Читать книгу "Условности"

Тайфун
Перевод Е. Токарева

Ида Цобель родилась в среде крайне ограниченных и равнодушных людей. Ее мать, строгая чопорная немка, умерла, когда девочке было всего три года, оставив ее на попечении отца и его сестры, людей чрезвычайно сдержанных и благочестивых. Позже, когда Иде исполнилось десять лет, Уильям Цобель обзавелся второй женой, напоминавшей первую своим трудолюбием и уважением к порядку.

Им обоим претила нахальная веселость и распущенность американского мира, в котором они оказались. Будучи заурядными, трезвомыслящими и ничем не примечательными немцами, они всякий раз испытывали раздражение при виде групп неугомонных, рьяно ищущих удовольствий и, как представлялось Цобелю, довольно вызывающих молодых людей и девушек, разгуливавших вечерами по улицам в поисках развлечений. А эти бездельники и их подружки, гонявшие на автомобилях! Их распущенные равнодушные родители! Распущенные и фривольные манеры детей! Что станется с таким народом? И разве ежедневные газеты, которые он едва терпел в своем доме, не свидетельствовали об их делишках? Фотографии полуголых женщин! Джаз! Вечеринки с тисканьем! Школьники с фляжками спиртного в карманах! Девушки с юбками до колен, скатанные вниз чулки, открытые воротники, голые руки, короткие стрижки и вызывающее нижнее белье!

Как! Чтобы его дочь выросла вот такой? Позволить ей ступить на гибельный путь греха? Никогда! Поэтому Иду воспитывали в самых строгих правилах. Ее волосы, конечно же, должны быть естественной длины. Ее губы и щеки никогда не знали помады и вызывающих румян. Простые строгие платья. Простое белье, чулки, туфли и шляпки. Никаких идиотских пышных нарядов, а практичная и приличная одежда. Работа по дому и, когда нет занятий в школе, в небольшой лакокрасочной лавке рядом с домом, принадлежавшей отцу. И наконец, не менее важное – достойное и подобающее обучение, которое отвратит Иду от опасных мимолетных сумасбродств, подрывающих основы добропорядочного общества.

Для этой цели Цобель выбрал частную школу с углубленным изучением Закона Божьего, управляемую пожилой старой девой из немок по имени Элизабет Хохштауффер, которая за многие годы педагогической деятельности произвела самое благоприятное впечатление на более чем сотню немецких семейств в округе. Никаких контактов с легкомысленной и бесстыдной муниципальной школой. Как только ребенок туда поступал, начинались ежедневные беседы и наставления, призванные направить его на должный путь.

«Живее! У тебя осталось десять минут, чтобы добраться до школы. Не теряй времени! Как объяснить, что сегодня вечером ты опоздала на пять минут? Что ты делала? Тебя задержала учительница? Пришлось зайти и купить тетрадь? Почему ты сначала не пришла домой, а потом мы бы вместе ее купили? – говорила мачеха. – Ты же знаешь, что отец не любит, чтобы ты задерживалась после школы. А что ты делала на Уоррен-авеню сегодня между двенадцатью и часом? Отец сказал, что ты была с какой-то девочкой. С Вильмой Балет? Кто это такая? Где живет? И давно ты с ней общаешься? А почему ты раньше о ней ничего не говорила? Ты же знаешь, как у отца заведено. Сейчас мне придется все ему рассказать. Он разозлится. Ты должна его слушаться. Ты еще недостаточно взрослая, чтобы самой что-то решать. Он же тебе это не раз говорил».

Несмотря на все это, Ида, пусть и не обладала ни смелым, ни упрямым характером, тянулась как раз к тем веселым развлечениям, для которых нужны смелость и дерзость. Она жила в воображаемом мире из ярких огней Уоррен-авеню, которые иногда мельком видела. Множество проносившихся мимо автомобилей! Кинотеатры и фотографии любимых актеров и актрис, чьим манерам стараются подражать девочки в школе. Громкие голоса и смех ребят и девушек, прогуливавшихся по многолюдной улице с трамваями и бесконечными магазинам по обе стороны! А какие будущие победы и радости они планировали и обсуждали, когда непринужденно болтали, вышагивая по тротуару в обнимку и покачиваясь из стороны в сторону. Доходили до конца улицы, заворачивали за угол, потом снова возвращались, глядя на отражения своих стройных ног и фигур в зеркалах и витринах или бросая дерзкие взгляды на мальчишек.

Но что до Иды, то, несмотря на пробуждавшуюся чувственность, ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать, ни в тринадцать, ни даже в четырнадцать лет она не могла вырваться из сурового каждодневного распорядка, которому была вынуждена следовать. Завтрак ровно в семь тридцать, потому что отец открывал лавку в восемь, обед ровно в половине первого, чтобы отец был доволен, ужин неизменно в половине седьмого, потому что по вечерам Уильяма Цобеля ждали многочисленные деловые и общественные обязанности. И в обязательном порядке в будни с четырех до шести плюс с семи до десяти вечера, а также весь день в субботу – работа в лавке отца. Никаких гостей, никаких встреч с подружками. Тех девочек, которые ей по-настоящему нравились, мачеха разбирала по косточкам, и, конечно же, ее отношение ко всему как-то влияло на мнение отца. По соседству все только судачили о том, какие строгие у Иды родители: не позволяют ей никаких вольностей. Поход в кино на фильмы, которые тщательно выбирались родителями, иногда поездка в автомобиле с родителями (когда Иде исполнилось пятнадцать, отец купил дешевую машину).

Но у Иды перед глазами постоянно мелькали все радости и прелести молодости. А дома, в их пуританской семье царили подавленность и серость. По мнению Уильяма Цобеля с блестевшими за очками в золоченой оправе серо-голубыми глазами, едва ли мог бы найтись человек подходящий и достойный Иды. Такого же мнения была и ее мачеха с длинным узким лицом, карими глазами и черными волосами. Цобель был отцом, который из-за своего сурового нрава, а также трезвого образа мыслей и правил всегда проявлял диктаторские наклонности, которые никак не сочетались со снисходительностью. Конечно, он мог быть приветливым, выражать признательность, уважительно и тщательно объяснять, втолковывать, увещевать. Иногда они ходили в гости к друзьям или даже в ресторан, но со стороны Цобеля и его жены никогда не было понимания. Он тяготился тем, что имеет дочь, а ее вообще не очень-то тянуло к чужому ребенку. Они не замечали и не хотели знать проблем взросления, которые могли бы одолевать Иду, и поэтому в их семье не было никакой духовной гармонии и понимания, которые могли бы их всех сблизить.

Вместо этого – молчаливая покорность, а временами даже страх, которые с годами приняли форму осторожной вежливости и беспрекословного послушания. Но внутри Ида осознавала свою привлекательность и очарование, которые в глазах отца и, возможно, мачехи всегда были связаны с опасностью – настоящей или грядущей. У нее были светлые шелковистые волосы, блестящие серо-голубые глаза и округлые манящие формы, которые обсуждали даже девочки в школе мисс Хохштауффер. В дополнение к маленькому прямому носу были пухлые, почти капризные губки и округлый подбородок. Разве у нее не было зеркала и разве не заглядывались на нее мальчишки с тех пор, как ей исполнилось семь лет? Это видел и отец, и его вторая жена. Но Ида не могла себе позволить прогуливаться по улице, как другие, и знакомиться с бойкими, веселыми, озорными и завлекательными мальчишками. Ей нужно было спешить домой – к работе по дому или в лавке, а также к занятиям предметами, которые Цобель с женой считали для нее наилучшими. Если и были какие-то поручения, время на них всегда было рассчитано по минутам.

И все же, несмотря на все эти предосторожности, взгляды встречались, и кровь стучала в висках сильнее. Мятежная и вечно ищущая юность говорит с окружающими на своем языке. Когда Иде было двенадцать, в ее жизни появился Лоуренс Салливан, продавец газированной воды в аптеке на углу Уоррен-авеню и Трейси, что в нескольких шагах от ее дома. Он казался ей прекрасным молодым человеком. Набриолиненные гладкие черные волосы, разделенные безукоризненным пробором над чистым белым лбом, тонкие изящные руки (как ей тогда казалось), безупречный щегольской костюм, с которым не могла сравниться даже одежда ребят из ближайшей школы. А как он обходительно вел себя с девушками – всегда улыбчиво и непринужденно.

– Ах, здравствуйте, Делла! Как нынче поживает мисс Макгиннис? Держу пари, я знаю, что вы закажете. Думаю, хорошенькие блондинки берут шоколадное мороженое – оно оттеняет их цвет лица.

Он широко улыбался, пока мисс Макгиннис млела и хихикала:

– Много вы понимаете, что любят блондинки.

А Ида Цобель, находившаяся рядом, так как ей было разрешено съесть мороженое и выпить газировки, жадно смотрела и прислушивалась к этим разговорам. Какой красивый парень! Ему шестнадцать лет. Конечно, сейчас он не обратит внимания на такую маленькую, как она, но вот когда она вырастет… А она будет такой же хорошенькой, как мисс Макгиннис? И сможет ли она так же уверенно держаться? Как же хорошо быть красивой и нравиться такому парню! А что он ей скажет, если вообще с ней заговорит? Что она тогда ему ответит? Много раз она мысленно подражала этим девушкам и вела воображаемые разговоры. Да, несмотря на это безответное обожание, мистер Салливан пошел стезей всех продавцов газировки, устроившись на другую работу в другом районе.

Но с течением времени появлялись и другие молодые люди, приковывавшие ее взгляды и занимавшие мысли. На их красотах она строила фантазии, не имевшие ничего общего с реальностью. Одним из них был Мертон Уэбстер, бойкий, эффектный, тщеславный и честолюбивый сын местного сенатора, живший по соседству с ней и ходивший в школу Уоткинс, куда ее не пускали. Он был такой красивый и обходительный! «Привет, детка! Ай, что за красавица! На днях приглашу тебя на танцы, если захочешь».

И все же, несмотря на возраст и строгий родительский надзор, Ида краснела, опускала голову, как полагается, но тем не менее улыбалась в ответ.

Мысли о нем тревожили ее до тех пор, пока год спустя ее внимание не привлек Уолтер Стаур, чей отец заправлял страховкой и торговлей недвижимостью, недалеко от лавки Цобеля-старшего. Уолтер был высокий белокожий юноша с большим, всегда смеющимся ртом и веселыми глазами; иногда он в компании с Мертоном Уэбстером, Лоуренсом Кроссом, сыном бакалейщика, Свеном Фолбергом, сыном владельца химчистки, и другими ребятами болтался у любимого ими кинотеатра или у аптеки на углу и пытался завести знакомство с проходившими мимо девушками. Сколь ни строг был родительский надзор, Ида хорошо знала их всех по именам и в лицо, поскольку каждый день ходила там в школу или с поручениями отца. Мальчишки время от времени заходили к ним в лавку и даже обсуждали ее внешность: «Гляди-ка, какая красотка из нее получится, а?» А она краснела от волнения и нервно начинала выполнять заказ покупателя.

От Этельки Шомель, дочери соседа-немца, который еще и дружил с ее отцом, Ида много узнавала об этих парнях и девушках. Отец считал Этельку вполне безопасной подругой для дочери, в основном успокаивая себя тем, что та была некрасива. Но через нее, а также из совместных прогулок Ида услышала множество сплетен об этой компании. Уолтер Стаур, который ей сейчас безумно нравился, например, встречался с девушкой по имени Эдна Стронг, дочерью молочника. Отец Стаура был не таким прижимистым, как другие родители. У него была хорошая машина, которую он изредка позволял брать сыну. Стаур-младший часто возил Эдну и ее подружек в лодочный клуб на реке Литл-Шарк. Подружка Этельки рассказала ей, как смешно он пародирует других и хорошо танцует. Она как-то раз была с ним на одной вечеринке. И конечно же, Ида с жадностью слушала все эти разговоры. Ах какая веселая у них жизнь! Какая чудесная! Какая прекрасная!

И вот однажды вечером, когда Ида выходила из-за угла, направляясь в отцовскую лавку, а Стаур стоял в компании мальчишек на своем излюбленном углу, он вдруг крикнул ей:

– Знаю я одну симпатяшку, вот только папаша не велит ей на мальчиков глядеть, верно?

Эти слова относились непосредственно к Иде, которая прекрасно понимала, о ком идет речь, и поэтому заторопилась еще больше. Если бы отец только такое услышал! О господи! Но от этих слов ее бросило в дрожь. «Симпатяшка! Симпатяшка!» – звенело у нее в ушах.

И вот, наконец, когда Иде шел шестнадцатый год, в большой дом на Грей-стрит переехал Эдвард Гауптвангер. Его отец, Джейкоб Гауптвангер, зажиточный торговец углем, недавно купил склад на реке Абсекон. Примерно в то же время Ида осознала, что у нее такая же юность, как и у всех, но из-за родительской опеки она лишена столь необходимого ей общения и что угнетающее отношение отца и мачехи не дают ей дышать полной грудью. Например, весенними и летними вечерами она с удивлением и болью смотрела на сиявшую над ничем не примечательным домом луну, заливавшую светом крохотный, ничем не примечательный сад, где все же цвели тюльпаны, гиацинты, жимолость и розы. А звезды сверкали над Уоррен-авеню, где мчались машины, ходили толпы людей, куда манили ее тамошние кинотеатры и рестораны. Во всем этом она находила какое-то безумие и боль. О, как же ей хотелось удовольствия! Ходить со всеми, танцевать, играть, целоваться – неважно с кем, был бы молодой и красивый. Неужели она так ни с кем и не встретится? Хуже того, соседские ребята кричали ей вслед: «Ой, глядите, кто идет! Вот беда, что ее папаша из дому не выпускает!», «Ида, что бы тебе стрижку не сделать? Было бы классно!» Хоть уже и закончила школу, она, как и прежде, работала в лавке и одевалась тоже как прежде: никаких коротких юбок, стрижек, скатанных вниз чулок, помады и румян.

Но с появлением Эдварда Гауптвангера и в ее жизнь пришли перемены. Ведь это был энергичный и решительный молодой человек, красавец, боец, наверняка коварный в отношении девушек, одевавшийся с безукоризненным вкусом и слывший в своем кругу почти что героем. Разве не жил он в огромном особняке на Грей-стрит? И не разъезжают ли угольные грузовики его отца с яркими надписями по всему району? И в дополнение к этому Гауптвангер, благодаря глупой склонности матери баловать и пестовать свое любимое чадо (чего никак не разделял отец), всегда имел достаточно карманных денег на все свои расходы, подобающие его образу жизни. Он мог водить своих девушек в театры, в кино и в рестораны как в их районе, так и в центре. А лодочный клуб на реке Литл-Шарк сразу стал для него местом свиданий. Как говорили, у него там была собственная байдарка. Он прекрасно плавал и нырял. Ему разрешали пользоваться отцовским автомобилем, и по субботам и воскресеньям он частенько возил друзей в лодочный клуб.

Что еще интереснее, после почти года проживания здесь, успев завоевать репутацию светского гуляки, однажды вечером он впервые увидел Иду Цобель, когда та шла из лавки домой. Ее юная, пусть даже и скрываемая красота была в самом расцвете. Некоторые замечания касательно ее и ее затворнической жизни, услышанные от приятелей, у которых не хватало ни ловкости, ни дерзости нарушить это затворничество, навели его на определенные мысли. Девушка была красивой, что и говорить! Гауптвангер, будучи по характеру натурой авантюристической, сразу загорелся, предвидя трудности, лежавшие на пути к знакомству с этой недосягаемой красоткой! «Ах, эти старомодные немцы с их диктаторскими замашками! Неужели никто в округе не решается что-то с этим сделать? Да, вот уж ситуация!»

Эдвард сразу же начал усиленно изучать обстановку вокруг прельстительной и недосягаемой Иды Цобель. В результате его неодолимо потянуло к ней. Какое хорошенькое личико! Какая грациозная округлая фигура! Эти большие серо-голубые глаза, застенчивые, обманчивые и немножечко грустные.

Поэтому он стал с дерзким видом дефилировать мимо лавки Цобеля, когда Ида была там, несмотря на то что сам Цобель неотлучно сидел на работе утром, днем и вечером, склонясь над кассой и книгами, или обслуживал покупателей. А Ида, привыкшая подавлять свои желания и внезапно остро осознавшая, что нравится ему, привлекала Гауптвангера все сильнее. Он же разузнал, в какое время она, скорее всего, бывает одна. Как правило, это случалось по средам и пятницам, когда ее отец отсутствовал с половины девятого: уходил в кружок пения или в немецкий деловой клуб. Хотя ей иногда помогала мачеха, в эти вечера Ида частенько оставалась одна.

И вот началась кампания по разрушению чар, сковавших спящую красавицу. Однако вначале все просто ограничивалось улыбками в сторону Иды, когда им доводилось встретиться на улице, да похвальбой перед приятелями, что «моя будет девчонка, вот увидите». А затем однажды вечером, когда Цобель отсутствовал, Эдвард явился в лавку. Ида стояла за прилавком и в перерывах между обслуживанием покупателей, как всегда, мечтала о шумевшей за порогом жизни. За последние несколько недель она стала все острее чувствовать, что нравится Гауптвангеру. Какая стройная подтянутая фигура, какие быстрые и энергичные движения, какой смелый и призывный взгляд! О боже! Как и те юноши, что нравились ей до него, Эдвард был из тех пресыщенных самоуверенных повес, к которым льнули застенчивые девушки вроде нее. Он нисколько не колебался. Даже для этого случая он не удосужился придумать предлог. Что-нибудь из старенького сойдет. Допустим, ему хочется посмотреть краски. Возможно, они с родителями скоро соберутся перекрашивать дом… а тем временем он завяжет с ней разговор, а если вернется старик, ну, потолкует и с ним о красках.

И вот однажды на редкость теплым и дивным майским вечером молодой Гауптвангер деловито вошел в лавку. На нем был новенький серый костюм, светло-коричневая фетровая шляпа. Картину, вызвавшую восхищение всей округи, довершали коричневые туфли и галстук.

– О, привет! Наверное, тяжело работать взаперти в такой вечерок, а? – спросил Эдвард с ослепительной улыбкой. – Хочу посмотреть краски, в смысле – цветовые образцы. Старик задумал дом перекрасить.

Тотчас разволновавшись и покраснев до корней волос, Ида отвернулась, чтобы поискать каталоги цветов, а больше всего скрыть вспыхнувшее лицо. Она была заинтригована не меньше, чем испугана. Какой же он дерзкий! А вдруг вернется отец или войдет мачеха? Но он вообще-то покупатель, как и все остальные, хотя по его виду она прекрасно понимала, зачем именно он пришел. Ведь вон там, на другой стороне улицы, как она заметила, стояли трое его веселых дружков и наблюдали за ним, а он тем временем, вальяжно облокотившись о прилавок, продолжал:

– А я ведь вас часто видел: вы ходили из школы домой и в лавку. Я тут уже почти год живу, но с другими девчонками вас не замечал. Вот ведь незадача! Иначе бы мы уже давно познакомились. С другими девчонками я уже подружился. – Тут он небрежным движением поправил галстук, чтобы стало видно кольцо с опалом и манжету в розовую полоску. – Слышал, папа ваш даже не разрешил вам учиться в здешней школе. Строгий он, да?

И он улыбнулся, глядя в серо-голубые глаза стоявшей перед ним юной девчонки, обратил внимание на округлые розовые щечки, полные губы, шелковистые волосы.

– Да, отец у меня строгий, – ответила она, дрожа от волнения.

– Так что же, вам и вправду нельзя никуда сходить? – К тому времени цветовая таблица, которую он брал, лежала на прилавке. – Иногда ведь можно и развеяться, разве нет? Если бы я знал, что вы этого хотите, то познакомился бы с вами раньше. У моего отца большой угольный склад вон там, у реки. Уверен, что он знаком с вашим отцом. У меня есть машина, ну, точнее, у отца, но она вроде как моя. Как вы думаете, отец разрешит вам как-нибудь в субботу или в воскресенье прокатиться со мной на реку Литл-Шарк или на пляж в Пеке? Из нашей округи многие туда ездят.

К этой минуте стало очевидно, что Гауптвангер добивается успеха: его дружки покинули свою наблюдательную позицию, больше не надеясь, что он потерпит поражение. Но взволнованная, испуганная Ида, на седьмом небе от счастья, думала, как же чудесно наконец понравиться такому красавцу юноше. Даже если отец и не одобрит их знакомство, то разве это станет преградой такому храбрецу? Но у нее не было модной стрижки, короткой юбки, губы не накрашены. Неужели она и вправду смогла понравиться такому красавцу? У него упрямые притягивающие карие глаза и такие красивые руки! А как изысканно он одевается! Иде вдруг стало неловко, что на ней простое немодное синее платье с белой отделкой, страшные туфли и чулки. Она как бы со стороны слышала свой твердый голос:

– Ой нет, мне ничего такого не разрешат! Видите ли, мой отец вас не знает. Он не разрешит мне встречаться с тем, с кем не знаком, или же с тем, кого я должным образом ему не представила. Сами понимаете, как ведут себя родители!

– Ну, так в чем проблема? Может, я сам представлюсь? Уверен, мой отец знает вашего. Я просто скажу, что хочу с вами познакомиться, нет? Я его не боюсь, и тут, уж конечно, нет ничего плохого, так ведь?

– Ну, может, это и нормально, только вот отец у меня очень строгий и может не разрешить мне гулять.

– Ой, да ерунда! Но вам бы этого хотелось, да? Или, например, можно сходить в кино? Тут-то уж он ничего не скажет.

Улыбаясь, он посмотрел ей в глаза и чувственно, завлекательно прищурился, что всегда срабатывало с другими девушками. А в юной Иде вдруг забушевали неосознанные и не подвластные ей чувства. Она лишь робко поглядела на него. Какой же он чудесный! Как вообще прекрасна любовь! Как ее к нему влечет! И, собравшись с духом, она ответила:

– Нет, может, и нет. Не знаю. Понимаете, у меня еще не было кавалера.

Она посмотрела на него так, что он понял: победа одержана, – и подумал: «Как легко! Влет! Как нечего делать!» Он пойдет к старику Цобелю и получит у него разрешение, а если нет, то встретится с ней тайно. Вот еще! У папаши нет никакого права не давать дочери веселиться. Надо показать этим тупым и грубым немецким родителям, разбудить их, пусть почувствуют настоящую жизнь.

И вот через два дня он без тени смущения явился в лавку к Цобелю, чтобы познакомиться и заставить признать его кандидатом в кавалеры его дочери. Если роман пойдет не совсем так, как он задумал, он может просто прервать знакомство. С другими разве не так выходило? Цобель, конечно, знал его отца, и, слушая бойкие и уверенные объяснения Гауптвангера, он довольно практично оценивал его красивый костюм и новые коричневые туфли. После визита молодого человека у Цобеля в целом сложилось о нем благоприятное впечатление.

– Так вы говорите, что уже с ней разговаривали?

– Да, сэр, я спросил, можно ли мне с ней познакомиться.

– Да-да! И когда это было?

– Всего два дня назад. Здесь, вечером.

– Да-да, вечером!

В то же время Цобелем вновь овладело недовольство всем и вся вокруг, отчего у глаз и на лбу у него образовалось множество морщин.

– Так-так… Об этом придется поговорить с дочерью. Мне надо подумать. Знаете ли, я очень осторожно отношусь к тому, с кем она общается. – И тем не менее он думал о множестве грузовиков, которые развозили уголь по округе, о немецкой фамилии юноши и, возможно, полученном им немецком, а следовательно, консервативном воспитании. – Я дам вам знать чуть позже. Зайдите на днях.

Затем последовал разговор с дочерью, результатом которого стало заключение, что ей, возможно, даже полезно завести знакомство хотя бы с одним молодым человеком. Ведь ей уже шестнадцать, и до сих пор он обходился с ней весьма строго. Возможно, самое опасное в ее возрасте позади. В любом случае ровесницам Иды разрешалось иногда развлекаться. По крайней мере один достойный кавалер, наверное, даже нужен, а Цобелю понравился юноша, который подошел к нему честно и бесстрашно.

И вот на некоторое время было получено разрешение на один-два выхода в неделю с молодым человеком, Гауптвангером, который сразу же начал лелеять дерзкие и наступательные мечты. Спустя несколько таких выходов при крайне осмотрительном поведении Эдварда был предложен поход в кино, также получивший одобрение. Как только и этот поход удался, стало привычным, что Эдвард проводил с Идой вечера по средам или пятницам, что зависело от ее занятости в лавке. Смелость и упорство никогда не изменяли Эдварду, и вскоре он попросил Цобеля разрешить Иде поехать с ним на пляж на реке Литл-Шарк в семи милях от города. Место там было красивое и пользовалось популярностью у горожан для субботнего и воскресного отдыха. Через какое-то время, когда мало-помалу было завоевано полное доверие Цобеля, Эдвард получил разрешение повести Иду куда-нибудь в кино в центре города, в ресторан или в гости к другу, который вместе с сестрой жил в соседнем квартале.

Несмотря на строгий и неотступный надзор, Цобель не мог помешать возникновению близости, основанной на молодости, взаимном влечении и влюбленности. Ведь для Эдварда Гауптвангера знакомство с девушкой было продиктовано желанием завоевать ее, увлечь и в конечном счете добиться своей цели. Со временем дело подошло к нежным рукопожатиям и как бы сорванным на лету поцелуям. И тем не менее Ида, все еще находившаяся под гнетом отцовской власти и убеждений, оставалась все такой же нервной и закрытой, что стало сущим испытанием для ее возлюбленного.

– Ой, вы просто не знаете моего отца. Нет, я не могу этого сделать. Нет, не могу так поздно задержаться. Нет-нет… туда мне нельзя… я не решусь. Не знаю, что он со мной сделает.

Вот такие или похожие отговорки в ответ на его попытки уговорить ее остаться попозже или пригласить в поездку в таинственный и манящий лодочный клуб на реке Литл-Шарк почти в семи милях от города, где, как он бойко рассказывал, можно было потанцевать, поплавать, покататься на лодках, послушать музыку и вообще вволю повеселиться. Но, как выяснила Ида, которая раньше никуда не ездила, это займет слишком много времени – с утра до полуночи субботы, а то и позже, – в то время как отец наказал, что ей нужно возвращаться под родительский кров не позже половины двенадцатого.

– Ну так ты что, вообще не хочешь развлекаться? Вот это да! Отец ничего тебе не разрешает, а ты и слушаешься. Посмотри на других ребят и девчонок. Никто из них не зашуган, как ты. К тому же что в этом плохого? Предположим, ты не вернешься вовремя, и что? Разве нельзя сказать, что машина сломалась? Что он на это скажет? В дороге все может случиться. Да кто вообще сейчас является домой минута в минуту?

Но Ида нервничала и отказывалась, и Гауптвангер, раззадоренный этим сопротивлением, решил подчинить ее своей воле и в то же время перехитрить ее отца.

А потом романтические летние вечера – зажигательные, с поцелуями, поцелуями и поцелуями под сенью деревьев в парке у озера Кинг-Лейк или в маленькой лодочке, приставшей к берегу у самых корней деревьев. Впечатлительная и порывистая Ида, в то же время сдержанная и неопытная, все больше и больше подпадала под чары юности, лета и любви. Как прекрасен был ее рыцарь! Его одежда, его уверенные и смелые движения! А он, постоянно болтая о том о сем, все время замечал, что если бы она и вправду любила, то ничего бы не боялась. Что им были бы любые преграды? Им открыты все удовольствия мира. И наконец, все там же, на озере, когда она лежала в его объятиях, Эдвард позволил себе такие вольности, о каких она раньше и думать не могла. Она вскочила и потребовала грести к берегу, на что он лишь рассмеялся.

Ой, да что он такого ужасного сделал? Она все-таки любит его или нет? Да или нет? Тогда к чему вся эта застенчивость? Зачем плакать? Ой, ладно, если она так к этому относится.

Пристав к берегу, он быстро зашагал прочь, веселый и самодовольный. А она, одинокая и страдающая от того, что в одночасье изгнана из рая, тихо пробралась домой, проскользнула к себе в комнату, бросилась лицом на подушку и стала в ужасе думать, какой ужасной опасности она подверглась. И все же у нее перед глазами стоял великолепный Гауптвангер. Она снова и снова видела его лицо, руки, волосы. Вспоминала его настойчивость. Его поцелуи. Она сомневалась, разумно ли себя повела, и разозлилась. И на следующий день она потащилась в отцовскую лавку, только чтобы ждать и воображать себе, что он не такой порочный, как кажется… что он не мог заранее подумать о том, что позволил себе с ней, что он был просто одержим и околдован страстью, как и она.

Ах, любовь, любовь! Эдвард! Эдвард! Эдвард! О, он не оставит ее, не сможет расстаться с ней! Она должна его увидеть… дать возможность объясниться. Надо заставить его поверить, что она так сдержанна не оттого, что не любит его, а потому, что боится всего на свете, а больше всего отца, который все время держал ее взаперти.

А сам Гауптвангер, несмотря на свою самонадеянность и опытность, теперь нервничал, не слишком ли поторопился. Но ведь какая красотка! Как манит! Он не может ее вот так просто упустить. До чего же было приятно и чудесно так влюбить ее в себя! Может, еще поднажать, кто знает? Встав на видном месте на углу Уоррен-авеню и Хай-стрит, где она обязательно вечером проходит домой, он делал вид, что не замечает ее. А Ида, тоскующая и бледная от страданий, хорошо видела его, проходя мимо в понедельник вечером, во вторник… Хуже того, она видела, как в среду вечером он проходил мимо их лавки, но даже не взглянул в ее сторону. На следующий день она дала посыльному-негритенку из их лавки записку, чтобы тот передал ее Эдварду на углу в семь вечера, где он наверняка будет.

И чуть позже Эдвард небрежным и покровительственным жестом взял записку у мальчишки и прочел ее. Значит, ей пришлось ему написать, так? Ох уж эти женщины! И все-таки в нем явно что-то шевельнулось, когда он прочитал:

«Эдвард, дорогой, почему ты так жесток со мной? Как ты можешь? Я так тебя люблю! Ты ведь неправду сказал, да? Скажи мне, что нет. Я тоже не хотела ничего сказать. Прошу тебя, зайди к нам в восемь. Я хочу тебя видеть!»

И Эдвард Гауптвангер, торжествуя, сказал посыльному в присутствии четырех своих приятелей:

– Ой, ну ладно. Передай, что попозже загляну.

Ближе к восьми часам он зашагал к дому Цобелей. Один из приятелей заметил:

– Видели? Эта недотрога Цобель уже за ним бегает. Записки ему пишет. Видели, парнишка ее принес? Ну не ловко, а?

А остальные завистливо и пренебрежительно сказали:

– Видели.

И вот еще свидание в июньский вечер под деревьями в парке Кинг-Лейк.

– О, дорогой, как ты мог со мной так обойтись, как ты мог? Милый, милый, дорогой!

Он ответил:

– О, конечно, конечно, все нормально, только из чего, по-твоему, я сделан? Я что, не человек? У меня такое же сердце. Говорю тебе: будь поласковее – у меня точно такие же чувства, как у остальных. Разве я не без ума от тебя, а ты от меня? Ну, тогда… к тому же… ну, скажи…