Читать книгу "Условности"

Все эти воспоминания нахлынули на него, пока он с трудом поднимался по лестнице, приближаясь к знакомой двери. Господи!

А вот и та самая дверь, ничуть не изменившаяся за прошедшие годы и все так же выкрашенная в желтый цвет. Ей явно пытались придать сходство с панелью из натурального дуба, однако, как он заметил много лет назад, все эти попытки не увенчались успехом. Даже замок остался прежним! Трудно поверить, но его действительно не удосужились поменять. Рядом находилось еще одно отверстие, замазанное шпаклевкой и закрашенное сверху краской. В свое время они с Мари предположили, что оно осталось от другого замка или дверной ручки. Оно до сих пор так и забито бумагой! Мари опасалась, что им могут воспользоваться грабители, чтобы пробраться к ним в квартиру, но он тогда лишь рассмеялся, подумав о том, что у них совершенно нечего красть. Бедняжка Мари!

Но теперь, теперь… двадцать четыре года спустя он здесь совсем один. Мари, Питера и Фрэнка давно нет на свете, а он стал хозяином такого большого количества людей, у него в руках сосредоточена такая власть и такое имущество. Так что же такое жизнь? Что она такое?

Призраки… Призраки!..

Существуют ли они?

Возвращаются ли они иногда, чтобы жить здесь и мечтать о таких старых печальных местах, как это? Может ли здесь обитать призрак Мари? Стал бы он сюда возвращаться? Возвращался ли?

О Мари… Мари! Бедная, маленькая, слабая, побитая бурями и жизнью душа. А ведь он и впрямь был бурей.

Что ж, вот он внутри. Здесь все так же, как и при их с Мари жизни, когда они были так бедны. Да, именно так. Разве что на полу чуть больше отметин от гвоздей, где въезжавшие в эту квартиру семьи меняли линолеум: стелили свой вместо старого, например их, линолеума. Зато в гостиной – ну надо же! – обои все такие же кричаще яркие, как и прежде. Ну что за обои – алые с розоватыми цветами в огромных вазах, расположенных ровными рядами! Но арендная плата была такой низкой, что им с Мари даже в голову не пришло бы просить заменить обои. Хотя домовладелец все равно не стал бы их менять.

А вот здесь, на западной стене, меж двух окон, выходящих на дом Эбиджи Харгота, реку и медленно подбиравшийся к их району город внизу, так и висит незатейливая маленькая картинка – отпечаток с гравюры с изображением морского пейзажа, которым он так восхищался в те давние времена. По случаю купил эту старенькую картинку всего за доллар. В таком доме на берегу залива, как на ней, ему очень хотелось бы поселиться или просто казалось, что хотелось. Ах, эти окна! Более всего им с Мари нравилось то, что севернее, поскольку из него открывался широкий обзор и на запад, и на север. Как часто он стоял перед ним, любуясь то нежным, то унылым, то алеющим закатом над рекой, или в рано сгущавшихся зимних сумерках смотрел на мерцавшие на воде огни или видневшиеся в отдалении дома большого города. Жизнь и впрямь казалась ему тогда беспросветной. Иногда здесь, перед окном, его охватывала невероятная грусть. Он представлялся себе этаким погруженным в раздумья Гамлетом-изобретателем, когда стоял и смотрел на милую речушку, мерцание звезд на отливавшем сталью черном небе, а осенью, когда было еще светло, на холодный красноватый островок облака, плывшего в небе над рекой, гадая, что с ним станется и что уготовила ему судьба! Как же обманчивы подобные воспоминания! Как же бесплодны!

Но здесь все тянулось, и тянулось бесконечно! Его голову переполняли изобретения, изобретения, изобретения и способы их применения в таких областях, которые могли бы принести ему деньги, положение и славу (и впоследствии принесли): например, загадка ионов и электронов, их движения, притяжения и полярности, длины волн и пределов прочности при растяжении, сцепление поверхностей железа, дерева и других материалов. Но, несмотря на столь плодотворную работу мысли, он совершил огромную ошибку, поставив себя в положение человека, которого непременно постигнет неудача, и посему не мог ничего предпринять: лишь мечтал и выполнял обычную повседневную работу – занимался проводкой и изоляцией, составлял электросхемы и тому подобное. Чуть позже, но когда он все еще жил здесь, поскольку после женитьбы постоянно читал, читал, читал, работал и думал, жизнь превратилась в беспорядочную массу противоречивых, но вместе с тем организованных и направленных сил, приводившую его в замешательство, не поддававшуюся ни одному подвластному человеческому разуму объяснению и еще не использовавшуюся в полной мере ни одним, даже самым великим изобретателем, будь то Эдисон, Кельвин или Белл. Все это, как он уже знал тогда и надеялся каким-то образом использовать, было живым, полным силы и даже подверженным так называемой смерти и разложению. Жизнь представляла собой силу, этакую кажущуюся (временами) разумной субстанцию, и, очевидно, нигде не существовало ничего, кроме силы – удивительной, совершенной, нерушимой. (Он размышлял обо всем этом здесь, в этой крошечной комнатке и на крыше дома, где проводил некоторые из своих экспериментов, наблюдая за голубями старика Харгота, резвившимися в небе, шум крыльев которых раздавался порой так близко, что напоминал шелест морского прибоя или шепот мечтаний.)

А те почти неразличимые границы между здоровьем и угасанием, силой и слабостью, равно как и сомнительное постоянство или неизменность вещей, – как много он об этом размышлял в те времена! И, как и все остальные, эти мысли развеялись, словно какая-то нелепая иллюзия, направленная, возможно, на то, чтобы одурачить человека и заставить поверить, будто этот его мир, его физическое и душевное состояние реальны и прочны и являются чем-то гораздо более выдающимся, нежели что-либо во Вселенной, хотя на самом деле это совсем не так, и он не такой – всего лишь тень, иллюзия, ничто… На этой маленькой крыше, сидя в одиночестве по ночам или при свете дня в приятную или пасмурную погоду, по субботам и воскресеньям, если было тепло, и просто потому, что у них не было денег и им попросту было некуда пойти, и, глядя на звезды, огни города, или солнце, отражавшееся в водной речной глади, он размышлял обо всем этом. Здесь пришли к нему все эти мысли – о мимолетности всего сущего, о его ускользающем, переменчивом непостоянстве. Все было живым, и все было ничем, если принимать во внимание кажущуюся реальность вещей. И тем не менее все было всем, по-прежнему поддававшимся разрушению, изменениям и совершенствованию, это все можно было познать каким-то неведомым доселе способом – на это было способно даже такое ничтожное существо, как он сам, изобретатель, – и использовать в качестве укрощенной человеком силы, вот только знать бы, как это сделать. Именно поэтому он и стал великим изобретателем – потому что мыслил подобным образом. Он обуздал силу и использовал ее. Даже он. Он осознал существование как явных, так и скрытых сил, необъятных, бездонных источников мудрости и энергии, хотя подчинил себе лишь ничтожно малую их часть. Но не здесь! Нет-нет. Это случилось позже!

Печальнее всего, как он теперь думал, было то, что бедняжка Мари совершенно не смогла бы вникнуть в суть всех этих его размышлений, даже если бы он вновь и вновь пускался в объяснения, но он даже не пытался ничего объяснить. Жизнь представлялась Мари тайной – трудной для понимания, темной и странной, как, собственно, и ему самому. Только вот он неустанно пытался ее разгадать, а ей это было совсем не нужно. Ей было достаточно просто быть рядом с ним, любить его бесхитростно и безмолвно и не пытаться понять. Он уже тогда осознавал это и мысленно ее осуждал, полагая, что настоящей помощи от нее нет и уже никогда не будет, ведь она всего лишь мать, сама остававшаяся при этом ребенком, домохозяйка, повариха – словом, общественная единица, удел которой все равно остаться за бортом, даже если он когда-нибудь все же добьется успеха. И это было очень печально, хотя и совершенно очевидно.

Но для нее, судя по всему, он был не просто мужчиной, а скорее божеством, мечтой, идеалом красоты, самым чудесным человеком на земле, предающимся странным мечтам и погруженным в странные размышления, которые могли завести его бог знает куда. Но насколько высоко ему удастся взлететь, она и предположить не могла, впрочем, как и он сам тогда. И вот это слепое обожание, это отсутствие непонимания привело к тому, что она ему наскучила, временами просто непереносимо. И теперь, спустя год, два или три, когда ощущение новизны от ее физической красоты и очарования поблекло, появились дети, а их жизнь превратилась в череду забот и тревог, порожденных его неудачами, он, глядя на нее, только и мог думать о том, что она всего лишь честная, преданная, терпеливая, обожающая его маленькая труженица, и останется такой навсегда. Подумать только! Так уж устроена жизнь, так она вознаграждает за любовь! Нет, он не начал испытывать к ней неприязнь – это совсем не так; просто, как сказал известный философ, посредством жены и детей он стал заложником судьбы, а она была не совсем той женщиной, что помогла бы ему двигаться вперед так быстро, как он хотел, и он начал от нее уставать. Собственно говоря, именно это, а вовсе не ее слова или поступки, легли в основу его претензий к ней.

Да-да, все дело было в этом. Именно это заставляло его испытывать ежедневные муки, как если бы он сознательно приковал к собственной ноге цепь с тяжеленным ядром на конце и больше не мог передвигаться быстро, легко и свободно. Вместо того чтобы работать над своими изобретениями, он был вынужден постоянно думать о том, как прокормить ее и детей, где раздобыть лишних десять долларов на новое платье для Мари или ботинки для малышей. Или как добиться повышения жалованья. Проблемы подобного рода терзали его постоянно, пока он жил здесь. В то время он был здоров, полон энергии и невероятно честолюбив, и именно поэтому так яростно противился своему положению и рвался на свободу. Теперь-то он понимал, что был слишком силен и нетерпелив, чтобы влачить столь жалкое существование. Эта постоянная неудовлетворенность жизнью сделала его жестоким, резким, отстраненным и безразличным в последние годы его жизни здесь. И по отношению к ней тоже. А она ничего не могла с этим поделать, бедняжка, не представляла, чем помочь, и вообще никогда не просила его на ней жениться! Именно так звенела у него в ушах жизнь. Она звала его и звала. По сути, в собственных глазах он потерпел неудачу как в качестве мужа, так и в качестве работника, и это его убивало. Мысли о том, что он совершил огромную ошибку, женившись и обзаведясь детьми, постоянно угнетали его сознание, равно как и растущая уверенность в том, что он мог бы вершить великие дела, если бы только смог уехать, поступить в крупный технический университет, в одиночку пробить себе дорогу и занять более высокое положение в другом месте, сменить обстановку. Уже тогда он прекрасно понимал, что со всеми своими идеями он давно готов к свершениям, а с новыми знаниями и опытом и вовсе сможет творить настоящие чудеса! Как часто он размышлял обо всем этом, сидя в своей крошечной комнатке, работая или мечтая на крыше, под открытым небом!

Но нет. Пока он жил здесь, слишком долго ничего не менялось и не происходило. Дни, недели, месяцы и даже годы проходили без каких-либо видимых перемен. Похоже, природа испытывала какое-то извращенное удовольствие, мучая его, насмехаясь над его мечтами и надеждами. Для Америки наступили тяжелые, губительные времена – целых полтора года настоящей паники, – когда каждый отчаянно цеплялся за свое жалкое место, да и сам он боялся лишиться своего ничтожного дохода и даже не допускал мысли, чтобы попросить о повышении жалованья. В то же время сожаления о несбывшихся мечтах, мысли об ускользающей молодости и связавшем его по рукам и ногам непосильном бремени, коим представлялась ему семья, мучили его все сильнее. Мари же, казалось, все вполне устраивало – во всяком случае, пока он был рядом. Конечно, она страдала и переживала, но больше за него, чем за себя, поскольку ее несказанно пугала его непреходящая тревожность и неудовлетворенность. Что, если он ее бросит? Что, если он с ней несчастен? Ее глаза так часто задавали вопросы, коих она не решалась произнести вслух.

Как-то раз им удалось скопить целых семьдесят долларов, чтобы он мог работать над своими изобретениями, но потом малыш Питер упал с бортика ванны, на который зачем-то решил забраться, и сломал руку. Кость срослась, но от семидесяти долларов не осталось и следа – их пришлось потратить на оплату лечения. Потом слегла мать Мари, и Мари пришлось вернуться в отчий дом, чтобы поддержать отца и брата. А еще у них некоторое время жил ее брат Джордж, поскольку оказался на мели и ему некуда было податься. Да и ему самому как-то раз пришло в голову попытать счастья на новой должности, и посему он уволился из «Интернэшнл электрик», чтобы устроиться в компанию «Уинстон Кастро дженерейтор». Однако, когда он получил расчет на прежнем месте, начальника, обещавшего взять его на работу, уволили (как он выразился, «вышвырнули»), а сменившему его начальнику он оказался не нужен, так что три долгих месяца он просидел без работы и уже готов был, подобно Иову, проклясть Бога и умереть.

А потом – прямо здесь, в этой самой квартире – он, как ему теперь вспомнилось, вдруг взбунтовался и сказал себе, что больше не может этого выносить, что губит собственную жизнь и, даже если это причинит страдания Мари – или даже ее погубит, – должен уехать и сделать хоть что-то, чтобы улучшить свое положение. Тогда он совершенно определенно, раз и навсегда пожалел, что женился и что они совершили огромную глупость, обзаведясь детьми. А еще он отчаянно желал, чтобы Мари не была так от него зависима, и он был волен идти куда вздумается, и делать все, что, как ему казалось, он мог и должен был делать. Неважно где, лишь бы только быть свободным. Да, он желал этого яростно и непокорно, словно прося какие-то высшие силы услышать его мольбы, а потом…

Из всех зим, что были в его жизни, последовавшая за этим оказалась самой мрачной и безрадостной. Его последняя зима с Мари. Казалось, и ему, и Мари, и детям она не принесла ничего, кроме несчастий. Очевидно, живя бок о бок с Мари, он был способен зарабатывать не больше двадцати пяти долларов. Дети росли, а с ними и траты. Мари требовалось многое, и она экономила буквально на всем. Как-то раз она сшила себе пояс для чулок и другие необходимые вещи из его старого нижнего белья. Настолько все было плохо! А однажды, когда он остановился на Чаддс-Бридж, чтобы подумать и помечтать, новая шляпа – разумеется, самая лучшая, ибо старую он заносил до такой степени, что от нее почти ничего не осталось, – слетела с головы и упала в воду. Порыв ветра оказался слишком силен, а его руки были заняты свертками, которые он вынужден был нести домой, и шляпу быстро унесло течением. В те дни он был настолько издерган то одним, то другим, что поначалу даже не разозлился, хотя в последнее время это вошло у него в привычку. Вместо этого он просто стиснул зубы и устало побрел дальше, подгоняемый обжигающим ветром, рискуя простудиться и умереть, хотя в тот момент сказал себе, что теперь ему уже абсолютно все равно. И действительно: какая разница ему самому или кому-то другому, умрет он или нет? Неужели кого-нибудь – будь то Бог или кто-то еще – действительно волнует, что с ним станется? Предположим, он все же умрет. И что? Разве может быть еще хуже? К черту жизнь и самого ее Создателя, эти жестокие порывы ветра, холод, мучительное чувство голода, зависть, страхи и жестокость, созданные для того, чтобы сводить с ума и делать несчастными этих пресмыкающихся, жалких тварей – людей! Нет, действительно, что дал ему Господь или какая-то другая высшая сила? Что сделал Господь для него или его жизни, для его жены и детей?

Вот теперь он действительно пришел в ярость: дерзко, открыто, словно бросая вызов.

И тогда жизнь – или Бог, или что бы то ни было – словно наконец нанесла ему удар. Словно какой-то джинн в человеческом обличье или какая-то нечеловеческая сила вдруг произнесла: «Что ж, раз уж ты так недоволен и несчастен, так недостоин всего (возможно), что я тебе дал, твоя воля будет исполнена, а мечты осуществятся. Ты молил о свободе. Посему все, что ты видишь здесь и сейчас, исчезнет. В своих мыслях ты согрешил против любви и верности. Ты обретешь свободу! Вот, смотри! Ты будешь свободен! Твои мечты сбудутся!»

А потом сразу же, словно в ответ на это заклинание джинна, будто бы взмахнувшего рукой, разразилась последняя буря, которая смела все на своем пути. Судьба нанесла удар. Ему показалось, будто черные ангелы спустились на его порог, приникли к окнам, вооруженные мечами разрушения и смерти. Гарпии и фурии заполонили дорогу к дому, уселись на крыше. Однажды вечером, за месяц до того, как умерли Фрэнк и Питер, и за три дня до того, как они заболели в последний раз и на этот раз смертельно, он шел по этому же самому мосту, по своему обыкновению размышляя о жизни и будущем, несмотря на ветер, холод и облако угольной пыли, поднявшейся от проходившей под мостом баржи, его внимание привлекли два огонька, которые, словно танцуя, спустились с холма, где стоял его дом, и направились к реке. Они взмыли прямо перед ним, чтобы пролететь над мостом, и исчезли на другой его стороне. Таинственные огоньки оказались так близко, что едва не коснулись его лица, хотя он не был уверен, что они ему не привиделись, ибо было в них что-то сверхъестественное и зловещее. Огоньки показались ему странными уже в тот момент, когда он заметил их в отдалении. Они легко и грациозно плыли в воздухе, а потом внезапно исчезли. Он заинтересовался ими в тот самый момент, когда увидел их внизу, возле малярной мастерской Тегетмиллера. Что они такое? И что могли означать? Они были такими голубовато-прозрачными, точно тусклые серые звездочки – такие же бледные и водянистые. Внезапно ему показалось, будто что-то или кто-то шепнул ему на ухо: «Смотри! Это души твоих детей. Они уходят и больше не вернутся! Видишь? Твои молитвы услышаны!»

В этот момент его охватил такой ужас и такое немое отчаяние, что он поспешил домой, уже готовый спросить Мари, не умерли ли мальчики или не случилось ли с ними что-нибудь. Обнаружив, что они не спят и привычно играют в своей комнате, он постарался отогнать от себя наваждение и больше о нем не вспоминать. Однако странные огоньки продолжали его преследовать, и он никак не мог перестать думать о них. Неужели его мальчики и в самом деле умрут? Один день и второй прошли без изменений, а на третий оба мальчика заболели, и он понял, что его страхи небеспочвенны.

Мари тотчас же впала в глубокую, почти необъяснимую депрессию, из которой ее невозможно было вывести, хоть она и пыталась скрыть от него свое состояние, ухаживая за детьми и тревожась за них. Им пришлось разместить детей в их крошечной спальне, а самим переместиться в «гостиную», где раньше спали дети, и устроиться на раскладушке. Вызвали доктора Ньютона – единственного врача в округе, молодого и пользовавшегося хорошей репутацией, и миссис Вертцель – немку, жившую по соседству. Старая и одинокая, она очень любила Мари и потому вызвалась помочь. Как они тогда справлялись, одному господу ведомо. Мари готовила еду – старалась как могла. Он же каждый день ходил на работу, словно в полусне, гадая, чем все это закончится.

А потом, однажды ночью, когда они с Мари лежали на раскладушке и делали вид, будто спят, он почувствовал, что она плачет. Заключив ее в объятия, он попытался взять назад все свои темные желания, но, очевидно, было уже слишком поздно. Что-то подсказывало ему, что уже ничего нельзя изменить. Словно где-то, в каком-то темном дворце – в высшем небесном суде, зале света и тьмы, – его мольбу приняли, зарегистрировали и дали ответ – вынесли решение, и отменить его было нельзя. Нет. В этой убогой комнатенке, где они лежали и она плакала, судьба подвела итог, направив к нему своего темного посланника, закованного в черную чешуйчатую броню, подобно древнему рыцарю, с огромным щитом, крыльями и сверкающим мечом, который не собирался уходить до тех пор, пока предначертание не свершится у него на глазах. Возможно, он был в то время немного не в себе – во всяком случае, так ему казалось.

А потом – через несколько недель после того, как он видел огоньки над рекой, и через несколько дней после того, как Мари горько плакала у него на плече, – умер Питер, бедный, очень слабый малыш, а тремя днями позже и Фрэнк. Какие это были страшные часы! Ибо к тому времени его охватили такие странные чувства, такая печаль и ощущение нереальности происходящего, что он не мог ни есть, ни спать, ни плакать, ни работать, ни думать. Он, как и Мари, словно оцепенел от горя и отчаяния. Сейчас, да и тогда тоже, он твердил себе, что не любил детей так сильно, как следовало любить отцу, иначе ни за что не допустил бы тех мыслей, что преследовали его в те дни. И все же тогда, как и теперь, он страдал из-за того, что не дал им той любви, какую должен был дать, и уже не мог этого сделать, разве что в своих воспоминаниях. Он отчетливо помнил, как выглядели мальчики в те последние печальные дни, помнил их измученные маленькие личики и слабые ручонки. Мари была раздавлена, но при этом стала ему дороже, чем когда-либо прежде. Теперь, когда детей не стало, ему начало казаться, будто они пали жертвой его темных мыслей, будто его исполненные злобы и недовольства желания их убили. И тогда его настроение на некоторое время переменилось. Ему так захотелось повернуть время вспять и все изменить, жить с Мари, как и прежде, завести других детей, чтобы они заменили тех, кого она потеряла. Но нет. Очевидно, этому не суждено было сбыться. Никогда. Ибо после смерти малышей те узы, что удерживали их с Мари подле друг друга, заметно ослабли, вместо того чтобы стать крепче, и едва не порвались совсем. Ведь то благоговение, что Мари прежде испытывала перед ним, почти полностью растворилось в той живости, жизнелюбии и интересе ко всему, что излучали эти два болтливых кудрявых малыша. Они были для него обузой, порой ужасно раздражали и высасывали остатки сил, но при этом стали своего рода связующим звеном, привносившим в его отношения с женой чуть больше нежности, вселявшим надежду, помогавшим сохранить хрупкий баланс в семье. Пока они были живы, ему казалось, что, какой бы тяжелой и мрачной ни была его доля, он должен вытерпеть все ради них, ради их растущих интересов, однако с их уходом стало ясно, что изменить прежнюю жизнь очень даже возможно, только вот о том, как это сделать, он пока не смел даже думать или мечтать. Он вполне мог на время уехать и наконец приступить к учебе. Ведь в том, чтобы оставаться здесь, больше не было никакой необходимости, тем более что все вокруг слишком напоминало о пережитых ими страданиях. Возможно, где-то в другом месте, оставшись наедине с собой, он смог бы собраться с мыслями и придумать новый жизненный план. И если он уедет, то их отношения с Мари постепенно наладятся. А она могла бы на время вернуться к родителям в Филадельфию и ждать его возвращения, работая, как и прежде, пока он не будет готов забрать ее к себе. Многочисленные долги подождут до тех пор, пока он не встанет на ноги. А пока будет работать, живя очень скромно и довольствуясь малым, и все те деньги, что удастся скопить, станет отправлять Мари или откладывать на оплату долгов.

Так он себя убеждал.

Однако осуществить все это, конечно же, не удалось. Мари была так убита горем, что оставить ее было очень непросто. Собственно говоря, с того самого апрельского дня, когда он встретил ее, чиня проводку в галантерейном отделе крупного универмага Филадельфии, жизнь Мари оказалась неразрывно связана с его собственной, хотя он сам вовсе не собирался в ней растворяться. Нет. Он отчетливо видел, что без него Мари всегда была, есть и будет никем, в то время как он… он… Словом, уже давно стало ясно, что без нее ему будет гораздо лучше. Во всяком случае, в материальном плане. Но что Мари станет делать, если он будет отсутствовать слишком долго или вообще никогда не вернется? Что с ней станется? Задумывался ли он об этом тогда? О да. Он задумывался и о том, что, оказавшись вдали от этих мест, возможно, не захочет возобновлять отношения, обернувшиеся для него настоящей катастрофой. И Мари, казалось, тоже это почувствовала. И была очень печальна. Правда, тогда он еще не думал обо всем этом настолько открыто. Роившиеся в его голове мысли скорее напоминали ловко ускользавшие тени, таившиеся в отдаленных уголках его сознания и не осмеливавшиеся явить свой облик, хотя позже, когда он благополучно покинул эти места, смело заявили о себе. Только вот в то время, и потом, и даже сейчас он не мог отделаться от ощущения, что, какими бы недостатками ни обладала Мари изначально и сколько бы их ни прибавилось впоследствии, лишь он один был виноват в том, что эти его потаенные мысли возымели такую власть. Ведь если бы он не был настолько глуп, в их с Мари жизни никогда не произошли бы те страшные события. Но сможет ли она жить без него? И захочет ли? Такие вопросы он задавал себе в то время. И отвечал, что ему лучше уехать и попытаться обрести себя в другом мире, чтобы потом вернуться и помочь ей. Так он себя убеждал и мучился от собственных мыслей.

Однако время все решило за него. Он постоянно представлял себе Мари, вернувшуюся в Филадельфию, в бедный маленький дом на Ли-стрит, в котором жили ее родители. Это был даже не дом, а крошечная кирпичная лачуга, ничем не выделявшаяся из череды таких же красных дымных бараков, притулившихся на лишенных растительности участках, тянувшихся вдоль многочисленных заводов, образовывавших так называемый район Реффингтон, где работал ее отец. Но, несмотря на это, он все равно уехал. Он не раз спрашивал себя, что она будет там делать, о чем думать теперь, когда осталась совсем одна, без него, да к тому же потеряла детей, но все равно уехал.

Он так хорошо помнил день их расставания, когда она собиралась отправиться в Филадельфию, а он – предположительно в Бостон. Помнил слезы, подавленность и невероятную грусть, поселившуюся в душах обоих. Догадывалась ли она? Предчувствовала ли? Она была такой нежной, даже тогда, такой доверчивой и такой печальной. «Ты ведь очень скоро вернешься ко мне, дорогой, ведь правда? – очень грустно спросила Мари. – Мы ведь еще будем счастливы?»

Она едва сдерживала рыдания, и он пообещал. О да. За свою жизнь он раздавал так много обещаний – и тогда, и после. И это было одной из самых темных сторон его натуры – умение обещать.

Но сдержал ли он свое обещание?

Однако, сколько бы раз и ни повторял себе в последовавшие за отъездом месяцы и годы, что хочет этого, что должен выполнить обещание, ибо это будет честно, правильно и порядочно, он так и не вернулся. Нет. С течением дней, недель, месяцев, лет возникали новые обстоятельства, новые заботы, новые интересы. Какой-то очередной план, человек или желание вмешивались, увещевали, советовали, мешали осуществить задуманное. Но существовали ли такие советчики на самом деле? В первый год после отъезда он время от времени писал ей, посылал немного денег, хотя сам отчаянно нуждался. Позже был долгий период, когда он полагал, что у нее все хорошо, раз она живет с родителями и вышла на работу, и потому не писал вовсе. Тогда в его жизни уже появилась другая женщина, но пока лишь в качестве друга. А потом…

Он не писал Мари долгие месяцы и даже годы! Закончив обучение в колледже, куда поступил после того, как оставил ее, он уехал из Бостона и поселился в К., чтобы начать карьеру заместителя директора завода и приступить к разработке собственных идей, чтобы впоследствии продавать права на свои изобретения крупной компании, с которой сотрудничал. А затем мало-помалу он начал задумываться о том, чтобы окончательно обрести независимость и лучшую жизнь. Он обнаружил, что стал так силен, так интересен окружающим. Так почему бы не стать свободным раз и навсегда? Почему бы не обрести величие? Почему не пойти дальше и не воплотить в жизнь все то, о чем так давно мечтал? Тот мирок, из которого ему удалось вырваться, был слишком ограничен, слишком узок. О возвращении не могло быть и речи. Старая оболочка уже не смогла бы его вместить. Несмотря на всю свою нежность, Мари оказалась слишком незначительной. А значит… Он уже понял, что сможет сделать очень много, стать совсем другим человеком. Он увидел много новых людей, новый мир и женщин более высокого социального положения, но все равно время от времени продолжал получать короткие трогательные письма, адресованные ему не в этом новом мире (Мари ведь не знала его нового места жительства), а в том, прежнем, в которых она говорила, что преданно его любит и по-прежнему ждет его возвращения, что знает о переживаемых им тяжелых временах, что молится за него и что все еще будет хорошо, и они смогут быть вместе – ведь она работает, откладывает деньги и молится! Впрочем, у него было оправдание. В первые четыре года он не так уж много зарабатывал, хотя все равно мог бы сделать для нее хоть что-то – ведь мог? Например, вернуться, уговорить ее дать ему свободу, помочь ей устроить жизнь, возможно даже перевезти ее ближе к себе. Но вместо этого он боялся, трусил, искал новые оправдания, спорил с собой.

Да, живущий в его душе демон и непомерное тщеславие завладели им окончательно и бесповоротно. Он слишком отчетливо видел, кем может стать, и вскоре начал становиться. Все это, как он убеждал себя тогда и понимал сейчас, нужно было отодвинуть в сторону ради Мари, только вот он слишком сильно желал сделать головокружительную карьеру, обрести славу и прожить лучшую жизнь. Все это у него было сейчас и от всего этого следовало отказаться. И вот… Возможно, он стал более резким, холодным и жестоким, чем когда-либо, готовым пожертвовать кем и чем угодно – ну или почти готов, – сделать все, чтобы добиться того огромного успеха, к которому всегда так стремился. И все же он давно мог бы поступить по совести, но бездействовал и лишь совсем недавно принял наконец решение вновь посетить эти старые милые места.

Между тем он уже давно знал, как завершилась трагедия, коей, по сути, и была вся жизнь Мари. Случилось так, что в какой-то момент она вдруг перестала писать, и прошло много лет – а если точнее, целых десять, когда в нем наконец проснулось любопытство. Поэтому он написал ее соседу в Филадельфию, изменив почерк и не указав имени, и из ответного письма узнал, что двумя годами ранее умер ее отец, а она сама вместе с матерью и братом переехала, но куда – неизвестно. Затем, еще пять лет спустя, став по-настоящему преуспевающим человеком, он с помощью детективного агентства узнал, что она, ее мать и неудачник брат вновь перебрались назад в эти самые места – те старые места, где они прежде жили вместе! – только поселились чуть дальше, близ кладбища, где упокоились их сыновья. Какая простота! Какое наивное желание вернуться в родные края!