Читать книгу "Условности"

Дальше, как можно догадаться, – долгие ханжеские и обольстительные речи с намеками на страдания и мучения от воздержания и подавляемого желания, цветисто обставленные… но ничего плохого он не хотел… Нет-нет, ничего такого…

А с ее стороны – снова и снова старая глупая испуганная мольба любви. И твердые уверения с его стороны, что если что-то пойдет не так – тогда конечно. Но что об этом сейчас переживать? Вот ведь дела, она единственная, кто насчет этого переживает. И наконец, свидание на реке Литл-Шарк, куда они приехали на машине его отца. Потом еще и еще свидания. А она сначала слабо и боязливо подчинялась, потом в ужасе думала о последствиях и страстно льнула к нему, что уже начинало ему надоедать. Теперь она была вся его. О, он никогда-никогда не оставит ее, так ведь?

Однако Эдвард, быстро добившись своего, потешив самолюбие очередной победой, движимый лихорадочной и извечной, а в его случае еще и неподвластной ему тягой к новым ощущениям, а также страхом последствий и осложнений, бросился в погоню за другими красавицами, за другими отношениями, где не было таких опасностей. В конце концов, красавица Ида лишь очередная девушка, еще одна связь в его послужном списке, ничем особенным не отличавшаяся от предыдущих. Его победа над ней больше не радовала, исчезло волшебство, исчезла загадка. Он не видел в этом никаких сложностей и уж тем более трагедий. Он этого не понимал. Не мог понять. Он даже не удосуживался думать об этом. Но так уж оно сложилось. Он не то чтобы не осознавал или боялся ранних печальных последствий, из-за которых потребуется жениться, напротив – решил твердо и четко бороться с подобными последствиями всегда и везде.

И все же наконец, после многих упоительных часов в июле и в августе, последовало роковое признание. Она очень боится, что что-то пошло не так. У нее в последнее время странная смена настроений, какая-то тоска, боль, страхи. Неужели? Может, ей грозит опасность, как он думает? Она сделала все, как он сказал. А если вдруг? Что ей тогда делать? Он женится на ней? Он обязательно должен. Другого выхода нет. Ее отец, узнав об этом, рассвирепеет. Как же она боится! Она больше не сможет жить дома. Разве нельзя… разве они не могут пожениться прямо сейчас, если что-то случится? Он же обещал, что женится на ней, если что-то случится, разве нет?

А Гауптвангер, узнав все это, отреагировал нервно и холодно. Жениться! Только подумать – жениться сейчас! Этот невозможно! А отец! А вольная жизнь! А будущее, в конце концов! К тому же откуда ей знать? Отчего ей быть уверенной? А пусть даже и правда! Другие девушки без труда выпутываются из таких неприятностей. Почему бы и ей не попробовать? Разве он не предпринял все известные ему меры предосторожности? Она слишком легко пугалась, была слишком неопытной и несмелой. Он знал много случаев, когда девушки легко избавлялись от подобных неприятностей. Сначала он что-нибудь попробует придумать.

Одновременно с этим Эдвард Гауптвангер вдруг стал проявлять какую-то холодность, какой она раньше в нем не видела, основанную на его твердом решении больше не поддерживать с ней грозивших осложнениями отношений, дабы не увеличивать свою ответственность. К тому же его одолевало острое желание держаться подальше от Иды. Разве других девушек нет? Да полно. Разве он совсем недавно не познакомился с такой, искушенной в удовольствиях, которая вряд ли доставит ему неприятности?

Но, с другой стороны, перед лицом отца, такого же строгого, как Цобель, и матери, верившей в его добропорядочность, судьба Эдварда была совершенно неясной, поэтому он старался как можно быстрее и изящнее выпутаться из сложившейся ситуации. Сначала он не без злости и раздражения пытался найти надежное средство среди своих друзей в лодочном клубе и в городе, но результат был неутешительным: Эдвард Гауптвангер был поставлен перед фактом, что это веселое и удачное приключение закончилось для Иды очень неудачно. Затем последовали намеки, кивки и толкания локтем в бок, когда Ида мимо проходила. А Ида, боясь скандала, теперь как можно реже выходила на улицу, а если и появлялась там, то всячески избегала показываться на углу Уоррен-авеню и Хай-стрит. Только теперь ее обуял настоящий ужас, одолевали самые мрачные чувства, перед ней всегда стояло суровое и неумолимое лицо отца, грозящее в ближайшем будущем разразиться катастрофой. «Никаких «если», никаких «но»! О, что же ей теперь было делать? Ведь пока она принимала это бесполезное средство, не оставалось ничего иного, кроме как ждать. И ожидание закончилось ничем, кроме куда большего ужаса. Между опостылевшей работой в лавке и бесконечной работой по дому предпринимались попытки повидаться с возлюбленным, которого из-за его новых срочных дел становилось встретить все труднее и труднее.

– Но ты же должен что-то сделать с моим положением, ведь правда, дорогой? Я больше так не могу, разве ты не видишь? Ты говорил, что женишься на мне, так ведь? И посмотри, сколько уже времени прошло. Я прямо с ума схожу. Ты должен что-то сделать. Должен! Должен! Если отец узнает, как мне тогда быть? Что он со мной сделает, да и с тобой тоже? Разве ты не понимаешь, как все плохо?

Однако Гауптвангер холодно выслушивал отчаянные мольбы отчаявшейся от любви девушки, что стало выражением даже не равнодушия, а настоящей жестокости. Да черт бы ее подрал! Он ни за что не женится на ней! Не может жениться. Ему нужно сейчас же и во что бы то ни стало избавиться от нее. Он был одержим твердой решимостью никогда больше ее не видеть и никогда не разговаривать с ней на людях, не принимать на себя никакой ответственности за все происходящее. А Ида из-за своей неопытности, молодости и доверчивости никак не могла в это поверить. Этого быть не может. Раньше она этого не чувствовала. Однако его равнодушие можно объяснить лишь одним. Все эти его исчезновения и отговорки… И вот однажды, когда овладевшие ею боль и ужас погнали ее к Эдварду, он спокойно и нагло посмотрел ей в глаза и сказал:

– Но я вообще-то никогда и не обещал на тебе жениться, и ты это знаешь. К тому же ты виновата в той же мере, что и я. Не воображаешь ли ты, что я должен жениться на тебе только потому, что ты не знаешь, как о себе позаботиться?

Его взгляд стал по-настоящему жесток. Было очевидным его намерение сразу покончить с их отношениями. Такой удар был достаточно силен, чтобы чуть не лишить разума романтическую и взбудораженную девушку, которая до этой минуты так глупо верила в любовь. За что, как такое может быть? Вот ведь ужас! Разразится настоящая катастрофа! То ли пытаясь что-то исправить, то ли во власти безрассудства, Ида воскликнула:

– Но, Эд! Эд! Что ты такое говоришь? Это же неправда! Ты же знаешь, что неправда! Ты же обещал. Клялся. Знаешь же, что я не хотела, пока ты меня не заставил. Почему?.. О, что же мне теперь делать? Отец! Не знаю, что он сделает со мной, да и с тобой тоже! О боже, боже!

Она, словно безумная, стала заламывать руки, терзаемая телесной и душевной мукой.

Тут Гауптвангер, твердо решив раз и навсегда отпугнуть ее от себя, вскричал:

– Ну хватит этих сцен! Хватит пороть чушь! Я никогда не говорил, что женюсь на тебе, и ты это знаешь.

Он резко развернулся и пошел прочь, к стоявшей на углу группе молодых людей, с которыми разговаривал до ее появления. И чтобы утвердиться в своем роковом решении, а также показать приятелям, что разделался с ней, добавил, как бы уже для друзей:

– Ох уж эти юбки! Прямо ад какой-то!

Однако теперь он немного испугался, пусть и был тщеславен и высокомерен, поскольку дело принимало опасный оборот. Но все равно, когда Джонни Мартин, одни из его дружков и очередной кандидат на славу местного сердцееда, заметил: «Я вчера вечером видел, как она тебя искала, Эд. Будь начеку. Эти юбки когда-нибудь доведут тебя до беды», он лишь спокойно достал сигарету из серебряного портсигара и, не глядя в сторону едва стоявшей на ногах Иды, проговорил:

– Да ну? Может, и так. Посмотрим.

А затем, небрежно кивнув в направлении Иды, настолько вымотанной, что у нее не было сил даже уйти, воскликнул:

– Эти немки! Папаша вместо того, чтобы учить жизни, вечно от нее все скрывал, а теперь, когда с ней неладно, она обвиняет меня.

Потом, когда еще один дружок подошел и сказал, что две девушки, с которыми они договорились, уже ждут их, вскричал наигранно весело и беззаботно:

– Привет, Скейт! Все как договаривались? Тогда хорошо. Можно двигаться. Пока, ребята!

Он ушел быстрой пружинистой походкой, а разбитая и потрясенная Ида все еще стояла под почти облетевшими сентябрьскими деревьями. Мимо неслись звеневшие и гудевшие трамваи и автомобили, громко переговаривались и шаркали ногами прохожие, в буйстве звуков и красок сверкали вечерние огни. Неужели уже холодно? Или у нее все захолодело внутри? Он не женится на ней! Он никогда такого не говорил! Как он мог ей так сказать сейчас? Еще и с отцом предстоит иметь дело… плюс ее положение!

Она стояла не шевелясь, и перед ее внутренним взором проносились тропинки и скамейки в парке Кинг-Лейк, маленькие лодки, скользившие туда-сюда летним вечером под деревьями, и в каждой – парень и девушка… парень и девушка… парень и девушка… Бессильно плывущие по воде весла… влюбленные головы склонились вместе… влюбленные сердца бешено бьются, отчего трудно дышать. И вот теперь, после стольких поцелуев и обещаний, ее мечты рухнули под ложью. Его слова оказались ложью, ложью были поцелуи, часы, дни, месяцы непередаваемого блаженства… Ее мечты обернулись ложью и никогда не сбудутся. О, лучше умереть… так будет лучше всем.

Ида медленно добрела до своей комнаты, где в отсутствие отца и мачехи рухнула в постель, и все думала, думала. Ее бросало то в жар, то в холод, пронизывала ужасная боль от осознания случившегося. Потом – внезапный всплеск негодования, которого она раньше и вообразить в себе не могла. Какая жестокость! Какая жестокость! И ложь! Он не только соврал, он еще и оскорбил ее. Он, кто еще совсем недавно так добивался от нее взаимности глазами и улыбками. Врун! Подонок! Чудовище! И вместе с этими мыслями ее одолевало острое желание не верить им, отмотать все на месяц, два, три назад… найти в его глазах хотя бы малейший намек на то, что отринет все эти жуткие мысли. Ах, Эд! Эд!

Так минула ночь, и наступил рассвет. Еще один мучительный день. А за ним еще и еще. И не с кем поговорить – ни одной души! Если бы она только могла рассказать все мачехе. А потом снова дни и ночи в полном одиночестве. Ее одолевали слепящие, жгучие, беспорядочные и разрозненные мысли, словно нескончаемая стая демонов. Что с ней станется, если она выйдет в большой мир? Из-за своей неопытности она боялась его еще больше. И эта болтающая и разевающая рты молодежь на углах, знакомые девушки – что они подумают, поскольку скоро все всё узнают. Ее одиночество без любви. Эти и сотни других подобных мыслей отплясывали перед ее глазами фантастический и жуткий танец.

Но даже в этом ужасном состоянии внутри нее росла и крепла надежда, что все услышанное от него – неправда, наваждение, и какое-то время в ней не умирала вера в уговоры и просьбы. Ее прекрасный возлюбленный. Наверное, еще можно убедить его. Однако все более явственным становилось то, что его прежнее отношение к ней не вернуть никакими уговорами или мольбами, поскольку в ответ на записки, ожидания на углу или в конце улицы у склада его отца и рядом с его домом было лишь молчание, увертки, прямые оскорбления и даже насмешки.

– Что это ты за мной все ходишь, а? Думаешь, мне больше нечем заняться, кроме как слушать твое нытье? Значит, так: я тебе сразу сказал, что не смогу на тебе жениться, разве нет? И теперь за то, что с тобой все неладно, ты хочешь выставить ответственным меня. Так вот, милочка: я что, единственный парень в округе? Почему ты требуешь чего-то именно от меня? И все, заметь, это знают.

Тут Эдвард замолчал, поскольку увидел, что его последние слова пробудили в ней дремлющую силу и решительность, которых она раньше никогда не показывала. Его слова повергли бедную Иду в ужас, и он это видел. Она мгновенно побелела, в глазах вспыхнули гневные огоньки.

– Это бессовестное вранье, и ты это знаешь! Это неправда! Какой же это ужас! И ты мне такое говоришь! Сейчас наконец мне все стало ясно! Ты просто подлец и трус! Все это время ты пудрил мне мозги! Ты никогда не собирался на мне жениться, и теперь, потому что боишься, хочешь увильнуть и пытаешься свалить все на кого-то другого. Трус! Да еще и мелкий! И это после всех твоих слов и обещаний! Как будто я могла подумать о ком-то другом! И ты смеешь это мне все заявлять, когда все сам прекрасно знаешь!

Ее лицо было бледным, руки дрожали. В широко открытых глазах отражалась беспредельная, беспомощная мука. И все же, несмотря на ярость, в душе Иды еще таилась любовь – сильная, несломленная, пылающая, но настолько мучительная, что из глаз у нее брызнули слезы.

А он, прекрасно зная, что любовь все еще живет в ее сердце, тотчас ухватился за ее последние слова, чтобы обратить их в оскорбление, в то, отчего можно прикинуться обиженным.

– Вот так? Ах трус, да? Ну ладно, посмотрим, что ты от этого выиграешь, дуреха.

Круто развернувшись, он пошел прочь, думая лишь о том, как бы не пасть в глазах всей округи. Уходя, Эдвард даже не оглянулся.

И тут Ида, доведенная до предела страхом и ужасом, крикнула ему вслед:

– Эд! Эд! Вернись! Ты не смеешь вот так меня бросить! Я этого не допущу! Говорю тебе: не допущу! Вернись, слышишь?

Видя, что он быстро и с равнодушным видом уходит, Ида, почти вне себя, бросилась ему вслед, а он, пораженный и встревоженный новым поворотом событий, внезапно обернулся и крикнул:

– Ну вот что! Брось дурить, иначе я тебе покажу! Я не из тех, кого можно охмурить и обмануть! Сама вляпалась, сама и выпутывайся! Убирайся к черту, пока я тебе не врезал!

Он подошел поближе, в глазах его полыхало бешенство и ярость, так что Ида по-настоящему перепугалась, впервые за все время общения с ним: злое и мрачное лицо, жестокие свирепые глаза. Неужели он и правда в довершение ко всему сможет еще и ударить ее? Значит, она никогда его не понимала. Она остановилась и замерла в страхе перед физической силой, в том же испуге, который заставлял ее беспрекословно подчиняться отцу. Гауптвангер же, видя ее испуг, довольный собой, добавил:

– И близко не подходи ко мне больше, ясно? А подойдешь, получишь то, что тебе очень не понравится. У меня с тобой все кончено, запомни это, кончено раз и навсегда!

Он снова развернулся и зашагал прочь, на этот раз в сторону делового квартала на углу Хай-стрит и Уоррен-авеню, а Ида, слишком потрясенная, чтобы до конца осознать происшедшее и собраться с духом, осталась стоять на месте. Вот ведь ужас! Какой позор! Какой стыд! Теперь ее, конечно, ждет трагедия!

Через некоторое время она несмело и медленно пошла, чтобы не привлекать к себе внимания. Шла она еле-еле, в голове стучали и сталкивались мысли, отчего ее пошатывало. Дрожащая и бледная, она еле добралась до дома, где незаметно проскользнула к себе в комнату. Теперь она слишком измучилась, чтобы плакать, и лишь постоянно снова и снова переживала произошедшее – то мрачно, то гневно, а под конец беспомощно и бессильно.

Отец! Мачеха! Если он… она… они все узнают! Но нет: должно случиться еще что-то, прежде чем произойдет это. Ей нужно уехать… или… или, еще лучше, утопиться, как-то покончить с собой…

На чердаке, куда она в детстве часто бегала поиграть, висела старая бельевая веревка, на которой иногда сушили белье. И теперь… может, когда больше не на что надеяться, может… Она читала, что так кончают с собой. И маловероятно, что кто-то удосужится туда заглянуть, прежде… прежде чем…

Но решится ли она? Сможет ли? Ее пугала зарождавшаяся в ней жизнь. Можно ли с ней так? С собой? С жизнью, дарованной ей? И именно в то время, когда ей так хочется жить? Когда он должен ей по крайней мере помочь… Нет, она не сможет… Пока что не надо об этом думать, особенно когда умереть таким образом значило бы проложить ему путь для новых упоительных побед. Никогда! Никогда! Сперва она убьет его, а потом себя, или предаст все огласке… Его… себя… а потом… потом…

Но, опять же, отец! Мачеха! Позор! И так…

В лавке отца, в ящике стола, лежал револьвер – большой, массивный, тяжелый, – из которого, как он говорил, можно выстрелить восемь раз. Он был черный, тяжелый, оттягивал ладонь, от него веяло холодом. Она его видела, прикасалась к нему, однажды взяла в руки, но с каким страхом! Он всегда ассоциировался со смертью, злобой, но не с жизнью. Но теперь… если предположить – только предположить, – что она хочет наказать Эдварда или себя… Но нет, это не выход. А где же тогда выход? И какой?

Она все думала и думала в каком-то полубезумном исступлении, пока отец, заметив ее состояние, не спросил мрачным тоном, что с ней в последнее время происходит. Она что, поссорилась с Гауптвангером? Что-то он давно его не видел. Может, заболела? Аппетит у нее точно пропал. Она почти ничего не ела. Но получив на оба вопроса твердое «нет», Цобель не успокоился и решил на время отложить расспросы. Что-то, несомненно, случилось, но скоро, как обычно, все само собой рассосется.

Но теперь, когда отец что-то почуял, надо, конечно же, действовать, на что-то решиться. И вот, путаясь в мыслях о самоубийстве и револьвере, Ида решила попытаться пригрозить Гауптвангеру. Она его просто попугает. Может, даже наставит на него револьвер и посмотрит, что он будет делать дальше. Конечно, убить не сможет – она это твердо знала, – но предположим… предположим, она прицелится, только не в него… и… и… Брызнет огонь, сверкнет вспышка, пойдет дым, и смертельная пуля – ему в сердце… а потом, конечно, в сердце ей. Нет-нет! Ведь потом-то что? И куда?

Она меньше чем за два дня с десяток раз подходила к ящику, где лежал револьвер, и глядела на него, пока, наконец, не взяла в руки без всякой задней мысли. Он был такой же черный, тяжелый и холодный. Сама его тяжесть и предназначение повергали в леденящий ужас, хотя все же после двадцатой попытки она смогла пристроить его на груди так, чтобы не съезжал вниз. Вот ужас… холод на груди, там, где летом так часто лежала голова Эдварда.

И вот однажды днем, когда она уже едва могла выносить муку, отец строго спросил:

– Что с тобой такое, скажи наконец! Ты вообще соображаешь, что делаешь? У тебя с кавалером что-то не заладилось? Вижу, он больше к нам не заходит. Пора бы тебе или выйти за него замуж, или вообще больше не встречаться. Мне не нужны между вами всякие глупости.

И эти слова повлияли на принятие решения, которого она больше всего боялась. Теперь ей надо действовать. Нынче вечером… по крайней мере, надо снова с ним увидеться и сказать, что она пойдет к его отцу и все откроет… Более того, если он на ней не женится, она убьет его и себя. Может, показать ему револьвер? Попробовать напугать… если получится? Но в любом случае в последний раз постараться воздействовать на него если не мольбами, то угрозами, если только на этот раз он станет ее слушать, не разозлится… Может, испугается и поможет ей… не будет ругать и не прогонит.

Это произойдет возле угольного склада его отца, в конце ведущего к реке проулка или около его дома. Сначала Ида могла бы зайти в контору склада. Он обязательно уйдет оттуда в половине шестого, в шесть станет походить к дому, а в семь или в половине восьмого опять уйдет, скорее всего, на свидание… с кем? Но лучше всего встретить его у конторы склада. Он будет выходить оттуда один. Так быстрее.

В тот вечер Гауптвангер вышел из конторы с видом человека, у которого все хорошо, но в ветреный ноябрьский вечер, когда вдали светились яркие огни, шумели машины и далекая жизнь, и ветер гнал по земле сухие полузамерзшие листья, из-за штабеля кирпичей, где он обычно проходил, появилась девичья фигурка в знакомой накидке на плечах.

– Эд! Погоди минутку, мне надо с тобой поговорить.

– Это опять ты! Какого черта, я же тебе сказал! Нет у меня времени с тобой болтать и не о чем говорить!

– Послушай, Эд, сейчас же! Я в отчаянии, в отчаянии, Эд, слышишь? Разве ты не видишь? – Голос ее звучал отрывисто, пронзительно и вместе с тем скорбно. – Я пришла сказать, что ты должен немедленно на мне жениться. Должен, слышишь ты это?

Она искала на груди револьвер, уже не такой холодный, каким она его туда клала. Рукоятка торчала сверху. Нужно вытащить его сейчас же… показать… или держать наготове под накидкой, чтобы в нужный момент его выхватить и заставить его понять, что, если он ничего не сделает… Но рука у нее тряслась так, что едва удерживала револьвер. Он был до ужаса тяжелым. Она едва слышала собственный голос, когда сказала:

– В противном случае я сразу пойду к твоему отцу, потом к моему. Мой отец сделает со мной что-то ужасное, но с тобой поступит еще хуже. И твой отец тоже, когда узнает… Но все равно… Она собралась было добавить: «Ты должен на мне жениться, и немедленно, или… или… я убью и тебя, и себя, вот так…», потом выхватить револьвер и угрожающе помахать им у него перед лицом, но в безумном приступе ярости Гауптвангер заорал:

– Да сколько можно! Ну и наглость! Может, хватит уже, а? Ты кем себя возомнила? Я тебе что сказал? Иди к моему отцу, если хочешь. И к своему тоже! Иди куда хочешь! Кого ты испугаешь? Думаешь, они поверят такой… как ты? Никогда у меня с тобой ничего не было, и баста!

И он злобно толкнул ее, чтобы испугать.

Но тут, несмотря на ее желание не причинять ему зла, на Иду навалилась боль и слепая вспышка ярости, перед глазами пошли пульсирующие круги – частые, неровные, алые и в то же время красивые. В центре их было лицо Гауптвангера… ее любимого… но не теперешнее, нет, а окаймленное каким-то странным белым светом, как под деревьями весной. И, несмотря на толчок, она повернулась и прыгнула к нему.

– Ты женишься на мне, Эд! Женишься! Женишься! Понял? Женишься на мне!

И тут, к величайшему удивлению их обоих, не успевших даже испугаться, брызнул огонь, раздался громкий хлопок, револьвер едва не выскочил у нее из руки, и, прежде чем она смогла отвернуть ствол, раздался еще один выстрел, еще одна красная вспышка в вечерней мгле. Гауптвангер, чрезвычайно пораженный, вскричал:

– Господи! Что ты… – Ощутив вдруг острую боль в груди, поднес туда руку и в ужасе пробормотал: – О боже! Меня убило!

И рухнул на землю.

Затем Ида, у которой пред глазами плясали красные искры, спокойно проговорила:

– Теперь… теперь… надо как-то убить и себя. Надо. Надо. Надо куда-нибудь убежать и покончить с собой.

Но больше у нее не было сил поднять револьвер из-за того, что к ней кто-то бежал… Голос… совсем рядом… частые шаги… Она сама побежала… к дереву… к стене… к калитке или к воротам, где можно остановиться и выстрелить в себя.

Но тут чей-то голос крикнул:

– Эй! Держите ее! Убили!

Откуда-то еще один голос:

– Убили! Держи ее!

Шаги, тяжелые и частые, прямо у нее за спиной. Рука схватила пальцы, сжимавшие револьвер, а другая вывернула ей кисть.

– Отдай револьвер!

Затем сильный юноша, которого она раньше никогда не видела, но похожий на Эдди, развернул ее и встряхнул за плечи.

– Эй, ты! Какого черта? Давай сюда. Тебе не сбежать.

И в то же время чужие глаза смотрели на нее сочувственно, прямо в зрачки, сильные руки держали не очень грубо, и она закричала:

– Пусти! Пусти меня! Я тоже хочу умереть, говорю тебе! Пусти!

И разразилась бурными рыданиями.

Вокруг нее очень быстро собралась толпа: огромная, плотная, мужчины и женщины, ребята и девушки и, наконец, полицейские. Каждый полисмен занимался своим делом: кто-то пытался получить от нее как можно больше сведений, кто-то проследить, чтобы раненого отвезли в больницу, а девушку – в участок, взять имена и адреса у свидетелей. А несчастная Ида в полуобморочном состоянии сидела на ступеньках в окружении толпы, и в ушах у нее только звенели голоса:

– Где? Что? Как?

– Конечно-конечно! Вот прямо сейчас, вон там. Разумеется, вызвали «Скорую».

– Похоже, парню конец. Два выстрела в грудь. Не выкарабкается.

– Глядите-ка, он весь в крови!

– Конечно, она. Из револьвера, большого такого. Разумеется, полисмен его взял. Она пыталась сбежать. Конечно. Ее поймал Джимми Аллен. Он как раз домой возвращался.

– Ну да. Это дочка старика Цобеля, который держит лакокрасочную лавку на Уоррен-авеню. Я ее знаю. А он сынок Гауптвангера, который держит угольный склад. Я одно время там работал. Он живет на Грей-стрит.

А тем временем молодого Гауптвангера в бессознательном состоянии доставили в больницу и положили на операционный стол. Случай признали безнадежным, отпустили ему жизни самое большее двадцать четыре часа. Узнав об этом, его родители бросились в больницу. Тогда же измученную Иду доставили в полицейский участок на Хендерсон-авеню, где в задней допросной комнате ее окружили полицейские и детективы, после чего допросили.

– Говорите, впервые увидели этого парня больше года назад? Верно? Он незадолго до того переехал к вам в район? Не так ли?

И безутешная полубезумная Ида кивала. А снаружи стояла огромная, враждебная и любопытная толпа. Красивая девушка! Умирающий молодой человек! Тут какая-то любовная тайна.

Между тем Цобель с женой, извещенные о случившемся дюжим полицейским, бледные и перепуганные, бросились в участок. Господи боже! Господи боже! Они, задыхаясь, влетели туда. У Цобеля на лбу и на ладонях выступил пот, его терзало тяжкое горе. Что? Его Ида кого-то застрелила? Молодого Гауптвангера! Прямо на улице, у конторы! Убийство! Боже праведный! Значит, между ними что-то было. Было. Было. Но как он мог не заметить? Ее бледное лицо. Она была какой-то растерянной и потерянной. Ее предали. Вот в чем дело. Демоны! Демоны! Тысяча чертей! И это после всего, что он ей говорил! А как они с женой о ней заботились! А теперь вот все соседи! Его лавка! Полиция! Открытый суд! Возможно, приговор… смертный! Боже милосердный! Его родная дочь! И молодой негодяй, хлыщ и франт! Зачем… зачем он с самого начала разрешил ей с ним встречаться? Когда мог знать… его дочка такая неопытная.

– Где она? Господи! Господи! Какой ужас!

Он увидел дочь, сидевшую на скамье, бледную, скорбную, глядевшую на него пустыми глазами. Когда он с ней заговорил, она лишь сказала:

– Да, я в него стреляла. Да. Да. Он отказался на мне жениться. Должен был, но отказался… И вот… – Она заломила руки и расплакалась – О, Эд, Эд! Бедный Эд!

А Цобель в ужасе воскликнул:

– Боже! Ида! Ида! Бога ради, этого быть не может. Почему ты ничего мне не сказала? Почему не пришла? Я ведь твой отец! Я бы все понял. Конечно! Конечно, пошел бы к его отцу… к нему. Но теперь… вот это… теперь…

Он тоже принялся заламывать руки, и все-таки больше всего его пугала мысль, что теперь об этом знает вся округа… И это после всех его стараний. Он принялся сбивчиво и многословно объяснять все, что знал, дежурному лейтенанту и оперативникам. Но единственной мыслью в обезумевшей голове Иды, когда она очнулась, было: «Это и вправду ее отец? Он так говорит… чтобы помочь? Что она могла бы прийти к нему… Зачем… когда она думала… что… если бы она знала, что он не будет так суров с ней». Но прошло время, и снова надо подумать об Эде. Какой ужас! Ужасное несчастье! Она ведь не хотела… правда. Не хотела. Не хотела! Нет! Но он вправду умер? Она действительно его убила? Толчок… почти удар… и те слова. Но все же… О боже! Боже!

Потом она начала плакать, тихо и горько, когда Цобель и его жена нагнулись к ней в знак выражения истинного сочувствия. Какая сложная жизнь! И какая ужасная! На этой земле никому нет покоя… нет покоя… нет. Вокруг одно безумие и печаль. Но они не бросят ее… нет-нет, никогда.

А потом еще репортеры… Скандал, раздуваемый газетами, журналистами и фотографами, виртуозами слов и фотографами… А какие заголовки! «Красивая семнадцатилетняя девушка застрелила возлюбленного двадцати одного года». «Сделала два выстрела в мужчину, которого обвиняет в нарушении обязательств». «Собирается стать матерью. Юноша, скорее всего, умрет. Она признает себя виновной. Родители обоих в отчаянии». А все эти статьи день за днем, поскольку на другой день в три часа дня Гауптвангер скончался, признавшись, что обманул ее! Еще через день следователь постановил задержать девушку, чтобы она сразу предстала перед судом присяжных без освобождения под залог. А еще из-за ее красоты и громкости дела – письма в газеты от священников, общественных активистов и активисток, политиков и просто общественности с требованиями, чтобы эта готовящаяся стать матерью девушка, не виновная ни в чем, кроме поруганной безрассудной любви, получила мягкое обращение, была прощена и выпущена под залог. Никакие присяжные не признают ее виновной. По крайней мере, в Америке. Любых присяжных, которые потребуют примерно наказать девушку, которая и так много пережила, ждут неприятности. Ясно, что в данном случае долг судьи – выпустить это бедное и несчастное существо под залог и на поруки, после чего определить в какой-нибудь частный дом или учреждение, где она сможет родить, тем более что одна женщина с изрядным состоянием и политическим весом, глубоко тронутая судьбой несчастной, уже предложила любую сумму в качестве залога, чтобы спасти эту жертву любви и дочернего долга, дабы ее выпустили для поселения в ее доме. Там она сможет дождаться родов и судебного процесса, который должен определить ее будущее.

И вот, к великому удивлению и смущению Иды, ее освободили на попечение этой внешне строгой, но внутренне очень чувствительной дамы, которая с самых первых дней заключения Иды в окружной тюрьме старалась снискать ее доверие и привязанность. Эта женщина средних лет, простая, с приятным голосом и мягким характером, неустанно повторяла, что она все понимает, что она сама страдала, что ее сердце тоже было разбито и что Иде нет нужны беспокоиться. И вот, наконец, Иду – заключенную, выпущенную на поруки и обязанную вернуться по первому требованию, – перевезли в просторную резиденцию с большим участком, некогда загородную, но теперь располагавшуюся в черте города в самом престижном его районе. И там, к ее изумлению и удивлению, несмотря на ее отчаяние, ей предоставили все необходимое для проживания плюс уход в виде горничной и слуг. Еду ей подавали в комнату, когда она пожелает, она по выбору могла наслаждаться тишиной или развлекаться. Родителям разрешалось посещать ее, когда ей захочется. Однако в их присутствии она всегда чувствовала себя некомфортно. Да, они были добры и нежны с ней, говорили о дивной жизни, которая начнется, когда закончатся страдания и родится ребенок (о чем говорилось вскользь), а потом состоится суд. Будет новая лавка в новом районе. Старую уже выставили на продажу. А после всего… возможно, покой или лучшая жизнь. Но разве в глазах отца, когда он говорил, она не замечала бремя заботы, которое он теперь нес? Она согрешила: убила человека и разрушила другую семью, разбила сердца его родителей, как и лишила своего отца покоя, доброго имени и благополучия, – и есть ли ей теперь место в его душе, и может ли она рассчитывать на сострадание? Как почувствовать, что оно есть, за строгостью и мрачностью отца и мачехи?