Читать книгу "Условности"

Рей заметил, что я внимательно, с любопытством наблюдаю за ним, и им вдруг овладело мучительное беспокойство: он вскочил и принялся расхаживать по комнате, разглядывать картины и изучать корешки книг на полках. Он выглядел неуверенным, потерянным, словно решился наконец вырваться из-под гнета молчания и одиночества, ставшего уже нестерпимым. Потом внезапно он резко повернулся и посмотрел мне в лицо.

– Мне этого не выдержать. Вот в чем дело. Просто я не в силах терпеть. Я пытался, пытался. Думал, что с рождением ребенка все наладится, но нет. Она не хотела ребенка и так и не простила мне, что я убедил ее стать матерью Джанет. А потом это книжное безумие… хотя, честно сказать, я сам виноват. Это я старался заинтересовать ее чтением и театром. Я постоянно твердил ей, что она старомодна, убеждал ее раскрыть глаза и взглянуть на мир, увидеть, что происходит вокруг. Говорил, что ей следует водить дружбу с умными, знающими людьми. Но дело не только в этом. Будь она порядочной женщиной, не поступила бы так. – Он в волнении замолчал и драматически сжал руки. Казалось, он обращается не ко мне, но бросает обвинения в лицо жене.

– Полно, Рей, – возразил я, – к чему эти бессмысленные речи? Кто из нас безупречен? Почему вы говорите так?

– Так позвольте, я расскажу вам, что она сделала! – в бешенстве воскликнул он. – Вы не представляете, что мне пришлось вытерпеть, нет, вы не можете себе представить. Однажды Бесси попыталась прибегнуть к яду, чтобы избавиться от меня. – За этим последовал короткий и печальный рассказ о всевозможных уловках и ухищрениях, на которые в отчаянии пускается женщина, стремясь освободиться от того, кто столь же отчаянно жаждет ее удержать. В заключение он прибавил: – И еще она полюбила другого мужчину, только мне так и не удалось выяснить, кто он. – Рей понизил голос до шепота и продолжил медленно, едва слышно, словно даже теперь пытался разгадать тайну своего соперника. – Мне известно, что она перенесла операцию, хоть я и не могу это доказать. – И он поведал мне подробности загадочных поездок жены, ее исчезновений и появлений, своей слежки за ней, собранных свидетельств и улик, рассказал о ее прихотях и капризах, об обидах и ссорах – словом, о чересчур явных признаках разделявшей их пропасти, которую уже невозможно было преодолеть. – А кроме того, – вскричал он наконец, – она мучила меня! Вам этого не понять. Не понять. Но я любил ее… Я и теперь ее люблю. – И снова эти судорожно сжатые руки, мертвенно-бледное лицо, безумные горящие глаза. – Как-то под вечер я стоял под окнами дома, зная, что она там, в одной из квартир. Мне удалось выведать имя жильца, вот только оказалось (это я обнаружил впоследствии), что он уступил квартиру кому-то другому. Вдобавок она взяла с собой Джанет! Нет, вы только подумайте! Нашу малышку! Я заметил, как она подошла к окну и посмотрела на улицу… я вправду видел ее в квартире другого мужчины. Я взбежал по лестнице и стал колотить в дверь, пытался ее выломать. Я звал Бесси, просил ее выйти, но она не ответила. Тогда я пошел за полицейским, чтобы тот взломал замок. Но когда я вернулся, по лестнице поднималась служанка, которая якобы отлучилась, она отперла дверь и вошла. Я знаю, это была уловка. В квартире никого не оказалось. Бесси успела ускользнуть вместе с Джанет. Потом она уверяла, будто они весь день провели в Уэстчестере. А в другой раз, когда она сказала, что собирается навестить подругу, я проследил за ней до ресторана. Я подозревал, что здесь замешан мужчина. Тот, с кем, как я полагал, она путалась. Но человека, который ждал ее в ресторане, я никогда прежде не видел. Когда они вышли и собрались сесть в такси, я подбежал и высказал им обоим все, что о них думал. Я угрожал убить и ее, и ее любовника. Тогда Бесси велела ему уехать и вернулась со мной домой, но я никак не мог с ней сладить. Она даже не стала разговаривать со мной. Сказала только, что если мне не нравится ее образ жизни, то почему бы мне не отпустить ее. Бесси хотела, чтобы я дал ей развод. Но я не мог позволить ей уйти, даже если б захотел. Я слишком сильно ее любил. Я и теперь слишком люблю ее. Да. Это сильнее меня. Ничего не могу с собой поделать. – Рей помолчал. Его горечь и боль искренне тронули меня. – А однажды, – продолжил он, – я проследил за ней до отеля. Да, до отеля. Но когда я вошел, Бесси уже дожидалась меня, она заметила слежку. Я даже видел, как к ней направился какой-то мужчина… Но не тот, которого я считал ее любовником. Завидев меня, человек этот тотчас поспешил прочь, потому я не уверен, что он собирался встретиться с Бесси. А когда я попробовал заговорить с ней о нем, она не пожелала отвечать, и мы вернулись домой в молчании. Я не мог с ней совладать. Она целыми днями сидела и читала, не обращая на меня ни малейшего внимания. Говорю вам: целыми днями, и без единого слова.

– Да, – произнес я, – но ведь все это просто глупо. Бессмысленно, безнадежно. Как вы могли?

– Я знаю, знаю, – воскликнул он, – но я просто не в силах был бороться с собой! И теперь не могу. Я люблю ее. Что тут поделаешь? Без нее я несчастен. Вижу, как это глупо, но я схожу по ней с ума. Чем больше она презирала меня, тем сильнее я ее любил. Я люблю ее и сейчас, в эту самую минуту. Что делать, здесь я бессилен. Бывали дни, когда она так жестоко терзала меня, что я страдал от приступов рвоты, и все из-за расстроенных нервов. Я был болен и изнурен. Я обливался холодным потом и при ней, и когда она уходила неведомо куда. Я часами бродил по улицам, бывало, целые дни напролет; не мог ни есть, ни спать, не зная, что делать. Боже милостивый! – И снова Рей замолчал и стиснул руки. – Все, что мне оставалось, – это лишь думать, думать и думать. Этим, сказать по правде, я и занят сейчас: все думаю, думаю, думаю. С тех пор как ушла Бесси, я сам не свой. Не могу избавиться от мыслей о ней. Да, я живу все там же. Но почему? Да потому, что надеюсь: вдруг она когда-нибудь вернется. Вдобавок в той квартире мы жили вместе. Я все жду и жду. Понимаю, что это глупо, и все же жду. Почему? Один бог знает. Жду вопреки всему. Ох, – вздохнул он. – Уже три года прошло. Три года!

Рей умолк и посмотрел на меня, а я глядел на него, потрясенный загадкой, которую никто не в силах разрешить. Передо мной сидел тот, кто так хорошо изучил женщин. Но где была она, женщина, чью косность и невежество он стремился побороть, привив ей свободомыслие и широту взглядов? Я невольно задумался, где же миссис Рей и вспоминает ли она о муже хотя бы изредка, принесла ли ей счастье новообретенная свобода. А затем без дальнейших церемоний Рей набросил дождевик, подхватил зонт и угрюмо вышел под дождь, вероятно, чтобы пройтись и поразмыслить. Я же, закрыв за ним дверь, принялся в задумчивости разглядывать стены. Отчаяние, страсть, ярость, безнадежность, любовь… «Верно, – сказал я себе, – это любовь. По крайней мере, для одного из них. И брак этот тоже действителен только лишь для одного. Рей все еще связан духовно брачными узами с той, что его презирает и, возможно, духовно сочеталась браком с другим мужчиной, быть может, презирающим ее». Но любовь и брак, реальные лишь для одного из супругов, я видел здесь, в этой самой комнате, сегодня вечером собственными глазами.

Условности
Перевод Е. Ильиной

1

Эту историю рассказал мне один весьма способный художник-карикатурист, работавший в газете, и, поскольку история эта представляет собой довольно отчетливую картину того, сколь подавляющей может быть сила царящих в американском обществе условностей, зачастую меняющей картину мира, я решил изложить ее в виде некоего документального свидетельства. Со слов моего знакомого, все произошло примерно так.

«Когда-то я работал штатным художником главной газеты одного из городов Среднего Запада, расположенного на реке. Он был и по сей день остается типичным американским городом с населением примерно в четыреста или пятьсот тысяч человек. С годами в нем ничего не изменилось. Все те же клубы, те же церкви, тот же привычный уклад жизни. Прекрасный процветающий промышленный город, не более того.

Со мной вместе работал один репортер, с которым мы общались по долгу службы, но никогда не были на короткой ноге. Не знаю, стоит ли мне утруждать себя описанием его внешности, ибо она не имеет никакого значения для этой истории. Однако, я полагаю, будет весьма интересно и даже важно проникнуть в его внутренний мир и, если возможно, разобраться в том, как устроен заключенный в его голове механизм, и выяснить, как протекают в нем мыслительные процессы. Только вот мне это не под силу, ибо я не обладаю соответствующими навыками. Не считая некоторых поверхностных характеристик, о которых мне еще предстоит упомянуть, психология этого человека была и остается для меня загадкой. Пожалуй, я описал бы его как весьма умного и прилежного работника, которому удавались крепкие, но вполне прозаичные сюжеты из повседневной жизни. Судя по всему, он нравился начальству и с легкостью писал очерки для воскресных выпусков, которые, на мой взгляд, не отличались ни красочностью деталей, ни поэтичностью слога. Он определенно обладал некоторым чувством юмора, хорошо знал свое дело и имел отличный нюх на пикантные новости. Весьма неплохо одевался и был недурен собой: высокий, жилистый, худощавый, я бы даже сказал – худосочный. Он с легкостью одаривал окружающих улыбкой и непринужденно болтал со знакомыми. Люди подобного склада поддерживают деловые и в то же время дружеские отношения со многими из тех, кто обладал связями с коммерческими организациями и клубами по всему городу, что позволяло моему сослуживцу одним из первых узнавать последние горячие новости. А посему руководство газеты считало его весьма полезным сотрудником.

Время от времени нас вместе посылали на одно задание. Он писал текст, а я делал зарисовки. В основном – для воскресных очерков. Порой мы частенько говорили с ним о том, что ждет нас впереди: о работе в газете, политике, о подготовке статьи. Однако беседы эти не пробуждали в нас ни воодушевления, ни особого тепла. Мне казалось, что мой коллега был напрочь лишен артистизма и поэтического взгляда на жизнь. И все же, как я уже сказал, мы были приятелями. Я относился к нему примерно так, как относится газетчик к любому другому газетчику из своей же редакции, находящемуся на хорошем счету.

Как-то раз, то ли весной, то ли летом, на второй год моей работы в газете меня вызвал в свой кабинет редактор воскресных выпусков, которому я был отчасти обязан своей зарплатой. Он сказал, что собирается поручить мне и Уоллесу Стилу подготовить репортаж о так называемых лодках любви, курсировавших вверх и вниз по реке по субботам и воскресеньям, а также будними вечерами на расстояние в тридцать пять миль, а то и больше. Подобные прогулки, если позволяла погода, дарили шести-семи сотням пар возможность сбежать от сухого изнуряющего летнего зноя, делавшего невыносимой жизнь в городе, насладиться прохладным ветерком и танцами в свете китайских фонариков или полной луны. Что может быть чудеснее? Тысячи горожан старались не упустить такой прекрасной возможности в разгар сезона.

Мне, тогда совсем еще молодому человеку, исполненному амбиций, было очень приятно сидеть на навесной палубе – или палубе для поцелуев, как называл ее наш редактор, – и наблюдать не только за юношами и девушками, но и за более зрелыми парами, поднявшимися на борт прогулочного кораблика прежде всего за тем, чтобы предаться романтическим отношениям, и уж только потом насладиться рекой и воздухом, созерцая живописные заросли деревьев и кустов, видневшиеся в отдалении домики и крутые берега, отвесно взбегавшие вверх от воды; понаблюдать за огромным облаком дыма, стелившимся следом за кораблем; взглянуть на половины гигантского балансира, с шумом и пыхтением двигавшиеся вверх и вниз, и прислушаться к плеску лопастей гребного колеса. То было еще до появления автомобилей, и любой, столь же приятный способ выбраться из города ценился гораздо выше, нежели в наши дни.

Однако вернемся к нашему редактору и его поручению. Мне предстояло сделать зарисовки влюбленных парочек или по крайней мере двух-трех групп собравшихся на палубе людей, в отношениях которых присутствовала романтика. На Стила же возлагалась задача описать разнообразные формы любовного флирта. Это невинное развлечение, этот способ отвлечься от повседневной рутины и серости воспринимался с подозрением и даже откровенной неприязнью умниками из нашей газеты и консервативно настроенной частью населения. Истинные консерваторы никогда бы не снизошли до подобного времяпрепровождения, а посему наш редактор воскресного выпуска поставил себе цель устроить своим читателям небольшую встряску. Мы должны были, без всякого преувеличения, шокировать консервативную публику зарисовками о жизни и любви, которая, даже в самом невинном своем проявлении, была в нашем городе под запретом. Насколько я понял, наш репортаж должен был содержать в себе намек на распущенный образ жизни, низменные идеалы и тому подробное. Ведь все эти прогулки не имели ничего общего с деловыми поездками или религиозными собраниями.

2

Итак, продолжу свой рассказ. Получив от редактора задание, Стил немедленно разыскал меня, чтобы обсудить детали. Идея ему самому очень понравилась. Как раз то, что нужно для воскресного очерка. К тому же его явно обрадовала возможность немного развеяться. В восемь часов вечера нам предстояло подняться на борт прогулочного кораблика, отходившего от пристани, расположенной в конце Бич-стрит. Стилу поручили написать текст объемом примерно в полторы-две тысячи слов. И если добавить к нему три хороших рисунка, сделанных мной, получится приличная статья на три четверти полосы. От Стила требовалось приложить все силы к тому, чтобы материал получился как можно более живой и красочный. И я был уверен, что ему немало польстило столь занятное и не лишенное пикантности поручение.

Задание редактора мы получили примерно в половине второго, а около четырех Стил снова подошел ко мне. Ранее мы уже условились встретиться у входа на пристань и затем вместе подняться на борт, но теперь, судя по всему, его планы изменились. Пожалуй, тут мне следует упомянуть, что до того момента я лишь краем уха слышал, что у Стила есть жена и ребенок и что он живет вместе с ними где-то в юго-западной части города. Но в собственном доме или меблированных комнатах – я не мог сказать наверняка, однако смутно припомнил, что он вроде говорил кому-то, будто его жены нет в городе. Как бы то ни было, он сообщил мне, что, поскольку его жена в отъезде, а их квартирная хозяйка очень одинокая и несчастная женщина, редко выбирающаяся из дому, он принял решение взять ее с собой на речную прогулку. И что мне нет необходимости его ждать. Увидимся на борту или все обсудим позже.

Я согласился и уже готов был позабыть об этом разговоре, если бы не одна деталь. Стил сообщил мне об этом таким тоном, что в моей душе шевельнулись смутные подозрения, словно его настроение и мысли передались мне телепатически, заставив меня призадуматься, не воспользовался ли он отсутствием жены, чтобы отправиться на прогулку с другой женщиной. Впрочем, в тот момент я не понял, с чего вдруг мне пришло такое в голову. Ведь, как я уже говорил, Стил не слишком меня интересовал. У меня не было никаких доказательств его нечестивых замыслов, да я и не хотел искать таковых. Я совсем не знал его жену. И мне не было никакого дела ни до нее, ни до него, как не было никакого дела до флирта Стила с посторонними женщинами. И все же эта глупая неодобрительная мысль пронеслась у меня в голове, вложенная туда самим Стилом. Вне всяких сомнений, это случилось от того, что он полагал – ну или мог бы предположить, – что я сочту странным его появление в обществе женщины, не связанной с ним узами брака. Еще до этого случая я не раз замечал, как он увивается вокруг женщин, а однажды и вовсе был свидетелем, как он развязно болтал с девицей на углу улицы близ конторы «Мейл». Имея весьма смутное представление о его семейном положении, я тогда отметил про себя, что этот молодой человек совсем не прочь улизнуть на часок-другой с какой-нибудь красоткой, которую хорошо знал или только что встретил, при условии, что об этом никто не узнает, и в особенности жена. Впрочем, подробности его личной жизни не представляли для меня никакого интереса. Я вообще мало задумывался об этом человеке.

Как бы то ни было, приближался час отплытия. Поужинав около семи в небольшом ресторанчике возле редакции, я направился к пристани. Вечер выдался жарким, но ясным, предвещавшим появление красивой полной луны, и я был рад возможности прогуляться. И все же мне было одиноко и немного не по себе оттого, что у меня не было спутницы, хотя я очень желал обрести ее. Мне так хотелось, чтобы какая-нибудь симпатичная девушка прильнула к моей руке, и мы вместе поднялись на борт прогулочного корабля и устроились на палубе для поцелуев, чтобы полюбоваться на сияющую в небе луну, или танцевали бы на каютной палубе внизу, где все залито светом и играет музыка. Я надеялся и даже верил, что где-то там, на корабле, тоже найду кого-то, кто обратит на меня внимание. И тогда я тоже смогу сидеть вместе со всеми, смеяться и флиртовать. Но этого не произошло. Тщетные надежды. Я никогда не был дамским угодником, и девушки редко удостаивали меня взглядами. К тому же в подобные путешествия они, как правило, отправлялись в сопровождении кавалеров. Я же поднялся на борт корабля в одиночестве и сошел на берег тоже один. Впрочем, довольно обо мне.

Размышляя таким образом, я поднялся на борт в числе первых и, устроившись на каютной палубе, принялся наблюдать за прибывающими пассажирами, ибо мне представилась прекрасная возможность выделить несколько любопытных компаний для своих зарисовок. И таковых оказалось немало. Все эти люди были такими жизнерадостными, такими веселыми. Они поднимались по трапу парами или группами по четыре, шесть, восемь или десять человек: девушки и юноши из съемных квартир и трущоб, среди которых попадались пары и постарше, и все неизменно улыбались и весело болтали. Последние пассажиры взволнованно и торопливо поднимались на борт: каждый парень рука об руку с девушкой – этого я не мог не заметить, и каждая девушка со своим молодым человеком. Я выделил для себя одну компанию, затем другую: один, а потом другой типаж. Я неторопливо делал наброски в своем блокноте – легкие намеки на контуры лиц и головных уборов, жесты, изгибы и повороты тел и тому подобное.

Трап был ярко освещен, и работа продвигалась споро. Картина вырисовывалась очень интересная и красочная, но меня, остро ощущавшего свое одиночество, она не слишком радовала.

Среди этих припозднившихся пассажиров шагал Стил со своей одинокой квартирной хозяйкой, которую он, по его же собственным словам, пригласил на речную прогулку исключительно по доброте душевной. Судя по тому, как он описывал свою спутницу, я ожидал увидеть безвкусно одетую, лишенную привлекательности женщину лет тридцати пяти – сорока, однако, когда они поднялись по длинному трапу, ярко освещенному газовыми фонарями, к своему удивлению, увидел очень хорошенькую молодую даму не старше двадцати восьми лет. Ее головку украшала мягкая кружевная шляпка с широкими полями черного или темно-синего цвета, резко контрастировавшая со светлым кремовым платьем в оборках. Грациозная и пухленькая, она казалась очень, очень милой. «Вот так квартирная хозяйка», – подумал я, с завистью взирая на своего коллегу и всей душой желая оказаться на его месте.

Ну и пройдоха! Подумать только – сумел подцепить такую очаровательную девушку в отсутствие жены! Мне о таком оставалось лишь мечтать. А еще, судя по всему, он успел заскочить домой и переодеться в свой лучший костюм. И соломенную шляпу с тростью не забыл прихватить, в то время как я – вот же болван! – заявился, в чем был. Неудивительно, что ни одна привлекательная девушка не считает меня достойным своего внимания. Вот же глупец! Однако я не двинулся с места, продолжая разглядывать вереницу поднимавшихся по трапу пассажиров до тех пор, пока последняя пара не оказалась на борту, и прислушивался к доносившимся с причала крикам: «Отдать концы! Ослабить страховочные тросы! Эй, на берегу, поберегись! Втаскивайте трап поживее!» И совсем скоро наш пароходик оказался на середине реки. Едва мы отчалили от берега, заиграла веселая зажигательная музыка и многочисленные парочки начали танцевать на каютной палубе, в то время как я в полном одиночестве коротал время возле барной стойки или бродил в толпе пассажиров, высматривая персонажей для своих зарисовок, хотя более всего на свете мне хотелось оказаться на подвесной палубе с какой-нибудь девушкой, которая бы льнула к моему плечу, смеялась, весело шутила и тянула меня на танцпол.

3

Помня о том, что сказал мне Стил, я не ждал, что он ко мне подойдет. И он действительно так и не подошел. Прогуливаясь по палубам в поисках интересных сюжетов, я ни разу с ним даже не столкнулся. Поскольку мне необходимо было набросать по меньшей мере пару сценок на палубе для поцелуев, я наконец остановил свой взор на одной парочке, притаившейся в тени за рубкой. Мужчина и женщина прильнули друг к другу в укромном уголке возле вентиляционного отверстия рядом с двумя дымовыми трубами, где над их головами то вздымался, то опускался балансир. Над горизонтом в восточной части неба поднималась полная луна, и на фоне образованного ею серебристого круга света слившиеся в объятиях влюбленные выглядели весьма романтично. Я не мог разглядеть их лиц – только силуэты. Голова женщины склонилась к плечу мужчины, устремившего на нее свой взгляд. При этом его лицо находилось под таким углом, что было совершенно скрыто от моего взора. Женщина сняла шляпку и прижала ее к колену одной рукой. Я неслышно отошел назад, к освещенному трапу, ведущему на нижнюю палубу, чтобы сделать набросок. Когда я вернулся, мужчина и женщина просто сидели рядом. Ими оказались Стил и его квартирная хозяйка! Как странно, что из всех пар и компаний, привлекших мое внимание, самой романтичной оказалась именно эта. Жену Стила наверняка заинтересовало бы такое проявление внимания со стороны своего мужа к квартирной хозяйке, страдавшей от одиночества и не имевшей возможности бывать на свежем воздухе. Нет, я больше не испытывал зависти, поскольку произошедшее показалось мне довольно любопытным и немного забавным.

На том тогда все и закончилось. Я нарисовал иллюстрации, и статью опубликовали. Поскольку самую лучшую идею рисунка подсказали мне Стил и его спутница, мне пришлось немного изменить фон. Ведь если бы я изобразил на своем рисунке рубку, Стил смог бы сразу себя узнать. Его настолько очаровали колорит и ореол романтики, окутывавший это путешествие, что он, вопреки моим ожиданиям, превзошел самого себя. В своем очерке Стил живописал красоту реки, живительную прохладу, завораживающий свет луны и зажигательные танцы. На мой взгляд, это было лучшее его творение, и, мне кажется, я знал, где именно он черпал вдохновение.

А потом в один из дней, месяц или полтора спустя, зайдя в редакцию местных новостей, я столкнулся с женой Стила и их сынишкой – мальчиком лет пяти. Она решила навестить мужа около трех-четырех часов дня, очевидно, выйдя в город, чтобы пройтись по магазинам. Должен признаться, что после того, как мне довелось увидеть Стила на борту прогулочного кораблика в компании молодой красавицы, я был немало ошеломлен. Супруга моего коллеги выглядела изможденной, невзрачной и блеклой – жалкое подобие женщины, воплотившее в себе все те качества, коими, по имевшемуся у меня в то время мнению, не должна была обладать ни одна представительница прекрасного пола, будь то жена, дочь, мать или возлюбленная. Собственно говоря, в то время темы любви, молодости, брака и счастья воспринимались мной слишком болезненно, чтобы я мог трезво рассуждать о делах семейных. Как бы то ни было, после того как я увидел на палубе рядом со Стилом ту, другую женщину, облик его жены нанес мне настоящее оскорбление.

По сравнению с той, другой, она казалась мне слишком недалекой, слишком приземленной, слишком заурядной, слишком неинтересной. Всю свою прелесть, в чем бы она ни состояла, эта женщина утратила, представ перед алтарем. «Как, скажите на милость, вышло, – недоумевал я, – что такой мужчина, как Стил, связал себя узами брака с такой женщиной, как эта? Он, конечно, и сам не красавец, но все же…» Неудивительно, что он решил пригласить на прогулку свою квартирную хозяйку! Я на его месте поступил бы точно так же. Теперь я понимал мотивы его поступка. Как бы мало ни интересовал меня Стил, мне было жаль, что мужчина его возраста, преисполненный неуемной энергии и желаний, был вынужден нести на своих плечах такое бремя. А ведь, помимо жены, у него есть еще и ребенок, не то чтобы совсем непохожий на него, но все же большей частью унаследовавший внешность от матери, ставший результатом ошибки, из-за которой так сложно сбросить с себя ярмо неудачного брака. Положение Стила мне и впрямь казалось весьма незавидным. А тут еще лето и другая женщина!

Стил представил меня своей жене как коллегу, с которым иногда работает над совместными очерками. Я заметил, что у нее был очень тонкий голос, почти фальцет. Я не увидел в ее взгляде проблеска интеллекта, однако она смотрела на меня вполне добродушно. Конечно же, я был приглашен на обед в одно из воскресений. Памятуя об истории с квартирной хозяйкой, я начал, было, сомневаться в ее правдивости, когда супруга Стила принялась объяснять, что еще несколько недель назад они снимали меблированные комнаты, но теперь переехали в собственный дом и могут приглашать в гости друзей. Я пообещал зайти. Да-да. Но так и не зашел. Во всяком случае, на обед.

4

Прошло еще два месяца. Наступила поздняя осень, приближалась зима. Текущие новости, на мой взгляд, были настолько скучными, что о них и говорить не стоило. Изо дня в день я лишь мельком заглядывал в газеты, да и то для того, чтобы узнать, появились ли в них нарисованные мной иллюстрации и насколько удачными они получились. Но потом совершенно неожиданно произошло такое, что поистине стало новостью дня. Жена Стила оказалась на больничной койке, отравившись конфетами, присланными ей по почте!

Я уже почти позабыл, как новость об этом впервые попала в газеты. Кажется, по соседству со Стилом жил какой-то другой газетчик с женой – то ли скромный редактор, то ли репортер из другой газеты. Именно эту самую жену и позвала к себе миссис Стил, признавшись той, что ее, судя по всему, отравили, и она даже знает, кто – некая миссис Мари Дэвис, с которой, как она заявила, ее супруг давно состоит в любовной связи. Речь шла о даме с парохода «Айра Рэмсделл». Миссис Стил узнала почерк на посылке, поскольку видела ее письма, адресованные мужу. Но произошло это не раньше, чем она съела конфету и ощутила острую боль в желудке. Состояние миссис Стил оказалось довольно тяжелым. Будто бы она даже была при смерти. Поговаривали, что, находясь на больничной койке, она поведала о том, что муж давно уже не обращал на нее внимания, увлекшись другой женщиной, а она, бедняжка, страдала молча, не желая позорить мужа, себя и своего ребенка. И вот теперь такой жестокий удар!

По городу тотчас же прокатилась волна ужаса и сострадания. Эта печальная история никого не оставила равнодушным. Отовсюду раздавались призывы немедленно разыскать разлучницу, арестовать и выяснить, действительно ли она прислала отравленные конфеты. Миссис Дэвис была задержана или даже арестована по подозрению в покушении на убийство. И, несмотря на то что ее вина не была доказана, ее незамедлительно отправили за решетку, где ей предстояло дожидаться дальнейшего развития событий. Ведь миссис Стил могла как скончаться, так и выздороветь. Да и обвинение в покушении на убийство вполне могли снять за неимением доказательств. Вооружившись камерами, репортеры осаждали окружную тюрьму, желая услышать, что скажет в свою защиту обвиняемая.

Услышав новости, я вспомнил о квартирной хозяйке, остававшейся все такой же очаровательной, как и в тот день, когда я увидел ее впервые. Я, оказавшись среди тех, кого немедленно отправили нарисовать ее портрет, одним из первых услышал ее рассказ. Она страстно клялась, что не только не посылала кому бы то ни было отравленные конфеты, но даже и в мыслях ничего подобного не держала. Но при этом не отрицала (и я в то время осуждал ее за это признание), что состояла и состоит в любовных отношениях со Стилом. Более того, она заявляла (это заявление весьма заинтересовало меня тогда и интересует до сих пор), что они со Стилом испытывают друг к другу неподдельную страсть и искреннюю любовь и что их отношения не имеют ничего общего с вульгарной мимолетной интрижкой. Да, да, ими двигала священная любовь – это высокое и искреннее чувство, самое прекрасное, что только могло случиться в ее и его жизни. И Стил скажет то же самое. Ведь до встречи с ней Уоллес Стил был глубоко несчастным человеком. Да и ее собственный брак потерпел крах.

Уоллес, как она фамильярно его называла, признался ей, что эта новая, пусть и тайная любовь значила для него слишком много. Он утратил всякий интерес к собственной жене, поскольку женился на ней в то время, когда сам не ведал, что творит, и еще до того, как стал тем, кем является теперь. Однако эта новая любовь превратила все их невзгоды в нечто абсолютно прекрасное – совершенное и полное счастья. Они решили, что отныне и навечно будут держаться исключительно друг за друга. И что в их поступке не было греха, поскольку ими двигала искренняя взаимная любовь. Конечно же, Уоллес пытался уговорить миссис Стил дать ему развод, но она ни в какую не соглашалась, иначе они с миссис Дэвис давно были бы женаты. И, поскольку миссис Стил не пожелала отпустить супруга, влюбленным приходилось довольствоваться малым. Но чтобы ее отравить! Это было бы чистым безумием! Их связывало такое прекрасное и искреннее чувство любви, что никакие свадебные церемонии не были нужны. Миссис Дэвис говорила об этом с таким жаром и воодушевлением, что я составил впечатление о ней как об очень романтичной и сентиментальной натуре, потерявшей голову от любви.

Но вернемся к Стилу. Выслушав эту оду страсти, репортеры, естественно, бросились к Стилу, чтобы выслушать его точку зрения. В противовес миссис Дэвис и ее громким заявлениям, их взору предстал мужчина, до глубины души потрясенный столь непристойными событиями. Как выяснилось, он был истинным заложником взрастившей его среды. Вероятно, он был действительно влюблен в миссис Дэвис, но – и это сразу бросалось в глаза – его любовь оказалась не настолько сильна, чтобы он готов был пожертвовать ради нее собственным местом в окружавшем его привычном консервативном мирке. Он пребывал в ужасе от того, что правда о его изменах всплыла наружу. Ведь до этого момента он, вне всякого сомнения, заводил романы на стороне, надеясь выйти сухим из воды и, уж конечно, не желая, чтобы собственные грехи сделали его изгоем. Что бы ни говорила его любовница, он не собирался становиться изгоем и сейчас. Наоборот, вскоре выяснилось, что он прикладывал все силы к тому, чтобы успокоить свою жену и заставить молчать, пока он утолял жажду страсти на стороне. Он не испытывал к жене нежных чувств, но и проблем тоже не хотел. И вот теперь, когда его грех стал достоянием общественности, его трясло точно в лихорадке.