешь! Само сказалось, вот увидишь что так. Океан возлюбил нас не за то, как поём, не за то, что мы с ним играем. Он дает любовь безусловно, это он дышит в твоих словах…

Кэйт была настолько окрылена, что отплыв несколько метров сочинила рифму к словам Ульрике.

 
Что-то не так делаю я,
Может не так и ты.
Вместе мы морская семья:
Соцветие Венеры, порождение волны.
Из узких бойниц своих глаз
Я твою наблюдаю игру,
Меня не увидишь, и я сама не скажу;
Но сужу о шагах, какие сделал другой,
Я уму нарисовать прикажу,
Как станцевала бы в платье твоём,
Позавидую, что вдыхаешь морскую росу,
Но я, это я, предо мною игра,
Составленная для одной.
Как сдвинуть коня, как походить ладьёй —
Я один в этом поле воин.
 

Самсон вблизи

Бродяга изучил шахту, вполне подходящую для жизни. Погрустил, что тут не достать алкоголь, но просиял, вспомнив как гнал брагу из пшеницы. Уж что-что, а пару мешков зерна он у русалок выпросит. Разобравшись с бытовыми вопросами, Самсон съехал в раздумья об Ульрике – частая история, когда ум не занят рутиной.

«Когда собака не лает, она ищет себе еду» – произнес он вслух.

«Будь я рождён с волей, сопротивляться любови можно. Но в отсутствии качества, я хуже, чем тряпка. Вот только Хозяин меня всё еще держит, значит не умер Самсон, значит ещё повоюет!»

Бродяге не хотелось думать, что придется провести здесь годы, время пугало. Но ради Хозяина это следует делать, так проживание лет обретает смысл, когда не для себя, когда для него. “Решить бы вопрос со спиртным, и можно сидеть хоть на жарком вулкане, хоть на льдине.»

Его остров не имел названия, как и десяток других мелких холмов, торчащих из воды по соседству. Самсона на нём, конечно, увидят, сделают фотосессию для газеты, потом общественность попробует отправить его в приют. Он скажет всем «нет», и от него отстанут, не сразу, но отстанут. Так предрекла Эльза – неожиданный юный союзник.

Девочка говорила, что из-за помощи Хозяину, внутри Самсон скопил энергию, которой довольно, чтобы питать лампочки, что очень пригодится в пещере. Малышка не пояснила куда подключать провода, но у Самсона будет достаточно времени, чтобы разобраться самому. Мысль о свете снова переплавилась в воспоминание о благодетельнице. Хоть Самсон не мог как следует разглядеть откуда растёт подавленность, будет ли она долгой или пройдет после первого стакана браги, но само чувство постоянной зависимости от женщины, которую он никогда не сможет провозгласить своею, не приносило радости.

Самсону не хватало новостей: сколько за день набрал Шнелль, что случилось с Маркизой – с этой попрошайкой всегда происходили истории. Но оказалось, море тоже полно происшествий. Наблюдательный глаз мог вычислить последовательность рейдов пограничных катеров, учебные манёвры на горизонте и внеплановые перемещения военных судов. Туристические паромы грузно тащились вдоль горизонта. На третий день обитания в шахте, Самсон вылез смотреть на закат и к своей радости обнаружил, что его островок хочет навестить неизвестный пловец.

– С жиру бесятся черти, разбрелись по волнам, как по асфальту. Не живется на земле двуногим, будто не для них Господь землю осушил!»

Самсон не удалился восвояси и скоро обнаружил, что пловец это пловчиха, это стало ясно, когда та поднялась на острые прибрежные камни. Девушка уселась на одном выступе спиной к наблюдателю и принялась рассматривать приспособление, которое вытащила изо рта. В какой-то момент из приборчика брызнула струя воды и ударила ей в лицо. Та фыркнула, как тюлень, и Самсон отметил что звук какой-то не человеческий. Прибор трудно было назвать дыхательной трубкой из-за его маленьких размеров. Глаза не слушались и бессовестно перевирали предметы, на манер того, как порой луна выглядит исполинской в вечернем небе. Бинокль из-за блика был слишком опасен на кротком расстоянии.

Девушка отдалённо напоминала Кэйт, но казалась крупнее, к тому же русалка не уважала плавательные принадлежности и ласты. В любом случае, Кэйт соперница, её любая затея встанет наперекор Самсоновой, а безрассудное сердце подмывало его бросится навстречу пловчихе, дать о себе знак, поговорить с ней по душам. Но обещание бродяги, это крепко. Такие как он редко клянутся на трезвую голову, но если случается, то пропади пропадом весь мир.

Девушка резко обернулась, как если бы услышала гром Самсоновой клятвы. Мужчина притащил дыхание и зажмурился, полагая что с закрытыми глазами он вроде как сам невидим. Но стоило открыть глаза и посмотреть на тот камень, как он убедился, что пловчихе и след простыл – безлюдный шипастый берег, никаких кругов на воде, нет посторонних всплесков. Самсон стал всматриваться в попытке увидеть хоть какой-то признак исчезнувшей девушки, и кое-что заметил.

На камне черным глянцем поблескивала непонятная приспособь, которую пловчиха вытащила изо рта. Следовало выждать с полчаса и понаблюдать не вернётся ли владелица. Самсон переживал, что вечерний прилив слизнёт погремушку и тогда всякий след пропал. Бродяга держал себя как мог, не разрешал шевелиться дрожавшим от напряжения ногам. Кое как сел на неудобный камень и вслушался – ничего, кроме свиста израненных жизнью лёгких и равнодушного шума прибоя. По внутренним часам Самсона прошло больше получаса, когда он выглянул из-за камня и в сгущающейся темноте уже не смог разглядеть ни приборчика, ни самого камня.

«Плюнь и греби домой», уговаривал себя бродяга. Но как пересилить любопытство, которое порой так близко к безрассудству и глупости? Только Самсон себя глупым не считал. Никогда! Были дни, от него отворачивалось везение, были запои, также он чрезмерно много позволял своей бывшей жене, потому что думал, что не перечить ей, это любовь. Но то было заблуждение, и оно развеялось, а глупость, это когда туман в голове не проходит – тут Самсон был уверен… Как дурак сможет разобраться в радиоэлектронике? Как починит радиоприемник или организует людей, чтобы те вкалывали по полной, скидывали общак и не перебили друг-другу морды? Все это Самсон умел и потирал руки, когда доводилось покомандовать бездомным персоналом. Будоражили его ум разные штуковины, которые нескончаемо придумывает человек. Не мог его оставить равнодушным и этот брызгающий приборчик.

Пока в впотьмах он двигался к камню, его не покидала мысли о диковинной штучке и он успел выстроить гипотезу, что пловчиха держала в руках часть водного пистолета – неслыханной новинки. Наконец он нащупал на камне гладкую цилиндрическую поверхность и быстро сунул его в боковой карман штанов. Но удача быстро отступила, когда что-то тяжёлое, твердое и искрящееся опустилось на голову Самсона. Когда он очнулся, то понял, что искры породил камень, опущенный ему на голову, и до сих пор как бы головой ощущаемый. Вожделенный прибор не мог так, чтобы уязвить сзади. К тому же, парализованными и почему-то закатанными за спину, оказались руки. От гибели его уберегло что сейчас Самсон был не в воде, а метрах в пяти от набегающих волн.

«Куда спрятал Хозяина?» – звук глубин подсознания, или часть собственного бреда. Не считая себя дураком, он полагал ниже достоинства отвечать на шумы. Последовал обжигающий шлепок по щеке, потом по другой. Бродяга отрезвел даже в большей степени, чем привык чувствовать это состояние. Над ним в перевёрнутом виде и пропорциях больше человеческих, нависло существо с длинными волосами из-за темноты казавшимися Инкар нацией головы ненасытной медузы Горгоны.

– Куда спрятал Хозяина? – повторила голова и Самсон узнал голос Кэйт.

Говорить правду ему мешало противоречивые чувство – несоответствие голоса с внешностью и поведением Горгоны. Кроткая русалка Кэйт вдруг стала глушить по голове, связывать руки. Свободной ногой он попробовал стукнуть морскую гадюку! Но когда Самсон попытался ударить снизу вверх ногой, ему на грудь свалилась собственные штаны – кто-то изорвал их на тряпки и просто накинул ему на ноги.

– Что же ты таким чудищем выглядишь?!

Кэйт ответила, чтобы тот не валял дурака и рассказал что знает. Самсон, наконец, разобрался с обманом зрения, делающим предметы больше. То были калийные испарения из пещеры, усиливающиеся с приливом, и искажающие зрение. Бродяга признался, что место пребывания Хозяина для него секрет.

– Но в чём дело, соперница? Ты убеждала весь мир, что не хочешь ему в жёны! Да и Хозяин за тобой не гонялся… Зачем, русалка? Какая от тебя ему польза, даже если отыщешь?

Кэйт соображала, как лучше ответить, но произнесла только «Тебе не понять…»

– Мне не понять?! Дышать газами в тухлой пещере, не видеть живых людей, но хвостатых злых баб, которые только и умеют, что вводить в соблазн. Дохнуть от зависимости к одной такой, считающей себя русалкой чистых кровей, и никогда не получить от неё усладу чувств! Жрать костлявую рыбу и вместо телека смотреть одинаковый закат, а это всё равно, что повторять изо дня в день, что жизнь катится к горизонту. И у тебя поворачивается язык сказать, что я чего-то там не понимаю?! Хочешь соскочить с темы, в лом со мной говорить, ниже твоего достоинства. Ну что же ты притащилась? Не поверила Эльзе, ты ведь от неё узнала, где я? Смышлёная дочурка всё знает, но перевела стрелки на папочку Самсона и выиграла время для мамы. Ты думала, я больше скажу? Нет! Сначала Ули должна была похитить Хозяина с Потока, а потом…

Самсон увидел интерес Кэйт, и как ей натерпелось броситься в поиски. Тогда бродяга стал растягивать повествование, вплел в историю с Потоком наиболее циничную версию собственного морального падения пред Ульрике. Говорил Самсон обильно и подробно, было заметно, как он истосковался по людям. Бродяга не характерно для себя избегал матерных слов. Делалось это с умыслом удержать внимание Кэйт, подпитать боевой дух, чтобы она видела, что Самсон всей душой за спасение Хозяина. В конце от рассказал про «райский остров», а в ответ услышал: «Спасибо … прости, друг». Девушка развернулась и пошла в море. Над ней, высоко среди звезд, угадывалось созвездие Лебедя, а за её спиной Самсон наконец крепко выругался, наградил Кэйт парой обидных прозвищ для благословения и добавил:

«Будешь везти Хозяина, прихвати винца, а я вам тут рыбы нажарю…»