Читать книгу "Условности"

– Но чего же вы от меня ожидаете? – беспрестанно спрашивал он. – Вы же понимаете, что дальше так продолжаться не может. У меня жена и ребенок. Я не сделаю ничего, что навредило бы им, к тому же только начинается избирательная кампания. Даже сегодняшняя наша встреча – непростительная глупость с моей стороны. Я рискую карьерой. Этот обед станет последней нашей встречей.

– Что ж, Эд, – с грустью сказала она ему в конце обеда, – вы приняли решение, верно? Значит, больше не будете встречаться со мной? Вы такой отстраненный со времени возвращения в город. Вы плохо ко мне относитесь, Эд? Я и вправду такая плохая?

– Ну, Имоджин, сами же видите, как все получается, верно? Дальнейшие отношения невозможны. Вас, как бы там ни было, ассоциируют с той шайкой, хотя вы этого, может быть, и не хотите. Вы говорите: они многое о вас знают, – и они не преминут воспользоваться этими знаниями, если на то возникнет причина. Конечно, они пока ничего не знают о вашем письменном признании, если вы сами этого им не сказали, и, полагаю, так и не узнают, если только я им не воспользуюсь. Что же до меня, то жену и ребенка я ставлю на первое место и не хочу никак им навредить. Если Эмили что-то об этом узнает, это ее раздавит, и я этого не допущу. Она всегда стояла за меня, и мы многое вместе пережили. Я все обдумал и убежден, что так будет лучше. Нам нужно расстаться, и я сегодня пришел сюда сказать, что больше не могу с вами видеться. Это невозможно, Имоджин, разве вы не понимаете?

– Пусть даже ненадолго?

– Ни на сколько. Это невозможно. Вы мне нравитесь, и вы, как могли, помогли мне выпутаться из этой дурацкой ситуации, но разве вы не понимаете, что дальше это невозможно?

Имоджин поглядела на него, потом опустила глаза, потом перевела взгляд поверх зданий большого города.

– Ах, Эд, – проговорила она задумчиво, – какая же я все-таки дура! Я не о признании: я рада, что сделала его, а обо всех своих поступках. Но вы правы: я все время предчувствовала, что все закончится именно так, даже в то утро, когда сделала признание, но заставляла себя верить наперекор всему лишь оттого, что в день нашего знакомства подумала, что не смогу причинить вам зло, и, как видите, не причинила. Ну ладно, Эд. Давайте простимся. Любовь – грустная штука, ведь правда?

И она стала одеваться.

Он помог ей, гадая, какое же мудреное переплетение обстоятельств свело их вместе и вот теперь отбрасывает друг от друга.

– Я бы хотел что-нибудь для вас сделать, Имоджин, правда, очень хотел бы, – сказал он. – Хотелось бы сказать что-то такое, от чего вам… нам стало бы легче, но какой в этом толк? Это ведь бесполезно, так?

– Так, – ответила она надломленным голосом.

Он проводил ее к лифту и вышел с ней на тротуар, где они ненадолго задержались.

– Ну, Имоджин… – начал он и умолк. – Все получается не так, как хотелось бы, но… ну… – Он протянул ей руку. – Прощайте, и удачи вам.

Грегори повернулся, собираясь уйти.

Она умоляюще взглянула на него.

– Эд, – проговорила она. – Эд… постойте! Разве вы… не хотите?..

Она подставила ему губы, глаза ее заволокло от наплыва чувств.

Он повернулся, обнял ее и прижался к ее губам. Она прижалась к нему, словно пытаясь вложить весь мир в этот их первый и последний поцелуй, затем отвернулась и быстро пошла не оглядываясь, сразу затерявшись в бурлящей толпе.

Собравшись уходить, Грегори заметил двух кинооператоров с камерами, с разных точек снимавших эту сцену. Он едва верил своим глазам. Пока он ошарашенно глядел на них, они закончили съемку, с шумом сложили штативы и бросились к поджидавшей их машине. Прежде чем он успел собраться с мыслями, их и след простыл…

– Вот это да! – воскликнул он. – Все-таки она меня подставила, а? И это после моих чувств к ней, после всех ее заверений! Негодяйка! И теперь у них есть пленка, где я ее целую! Так глупо попался, черт бы меня побрал! Подставила все-таки эта девчонка или та же шайка, и это после всех моих предосторожностей! Это для того, чтобы сделать ее признание бесполезным! Она сделала это, потому что изменила свое отношение ко мне! Или же она никогда меня не любила. (Унизительная мысль.) Неужели она… могла… знала… и такое сотворила? – гадал он. – Кто же за мной все это время следил? Она вдвоем с Тилни или один Тилни?

Мрачный и беспомощный, Грегори побрел прочь.

Теперь вся его карьера в опасности. Жена вернулась, и все шло вроде бы хорошо, но если он продолжит выступать с разоблачениями, что тогда? Пленку предадут гласности! Он будет опозорен! Или почти опозорен. И что потом? Он может обвинить ее в мошенничестве, заявить, что это киномонтаж, предъявить ее признание. Но сможет ли он все это сделать? Она же обнимала его! А он ее! Два оператора сняли их с разных точек! Как он это объяснит? Сможет ли снова найти Имоджин? Будет ли это разумно? Выступит ли она в его пользу? Если да, то что это даст? Поверят ли, по крайней мере в политике, морально скомпрометированному человеку? Сомнительно. А смех! А шуточки! А издевательства! Никто не поверит, кроме жены, но тут она ничем ему не поможет.

С ноющим сердцем, раздавленный, он брел по улице, уверенный в том, что от его дурацкой доброты вся его многомесячная работа пошла насмарку и что теперь никогда – столь недоверчивы были его политические оппоненты – он уже не сможет даже надеяться попасть на обетованную землю лучшего будущего – по крайней мере, не в этом городе. Будущего, которого он ждал с таким упованием, не будет ни для его жены, ни для ребенка.

«Дурак! Дурак! – снова и снова ругал он себя. – Дурак! Какой же я дурак!» Почему он был до смешного сентиментален и легковерен? Зачем проявил неуместный интерес? Не найдя ответа и должного выхода из создавшегося положения, кроме отрицания всего и контробвинений, он медленно брел к своей мрачной конторе, где так долго работал, но где теперь вряд ли сможет трудиться из-за случившегося, а если и сможет, то без явной выгоды для себя.

«Тилни! Имоджин! «Тритон»!» – думал он. Какие же они ловкие негодяи… или, по крайней мере, Тилни… Насчет Имоджин он был до конца не уверен даже теперь. С этими мыслями Грегори оставил за дверью огромную толпу, безмозглую, необъятную, которую ежедневно и ежечасно Тилни, мэр и политиканы использовали в своих интересах, ту самую толпу, которой он хотел помочь и против которой, как и против него, был затеян заговор, наконец легко увенчавшийся таким успехом.

Брак только лишь для одного
Перевод В. Агаянц

Каждый раз, стоит мне задуматься о любви и браке, я вспоминаю Рея – канцелярскую душу, конторского служащего с умом конторского служащего. Рей был в числе первых, с кем я познакомился, когда только приехал в Нью-Йорк. Подобно миллионам других людей, стремящихся пробить себе дорогу в жизни, он был всецело занят устройством собственных дел. К счастью, как мне представляется, в силу ограниченности, присущей заурядным натурам, честолюбие его не простиралось дальше пределов, доступных заурядному уму. В то время он был связан с одним из тех солидных коммерческих агентств, что подробно исследуют положение и репутацию дельцов, как крупных, так и мелких, а затем за известную плату докладывают о своих изысканиях другим дельцам. Рей был очень увлечен своей работой и, казалось, не сомневался, что, стоит проявить должную настойчивость и упорство, и он непременно добьется завидного положения: возглавит одно из отделений этого огромного учреждения, что обеспечит ему годовое жалованье в пять-шесть тысяч. Помимо веселого нрава и подкупающей благожелательности моего нового знакомого меня заинтересовала в нем и еще одна особенность: обладая по роду своих занятий неисчерпаемым богатством возможностей для изучения человеческого разума, его глубин, гибкости и изобретательности, скованности и раскрепощенности, комизма и трагизма, вечного непостоянства, изворотливости и изменчивости, Рей был озабочен лишь сделками и деловыми операциями тех или иных представителей рода людского, которых ему надлежало изучить. Насколько они состоятельны? Способны ли оплачивать свои счета? Каков размер их капитала? Сколько живых денег у них на руках? Ему нужны были сведения подобного рода, ими он главным образом и ограничивался.

Однако его попеременно то забавляли, то изумляли, приводили в раздражение или заставляли пылать праведным гневом всевозможные уловки, скрытность, просчеты и откровенная низость многих, с кем ему доводилось иметь дело. Что до него самого, он считал себя человеком честным, открытым и прямым, вовсе не таким узколобым и никчемным, как некоторые иные, и пребывал в убеждении, что непременно добьется успеха, как в конечном счете и случилось, в доступных ему пределах, разумеется. Что показалось мне любопытным и теперь заставляет видеть в Рее превосходную иллюстрацию тщетности мечтаний о справедливом или хотя бы достойном воздаянии, так это его беззаветная чиновничья вера в подобное воздаяние, которая бесспорно заслуживает всяческого уважения. Если человек всегда поступал как подобает, усердно трудился, отличался честностью, бережливостью, обходительностью и множеством иных добродетелей, которыми, как известно, всем нам следует обладать, тогда согласно должному, истинному порядку вещей он преуспеет в жизни больше, чем другие. Но что, если некий честный, старательный, осмотрительный и бережливый человек не сумел добиться большего, нежели тот, кто не обладал всеми этими достоинствами, кто откровенно пренебрегал ими? Какой вздор. Должно быть именно так, а не иначе. Конечно, случаются несчастья и болезни, люди идут на воровство – Рею по роду занятий не раз приходилось видеть подобные примеры. Банки терпели крах, создавались тресты и объединения, и отнюдь не всегда интересы обыкновенных людей принимались при этом в расчет. Однако даже с учетом всех этих обстоятельств, полагал Рей, обыкновенный человек, следуй он вышеизложенным правилам, по всей видимости, устроил бы свою жизнь куда лучше, чем тот, кто презирал их. Иными словами, существовало некое подобие справедливости. Добро большей частью торжествовало, а зло бывало наказано, как тому и надлежало быть.

В отношении любви и брака Рей тоже составил определенное суждение. Нельзя сказать, чтобы он был человеком недалекого ума или склонен был осуждать тех, чья жизнь сложилась не столь удачно, как, он надеялся, со временем устроится его собственная, но Рей полагал, что если действовать тонко, проявляя необходимый такт и деликатность в том, что касается взаимоотношений полов, то это верный путь к успеху, как означенные выше достоинства неизменно служат или должны служить прочной основой преуспевания в делах материальных и практических. Необходимо мало-мальски разбираться в женщинах. Начиная ухаживания, нужно быть уверенным, что ваша избранница наделена не только очарованием, но и здравомыслием, что она происходит из хорошей семьи, а потому отличается тонким вкусом и благонравием. Ей не обязательно быть богатой, она может быть даже бедной, но мужчина должен удостовериться, что любит ее. Слишком уж многие бросались ухаживать за женщиной, воображая, будто любят и пользуются взаимностью, принимая за любовь лишь глупую мимолетную страсть. Рей хорошо это знал. А сколько было вокруг хитрых интриганок, распутниц, капризных ветрениц! Такие женщины не помогли бы серьезному мужчине преуспеть в жизни, выбери он одну из них себе в жены. И все же в мире хватало глухих уголков, где встречались весьма здравомыслящие и достойные девушки; всякий мужчина почел бы за честь жениться на подобной особе, и такую Рей собирался избрать для себя. Однако и здесь следовало проявлять осторожность, ведь можно жениться на девице слишком уж твердолобой и чопорной, которая ничего не знает о мире, и потому полна предрассудков. Нет, Рею нужна была девушка умная, дельная, практического склада и вместе с тем мыслящая широко, если таковую возможно было найти; девушка, не уступающая ему в уме и рассудительности.

Рей служил секретарем у некой важной персоны, когда встретил у себя в конторе девушку, воплощавшую в себе, как ему показалось, почти все добродетели и совершенства, которые он полагал необходимыми. Единственная дочь скромно обеспеченных родителей из ближнего пригорода О., она, конечно же, была очень умелой и добросовестной стенографисткой. Если вам доводилось бывать в том солидном предместье, откуда она родом, то поймете. Девушка была по-настоящему хороша собой и, казалось, нередко проявляла практичность и здравомыслие, однако во многом оставалась во власти указаний, наставлений и убеждений, внушенных ей дома, в семейном кругу и в церкви. Три этих мира с их непреложными правилами представлялись ей столь незыблемыми и значительными, столь велико было ее почтение перед ними, что самый строгий ревнитель благопристойности и добродетели не пожелал бы лучшего. Как вскоре поведал мне Рей, поскольку всякий раз при встрече мы рассказывали друг другу обо всех своих делах, она была ярой противницей театров, танцев, ресторанов и всевозможных развлечений в будние дни, как и всего, что у нее дома или в церкви могли бы расценить как осквернение воскресного дня. Я припомнил, что он описывал эту девушку как пока еще косную, но выражал надежду со временем научить ее мыслить шире. Еще он не без удовольствия сообщил мне тоном человека светского, искушенного в делах житейских, что его подругу совершенно невозможно соблазнить даже невинным катанием на лодке в воскресенье по тихой речушке возле ее дома, потому что это было бы дурно; напротив, он вынужден идти вместе с ней и ее родителями в церковь. Рей церковь не посещал, не относил себя ни к одной из конфессий и отчасти интересовался идеями социализма, однако эти подробности он от нее скрыл. О театре как о развлечении он даже заикнуться не смел, а танцевать его подруга не умела и не желала, его же склонность к этому занятию считала не только низменной, но непристойной и греховной. И все же Рей, как признался мне, был немало увлечен этой особой и всеми силами старался изменить ее взгляды и побороть невежество. Эта девушка слишком умна и утонченна, чтобы держаться подобных представлений. Она откажется от них.

Очень не скоро (к тому времени Рей продолжал ухаживать за ней добрых два или три года) ему удалось добиться того, что его подруга соглашалась иногда ужинать с ним в центре города в будние дни и даже посещать вечерние музыкальные концерты и духовные песнопения по воскресеньям, но все это, разумеется, совершалось втайне от ее родителей и соседей. Однако величайшим своим триумфом он считал, что сумел заинтересовать ее книгами, в особенности по истории и философии, которые сам полагал вольнодумными и которые, несомненно, должны были заронить в ее душу семена сомнений. Вдобавок, поскольку обожал театр и всегда видел в нем первейший источник невинных удовольствий, в конечном счете Рей уговорил свою подругу посетить один спектакль, а затем еще один и еще. Иными словами, он пытался, насколько мог, привить ей свободомыслие, и, казалось, достигнутый результат приводил его в восторг.

С заключением брака наступила новая жизнь для них обоих, в особенности для миссис Рей. Супруги переехали в небольшую квартирку в Нью-Йорке, городе, на который прежде избранница Рея смотрела с немалым подозрением, и начали завязывать разнообразные знакомства. Вскоре молодая жена вступила в открывшийся по соседству книжный клуб и встретила там женщин определенного склада, которых Рей не жаловал: суетливых, напористых, бесцеремонных и любопытных, в том числе неких миссис Дрейк и миссис Маншоу. Позже он признался мне, что с самого начала понял: от них добра не жди, но Бесси они нравились и та повсюду следовала за ними и подражала им во всем.

Примерно в это время у меня впервые мелькнуло подозрение, что прежнее семейное счастье моего приятеля чем-то омрачено. Теперь мы виделись с Реем нечасто, но, когда мне случалось бывать в их маленькой квартирке, я невольно замечал, что миссис Рей оказалась, пожалуй, слишком способной ученицей и всерьез увлеклась той областью знаний, которой пытался заинтересовать ее муж. Было ясно: она отбросила все свои былые представления как о греховности сцены, так и о круге чтения, да и о жизни в целом. Очевидно, Рей выступил в роли прекрасного принца, что вошел в заколдованный сад и разбудил спящую принцессу, открыв для нее мир вещей, о которых та прежде и не мечтала. Она уже позволяла себе критиковать некоторых популярных писателей и охотно рассуждала о занимательно изложенной истории Франции, которую читала, и о тех или иных философских и поэтических сочинениях, ставших предметом обсуждения в ее новом клубе. По всему тону и характеру разговора, завязавшегося между нами тремя, я заключил, что Рей начинает понимать: бесхитростная юная девушка, которая не так давно стала его женой, возможно, превзошла его в той сфере, где он надеялся быть ее неизменным наставником. Я не раз замечал, как она подвергает сомнению его слова, а то и возражает ему, и, думаю, Рей был немало поражен, если не взбешен, обнаружив, что ей известно больше его о некоем сюжетном замысле или об условности неких исторических дат. И свои новые воззрения она защищала с тем же пылом и твердостью, с какими когда-то отстаивала прежние свои убеждения. Нельзя сказать, чтобы миссис Рей держалась высокомерно или вызывающе, напротив: обращалась к мужу и советовалась с ним по множеству вопросов в самой любезной и дружеской манере, которая ясно свидетельствовала, что она пока еще не помышляет о том, чтобы прямо заявить о своем превосходстве, да и не чувствует его. «Это не так, дорогой. Его имя – Бентли. Он автор пьесы, которая прошла здесь в прошлом году, «Семь колец Манфреда». Ты не помнишь?» И Рей, помимо воли, вынужден был признать, что она права.

Однако после того случая всякий раз, когда мы встречались вдвоем, он говорил мне о своих растущих сомнениях и растерянности. Бесси уже не была той девушкой, которую он когда-то встретил, и походила на нее столь же мало, как Рей на себя десятилетнего. В ней происходила перемена, великая перемена. Постепенно, мало-помалу она становилась все более воинственной, вздорной и самовлюбленной, все чаще возражала и принималась спорить. Она много читала, чересчур много для той жизни, которую ей приходилось вести. С недавних пор между супругами то и дело возникали долгие и бессмысленные препирательства, которые ни к чему не приводили, как бы ни разрешались, однако если исход не устраивал Бесси, она испытывала досаду или раздражение. Она совершенно забросила домашние дела и все время проводила со своими новыми подругами. Ей не нравились спектакли, которые нравились Рею. Он предпочитал веселые развлекательные постановки, тогда как она выбирала серьезные пьесы, построенные на сложной моральной или психологической коллизии. Теперь она читала только серьезную литературу и ходила на лекции, меж тем как на Рея, как он признался мне, серьезные книги чаще всего наводили скуку. Какой в них прок? Они лишь будоражат мысли и чувства, которые лучше не тревожить. Вдобавок Бесси любила музыку – или делала вид, будто любит, – посещала оперу, концерты и тому подобное, а он не слишком-то интересовался музыкой. Опера казалась ему скучной, и Рей мог бы признаться в этом, но если бы отказался сопровождать жену, та пошла бы с одной из тех мерзких женщин, которые уже вызывали у него отвращение, а то и с обеими. У их мужей водились кое-какие деньги, что давало им известную свободу, позволяло бывать, где им хотелось, и потакать своим вкусам к искусству. У них не было домашних обязанностей, о которых стоило бы упоминать, они вольны были приходить и уходить, когда им вдумается, и Рей теперь утверждал, что это они подстрекали Бесси, всюду водили ее за собой, забивали ей голову всевозможными идеями, формировали ее интересы и увлечения. Что ему было делать? При таком положении дел ничего доброго ждать не приходилось. Супруги часто ссорились, в последнее время Бесси не раз угрожала бросить мужа и найти себе работу в Нью-Йорке, а Рей хорошо знал, что она способна исполнить угрозу. Он теперь прилично зарабатывал, и они могли бы жить счастливо вместе, если бы только удалось избавиться от новых знакомых жены.

Спустя всего месяц или два после нашего разговора Рей зашел увидеться со мной. Он показался мне необычайно рассеянным. После нескольких бесплодных попыток завязать разговор на другую тему он как бы вскользь обронил, что молодая жена ушла от него. Бесси сняла где-то комнату и снова устроилась работать стенографисткой, и хотя он время от времени встречал ее в подземке, она не желала иметь с ним ничего общего: решила окончательно порвать с ним. Ну мыслимое ли это дело? Жена обвиняла его в том, что он недалекий, невежественный и твердолобый и приписывала ему еще тысячу грехов! Нет, вы только подумайте! А три или четыре года назад она сочла его глубоко порочным, оттого что ему захотелось прокатиться на лодке в воскресенье или съездить вечером в город поужинать в ресторане. Как такое возможно? Однако он по-прежнему любил ее, несмотря на все, что произошло между ними. Он ничего не мог с собой поделать. Не мог перестать думать о ней, о том, какой милой, невинной и робкой была его Бесси, когда они только познакомились, как любила своих родителей, как уважала их мнение. И поглядите на нее теперь.

– Господи, как жаль! – воскликнул он вдруг посреди своего рассказа о добрых старых временах, когда Бесси была иной. – Лучше бы я так не старался ее изменить. Она была тогда достаточно хороша; жаль, я этого не понимал. В то время она ничего не знала обо всех этих новомодных штучках, а мне непременно хотелось пробудить в ней интерес к ним. И посмотрите, что из этого вышло. Она бросила меня, заявив, будто я дремучий и неуступчивый, будто я мешаю ее интеллектуальному развитию. И все потому, что я не разделяю ее теперешних увлечений и интересов.

Я покачал головой. Много ли пользы от советов в подобном положении, тем более от человека, убежденного в том, что разгадывать тайны человеческих характеров – удел самой природы, что сталкивает и разводит нас воля случая, влечение или резкое неприятие, подобное тому, что разделило этих двух людей, которые столь мало подходили друг другу? Однако Рей ждал от меня совета, и я осмелился предложить ему глупость, позаимствованную у одного знакомого. Рей уверял, что, если б только мог вернуть жену, постарался бы сгладить все их разногласия, избежать стычек и раздоров, которые заставили ее уйти. Не стал бы препятствовать Бесси вести интеллектуальную жизнь, коли ей того хочется, лишь бы только вернулась. Видя, что он готов на уступки и жаждет примирения, я предложил ему средство, к которому прибегнул другой мужчина в отчасти сходных обстоятельствах. Человек этот смог вернуть жену, предложив ей условия, которые та пожелала принять, а затем, дабы привязать ее к себе, сумел уговорить ее завести ребенка. Весьма вероятно, этот испытанный способ помог бы Рею завоевать расположение Бесси и вдобавок со временем поручить ее нежным заботам крошечное подобие его самого. Семейные пары с детьми редко расходятся – во всяком случае, так я ему сказал.

Мысль эта пришлась ему по душе, потому что как нельзя более соответствовала его практической натуре конторского служащего. Рей ушел от меня, исполненный самых радостных надежд, и несколько месяцев мы с ним не виделись, затем он явился, чтобы сообщить, что у него снова все в порядке. Жена его вернулась, и, дабы закрепить новое соглашение между ними, он снял квартиру попросторнее в более привлекательной части города. Бесси продолжала посещать собрания своего клуба, а он ни в чем ее не стеснял. Спустя год у них родился ребенок и начались простые домашние хлопоты, кажущиеся неудобства и тяготы, неотделимые от воспитания юного существа и заботы о нем.

Но даже в это время, в чем я убедился впоследствии, не все шло так гладко, как мне хотелось думать. Как-то раз в разговоре со мной в отсутствие Рея Бесси заметила, что, хотя быть матерью и восхитительно, она видит в себе нечто большее, нежели дойную корову, обреченную возиться с теленком, пока тот не окрепнет настолько, что сможет сам о себе позаботиться. В другой раз она обронила, что матери, по сути, рабыни, и что хоть она обожает свою маленькую дочурку, но не может не видеть, какой обузой, ярмом становится ребенок для женщины, чьи честолюбивые устремления не ограничиваются пределами материнства. Но Рей, канцелярская душа, пребывал в полнейшем восторге. Невдалеке от их дома был небольшой парк, и там его можно было видеть всякий раз, когда ему позволяла служба: он катал свою малышку в красивой детской коляске. Рей сидел или прохаживался среди других гуляющих с детьми примерно того же возраста, что и его дочь, и имел возможность сравнивать младенцев. Ему нравилось размышлять об очаровании и невинности детства; в собственном ребенке он с умилением находил множество забавных черточек, которых не замечал в других детях. Он уже начинал строить планы будущей жизни маленькой Джанет. Детям тяжело расти в душной городской квартире. Через год или два, если удастся уговорить Бесси, им следовало бы переехать в пригород, где Джанет могла бы дышать свежим деревенским воздухом.

Теперь они были неплохо обеспечены и могли нанять няню, поэтому миссис Рей вернула себе свободу и возобновила свои интеллектуальные занятия. Из всего этого можно заключить, что, хоть Бесси и уважала Рея как человека заботливого, основательного, порядочного и верного долгу, любить его или восхищаться им главным образом из-за разделявшей их интеллектуальной пропасти была не в силах. Пусть Рей и пытался не замечать этих различий, но между теми, кто не привык много думать и мечтать, и теми, чей ум вечно занят, в ком живет стремление к чему-то великому, всегда лежит бездна. Впрочем, на мой взгляд, было бы неверно утверждать, что сложность заключалась исключительно в интеллектуальном превосходстве Бесси, просто она была иной. Вернее сказать, скорость их движения не совпадала, какое-то время они плыли бок о бок по течению жизни, но он отставал, а она выбивалась вперед. И не важно, что его поступки были больше подчинены приличиям, условностям и вкусам большинства. Бесси была вполне довольна своим образом жизни, ее побуждения и желания скорее пугали Рея, нежели отталкивали, однако избранный им путь компромисса совершенно его устраивал. Наблюдая за этой парой, всякий сказал бы, что Рей необычайно гордится своей женой и их браком, что живет в убеждении, будто завоевал бесценный трофей, пусть даже для этого пришлось принять определенные условия; с другой стороны, легко было заметить, сколь ничтожное место занимал муж в мыслях и настроениях Бесси. В обществе она беспрестанно заводила разговоры о вещах, которые, как ей хорошо было известно, нисколько не интересовали Рея и вызывали его неодобрение.

В конце концов она всецело отдалась своим былым увлечениям, которые так тревожили Рея прежде, и теперь он жаловался, что малышка Джанет совершенно заброшена. Бесси не любит дочь так, как следует любить матери, сетовал он, иначе не вела бы себя подобным образом. Но что хуже всего, она с жадностью читала Фрейда, Крафт-Эбинга[7]7
  Крафт-Эбинг Рихард фон (1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, невролог, исследователь человеческой сексуальности.


[Закрыть], а также подобных им мыслителей и видных ученых, чьи воззрения и труды Рей считал отвратительными и постыдными, хотя едва ли сознавал подлинное их значение.

Однажды он пришел ко мне и спросил:

– Вы знаете писателя по имени Пьер Лоти?[8]8
  Пьер Лоти (Луи Мари-Жюльен) (1850–1923) – французский офицер флота, писатель и коллекционер.


[Закрыть]

– Да, – отвечал я. – Мне встречались его книги. А в чем дело?

– Что вы о нем думаете?

– Как о писателе? Ну, я отношусь к нему с большим уважением. А почему вы спрашиваете?

– О, я понимаю: возможно, в интеллектуальном отношении это замечательный писатель. Но что вы думаете о его взглядах на жизнь, о его книгах: подходящее ли это чтение для матери маленькой девочки?

– Рей, – произнес я, – не могу вступать в споры о чьем-то творчестве, опираясь исключительно на соображения морали. Возможно, для одних матерей он хорош, а для других – истинное зло. Те, кого может оскорбить подлинная картина мира, неизбежно будут больно задеты, или же их следует оградить от ее отравляющего влияния; тем же, кто способен извлечь из нее урок, она пойдет на пользу. Я не могу рассуждать иначе ни о книгах, ни о жизни. Для меня достойные внимания книги – те, что в той или иной форме правдиво изображают жизнь, и ничего более. И было бы несправедливо лишать жаждущий познания ум пищи, которая могла бы послужить ему на пользу. Впрочем, я говорю только за себя.

Вскоре после этого я узнал, что между Реем и его женой произошла новая ссора, Бесси снова от него ушла, и на этот раз, как оказалось, навсегда. Вдобавок она забрала с собой ребенка, что было, вероятно, противозаконно или по меньшей мере бесчестно. Я не знал, что привело их к окончательному разрыву, но, по всей видимости, причиной тому было расхождение во взглядах, которое со временем только увеличивалось. Они не могли сойтись в том более полном понимании жизни, которое когда-то Рей столь ревностно ей внушал, его понимании. Бесси давно отошла от прежних своих представлений, ее образ мыслей вызывал недовольство Рея, и, разумеется, согласия между ними не могло быть.

Какое-то время я не получал от него вестей, но однажды заехал к нему и убедился, что он живет все в той же большой квартире, которую когда-то снял. Обстановка его жилища больше подошла бы семье из четырех человек, нежели одинокому мужчине, и все же после семи или восьми месяцев отсутствия жены он оставался в одиночестве там, где всякая мелочь, должно быть, напоминала ему о ней и о Джанет. Что до самого Рея, помимо суровой важности и сдержанности, за которой угадывалась уязвленная, негодующая душа, он напускал на себя безразличие и притворялся, будто вполне доволен нынешним своим положением, однако это никак не вязалось с его прежней любовью к жене. Да, Бесси ушла, но совершила ошибку и в конце концов поймет это. Жизнь не такова, какой она представляется ей. Бесси ушла к другому мужчине: Рей в этом не сомневался, хотя и не знал, кто этот человек. Во всем виновата одна из тех двух женщин, с которыми она связалась, эта миссис Дрейк. Они всегда увлекались вещами, которые его не интересовали, да и не могли заинтересовать. Чуть позже он прибавил, что навещал ее родителей. Я не представлял, зачем это понадобилось Рею: разве только было одиноко, он все еще любил Бесси и надеялся, что ее родители, возможно, помогут разрешить сложную проблему, стоявшую перед ним.

Прошло полтора года, прежде чем мы встретились снова, и все это время, насколько мне было известно, он продолжал жить в той же квартире, которую когда-то занимала его семья. К тому времени он стал главой отделения в своем учреждении и исправно ходил на службу, неизменно возвращаясь вечером домой, чтобы утром снова отправиться в контору. Больше года он жил один, предаваясь тягостным раздумьям, и вот однажды дождливым ноябрьским вечером зашел меня навестить. Выглядел он неплохо, как человек аккуратный, привыкший заботиться о своей одежде, однако заметно похудел, казался напряженным и беспокойным. Усевшись у камина, Рей сообщил, что дела у него идут прекрасно и он подумывает взять долгий отпуск, навестить кое-каких друзей на западе страны. (Он как-то говорил мне, что слышал, будто Бесси перебралась в Калифорнию.) Да, он еще живет на старом месте. Это может показаться странным, но он не видит смысла куда-то переезжать. Тогда пришлось бы подыскивать новое жилье, перевозить мебель, а с ней столько мороки, вдобавок он не любит гостиницы.