Читать книгу "Условности"

Старые места
Перевод Е. Ильиной

Он пришел сюда по новому мосту с юга, где раскинулся большой город – вернее, старая его часть – и где оставил свой автомобиль, и остановился на площадке перед мостом, чтобы взглянуть на открывшуюся его взору картину: бурлящую водоворотами реку внизу; новые доки и пирсы, возведенные после того, как он покинул город двадцать лет назад; некогда поросшие травой склоны на противоположном берегу, ныне почти полностью застроенные фабриками, хотя и теперь то тут, то там проглядывали черты старого дальнего пригорода, так хорошо знакомого им с Мари. Район Чаддс-Бридж, ставший неотъемлемой частью большого города и соединенный с ним трамвайными линиями и автомагистралями, раньше был скромной деревушкой, притулившейся на окраине, у самой реки, вдалеке от убегавших на север улиц. Здесь шоссе обрывалось, и дальше следовало идти пешком через мост, чтобы воспользоваться преимуществами сельской тишины и более низкой – гораздо более низкой – арендной платы, что было для него в те времена крайне важно.

Он был тогда очень беден – он и Мари, – простой юноша, мечтавший стать механиком и изобретателем, изучавший аэронавтику, электричество, инженерное дело и прочие подобные области науки, к тому же недавно женившийся и без доллара в кармане, не имевший ни малейшего представления о том, как строить свое будущее, тогда как сейчас… впрочем, ему почему-то совсем не хотелось думать о настоящем. Теперь он был очень богат – хотя понятие богатства, конечно, относительно, – стал старше, мудрее, весьма влиятельный человек в сфере коммерции и во всех других сферах в отличие от тогдашнего неуверенного в себе юнца – такого тщедушного, жалкого, беспокойного и исполненного тоски, чьи идеи, амбиции и мечты совершенно не соответствовали его реальным перспективам и возможностям. Верно сказал кто-то из философов (Эмерсон, кажется): «Прицепи свою повозку к звезде». Некоторые люди так и поступали – или, во всяком случае, пытались, – хотя еще не были к этому готовы. Пренебрегая более медленными транспортными средствами, они вовсе не продвигались вперед, или же им просто до поры казалось, что никакого движения не происходит.

И в этом состояла его ошибка. Нет, он, конечно, развивался, но при этом оставался таким беспокойным, таким не удовлетворенным собой, таким несчастным. Мир вокруг, казалось, был наполнен радостью и смехом. Люди ели, пили, танцевали, каждую минуту становились богаче и счастливее, в то время как он и Мари – равно как и двое появившихся на свет малышей – словно совершенно не двигались с места. Выброшенные за борт, одинокие, они затерялись в этом крошечном замкнутом сельском мирке, и это причиняло такое беспокойство – если не ей, то во всяком случае ему, – ведь за пределами этого мирка было так много всего стоящего: богатство, власть, веселье и слава. Как же страстно, почти неистово он жаждал всего этого в те дни, и каким же бесконечно далеким и недостижимым все это тогда казалось!

Мари была совсем не такой – мягкая, зависимая от него крошка, совершенно неспособная на что-то грандиозное, но при этом очень милая и полезная в мелочах.

Когда он познакомился с ней в Филадельфии, а затем перевез в Нью-Йорк, ему казалось, что лучшей партии не сыскать. Она была такой очаровательной, с такой мягкой, белоснежной, словно восковой, кожей, нежным румянцем, кротким взглядом исчерна-карих глаз, всегда ласково заглядывавших в его глаза, будто бы вопрошая: «Что еще я могу сделать для своего любимого? Чему он может меня научить?» Она никогда не была ему ровней – ни умственно, ни духовно. Он сделал это страшное открытие уже через несколько месяцев после того, как первая страстная влюбленность утратила свою силу, когда лоб оттенка слоновой кости, мягкий искристый свет глаз, шелковистые локоны и изысканные округлости фигуры перестали пленять его тяготевший к поэзии ум. И все же какой прелестной казалась она в своей ветхой убогой одежонке и в еще более ветхой убогой квартирке. А все потому, что ее белое, похожее на изящный цветок личико составляло такой разительный контраст с унылым безрадостным мирком, который оно освещало. Ее отец был простым механиком, а она сама – продавщицей в небольшом отделе огромного универмага «Рэнд» в Филадельфии, где он ее и встретил – тогда еще помощник лаборанта в компании «Калвер электрик» без какого-либо технического образования, лишь мечтавший когда-нибудь пройти технические курсы. Начало его карьеры было весьма туманным.

Его родители тоже были бедны, и уже с четырнадцати лет ему пришлось самостоятельно зарабатывать на жизнь, а в двадцать четыре – как раз в тот момент, когда начал мечтать о чем-то более значимом, размышлять о том, как это осуществить, какие шаги предпринять, какие предметы изучить, что обдумать и на какие тяжелые и мучительные жертвы пойти, прежде чем наконец достичь хоть чего-нибудь, особенно в области электротехники, – он заключил этот нелепый брак. Все эти идеи, начавшие приобретать форму и цвет и выстраивавшиеся в его сознании в определенную систему, должны были впоследствии развиваться при наиболее благоприятных условиях. Нет, его зарплата не выросла в одночасье лишь потому, что он начал задумываться о более значительных вещах. Он не поднялся выше простого сотрудника лаборатории или отдела оборудования нескольких крупных концернов, в которых ему доводилось работать, лишь оттого, что в его мозгу уже вырисовывались смутные замыслы возможных усовершенствований в сфере производства оружия, турбинных краскопультов, электромагнитных пультов дистанционного управления и роторных экскаваторов. Он буквально фонтанировал идеями, но в то же время прекрасно осознавал, что ему предстоит долгий путь самообразования, прежде чем он сможет претворить в жизнь хотя бы некоторые из них. А долгие ночи, воскресенья и праздники, проведенные за учебниками в библиотеках и других подходящих для учебы местах, не делали его более квалифицированным работником и никак не помогали в его повседневной деятельности в корпорациях. Более того, на протяжении долгого времени семье катастрофически не хватало денег. К тому же появились дети, все нуждались в одежде и развлечениях, а зарплату не повышали. Тогда ему казалось, что он представлял для окружающих гораздо меньшую ценность.

Между тем Мари работала ради него и вместе с ним, милое маленькое создание, и хотя поначалу она казалась такой чудесной, такой терпеливой, выносливой и чуткой, позже из-за их бедности и множества других факторов, мешавших его работе и не позволявших двигаться дальше, он начал понемногу от нее уставать. В Филадельфии, когда однажды вечером он наблюдал, как она помогает матери, накрывает на стол, моет посуду, наводит порядок в доме после ужина и идет с ним прогуляться, она казалась ему идеальной, именно такой женой, какую он всегда искал. Позже, когда он в полной мере окунулся в этот мир с его жестокостью и эгоизмом, когда осознал необходимость обладать силой и умением пробиваться, когда понял, что не желает быть рабом и надрываться на тяжелой работе, все эти качества жены, некогда казавшиеся ему такими милыми и очаровательными, вдруг стали вызывать у него отторжение. Бедняжка Мари!

Но он не всегда думал только о работе. Иногда предавался мечтам о чем-то большем. Иногда сожалел о своем глупом безрассудстве, подтолкнувшем его к столь раннему браку, ругая себя за то, что пал жертвой очаровательной невинности и красоты Мари и взвалил на себя это бремя, хотя был не вполне готов строить собственную жизнь на разумной практической основе. Только вот понял он это уже после женитьбы. Его неотступно преследовала мысль, попавшаяся ему на глаза в одном из философских трудов Фрэнсиса Бэкона (в те дни он постоянно читал): «Тот, у кого есть жена и дети, стал заложником судьбы», и эта мучительная мысль с каждым днем все сильнее бередила душу. Ну почему он поступил так глупо – так непростительно глупо, – женившись в столь юном возрасте! Размышляя о собственной недальновидности, он постоянно испытывал раздражение.

Нельзя было сказать, что Мари совсем не оправдала его ожиданий. Вовсе нет. Да и малыши (оба мальчики, подумать только!) были поначалу чрезвычайно ему дороги. Нет-нет, дело было вовсе не в этом, а в том, что, какими бы драгоценными и очаровательными (а поначалу просто чудесными) они ни были, лично он был попросту не готов нести на своих плечах груз ответственности и получать удовольствие от общения с ними. Он был слишком молод и слишком неуемен, имел склонность к мечтательности и весьма туманно представлял себе собственное будущее. Он не раз думал о том, что в те дни попросту не знал, чего хочет, и лишь когда в их семье наступили совсем уж трудные времена, понял, что такой жизни себе точно не желает. И действительно, через год после свадьбы, когда родился Питер, когда значительно улучшились условия в области торговли электротехническим оборудованием и они переехали сюда (в то время он зарабатывал всего двадцать два доллара в неделю), казалось, все пошло наперекосяк. И в самом деле, после переезда все складывалось не так, абсолютно все.

Сначала заболела Мари (это случилось сразу после рождения Питера), заставив его немало понервничать. Все заработанные им деньги уходили на оплату услуг врача, к тому же Мари растеряла половину – если не больше – былой красоты и постоянно выглядела измученной и слабой. И это он тоже ставил ей в вину! Следом за ней разболелся Питер, и его лечение затянулось на многие месяцы. Причиной недуга стал недостаток питания. А все из-за того, что Мари по-прежнему чувствовала себя плохо, хотя все вокруг думали, что она выздоровела. Затем, два года спустя, на свет появился Фрэнк – естественно в результате еще одной ошибки, ведь в ее хрупком состоянии беременность была попросту противопоказана. Да и у него самого начались разногласия с начальником отдела изоляционных материалов компании «Интернэшнл электрик», поскольку он постоянно нервничал и беспокоился, мучаясь сознанием того, что собственные ошибки стоили ему карьеры, а Мари здоровья. Ему казалось, что жизнь от него ускользает, что он не становится моложе, но все складывается совсем не так, как было задумано. Он до сих пор не получил технического образования, а с грузом на шее в виде семьи это вряд ли когда-нибудь произойдет. И все это случилось здесь, в этих самых местах, в этом тихом, богом забытом уголке, столь сильно изменившемся с тех пор, как он видел его в последний раз. Да, все это случилось здесь.

Даже сейчас здесь царило все такое же спокойствие, хотя все вокруг стало другим. Река все так же журчала под мостом, катя свои воды к морю. А этот октябрьский денек напомнил ему тот октябрьский день, когда они впервые сюда приехали, – такой же теплый, чудесный, исполненный красок. Сможет ли он когда-нибудь позабыть тот день? Ведь тогда он полагал, что его жизнь сложится наилучшим образом – молился об этом, – но дела шли все хуже. Сам же он не находил себе места, все более разочаровываясь в себе, в ней и в собственной жизни. Казалось, что хуже уже не может быть, что они медленно, но верно погружаются в небытие. И в самом деле, тучи над головой сгущались до тех пор, пока не разразились бурей. Его уволили из «Интернэшнл электрик» под совершенно надуманным предлогом, обвинив в том, что он якобы забрал с собой на ночь батарею, чтобы проводить эксперименты. На самом же деле причиной послужили разногласия с начальником, которого раздражало его вечно (предположительно) подавленное настроение, недовольный вид, угрюмость и мелкие просчеты в работе, вызванные тогдашним душевным состоянием.

Затем очень быстро и внезапно (возможно, из-за его собственных черных мыслей) умер от пневмонии Питер, а тремя днями позже и Фрэнк. Было двое похорон – очень печальных и с одним-единственным катафалком, он отчетливо это помнил! – поскольку у них совсем не было денег. Чтобы заплатить задаток гробовщику, пришлось заложить часы и продать букинисту семь учебников по химии и электричеству. Еще пять долларов дала мать Мари. Тогда в его душе что-то надломилось. Окружающий его мир и собственная жизнь словно утратили всякий смысл и для него самого, и для всех, кто был рядом. Он больше не мог этого выносить. Не мог выносить усталости, скуки, недовольства собой, собственных неудач и обрушившейся на него череды ужасных событий. И все же…

Именно поэтому он вновь оказался здесь по прошествии всех этих лет – двадцати четырех, если быть точным – и с таким интересом, хотя и с грустью, взирал на эти до боли знакомые старые места. Ну да, вон – вон там! – стая голубей, точно таких же, что жили у старого Эбиджи Харгота. Резвятся в небе, как и тогда. А всего в квартале от моста, над тем местом, где раньше располагалась кузница Танзера, ползет вверх струйка дыма. Как же хорошо он помнил старого Танзера и его горн, его перекатывавшиеся под кожей мускулы и покрытое копотью лицо! Кузнец всегда так дружелюбно кивал ему, когда он проходил мимо, а летом жаловался на назойливых мух и жару. Именно поэтому он остановился сегодня на этом мосту – чтобы еще раз все это увидеть и почувствовать. Стоя в лучах приветливого октябрьского солнца, он смотрел поверх бурлящей внизу воды на новые угольные бункеры, на расширившееся предприятие по производству ламп, принадлежащее компании Джорджа К. Вудрафа, некогда представлявшее собой небольшой навес, притулившийся на углу ближайшей к мосту улицы. Вудраф наверняка обосновался там из-за низкой арендной платы, поскольку только-только начинал, как и он сам двадцать четыре года назад. Время пролетело так быстро. Так же быстро меняются идеалы и представления. Двадцать лет назад он дорого дал бы за то, чтобы стать тем, кем был теперь: богатым и весьма влиятельным человеком. А сейчас… сейчас… Он просто любовался красотой этих старых знакомых мест.

Вдалеке, как и прежде, виднелось темно-желтое здание школы, примостившееся на холме, и широкая, покрытая асфальтом Эджвуд-авеню, ведущая к старому многоквартирному дому в пять этажей – единственному во всей округе и финансово несостоятельному, – где они с Мари сняли свою убогую крошечную квартирку. Да, и этот дом, и многое другое осталось на своих местах: огромные дубы перед домом старика Харгота; маленький красный, а теперь изрядно проржавевший флюгер над его каретным сараем; высокая романтичная башня епископальной церкви Святого Георгия, там далеко, к западу от реки; рангоуты и мачты судов, все еще ненадолго заходивших в местные доки. И все же представшая его взору картина пробуждала и мрачные воспоминания, хотя поначалу казалось, что все вокруг окутывала идиллическая безмятежность. Ибо вслед за царившими здесь миром и благоденствием вскоре пришли горечь и духовное опустошение.

Как же хорошо он помнил, например, тот день двадцать четыре года назад, когда они с Мари прошли по этому мосту почти рука об руку и поднялись вверх по Эджвуд-авеню. Первое время они были так счастливы, лелея скромные мечты о прекрасном будущем, а теперь… Теперь нанятый им частный сыщик сообщил ему все, что удалось узнать о Мари, ее матери и их маленьком мирке, в котором они жили после его отъезда. Судя по всему, они много страдали, и все из-за него. Но ему почему-то не хотелось сейчас об этом думать. Ведь он приехал сюда сегодня совсем не для этого, а для того, чтобы вновь увидеть старые места, вновь помечтать о прежних, лучших, самых первых днях.

Он пересек мост и двинулся дальше по старой дороге, в прежние времена вымощенной булыжником, чтобы по ней могли проезжать телеги, и свернул на Эджвуд-авеню, идущую вдоль череды полузагородных домов, которых он так страшился прежде, ведь на фоне их кричащих о благополучии фасадов, широких лужаек, цветников и посыпанных гравием дорожек жизнь, которую вынуждены были вести они с Мари, казалась еще более убогой и беспросветной. Да, именно здесь находился дом Гейтвуда, процветавшего в те времена дантиста, с кабинетом в центре города. С ним соседствовал особняк доктора Ньютона, к помощи которого ему пришлось обратиться, когда Питер и Фрэнк заболели в последний раз, а также дома аптекаря Темпла и бакалейщика Стаутмейера, которым он остался должен. К слову сказать, Ньютону он тоже задолжал, хотя впоследствии сполна выплатил все свои долги. Теперь на домах Гейтвуда и Ньютона не видно никаких табличек с именами. И от аптеки Темпла тоже не осталось следа. Но бакалейный магазин Стаутмейера стоит на прежнем месте. Как и мясника Бухшпиля. Неужели он все еще жив и в витрине виднеются очертания его дородной, хоть и сгорбленной от старости фигуры? Булочная Ортмана тоже ни капли не изменилась, зато на месте деревенской школы, что располагалась через дорогу, теперь возвышается здание средней школы 261. А прямо напротив нее, чуть вдалеке – узкий пятиэтажный дом, словно оказавшийся здесь по какой-то нелепой случайности. Это сооружение из серовато-белого кирпича построили здесь явно по ошибке, полагая, что город будет разрастаться в этом направлении. Вот там, на пятом этаже, они с Мари и нашли наконец крошечную квартирку, состоявшую из трех комнат и ванной, достаточно дешевую для быстро растущего города и вполне им по средствам. Какие воспоминания пробудил один лишь вид этого здания! Где теперь все те люди, что сновали тут и там в те дни, когда они с Мари жили здесь: мальчики и девочки, взрослые мужчины и женщины – их соседи? Поначалу все было так чудесно. Мари готовила ужин, а он возвращался с работы ровно в семь и иногда насвистывал по дороге домой! Он не всегда был несчастлив, даже здесь.

Да, все осталось таким же, как и в былые времена, когда он еще жил здесь: и этот дом, и школа. Даже вывеска «Сдается» в окне квартиры четырьмя пролетами выше совсем как та, что он увидел теплым октябрьским днем, когда они с Мари пришли сюда в поисках жилья.

Но как изменился он сам: располнел, изрядно постарел и поседел. А Мари… она умерла здесь, в этом самом районе, через несколько лет после его отъезда, и они больше ни разу не увиделись, хотя она писала ему такие трогательные письма. Его отъезд, без сомнения, сломил ее духовно и физически – говорить о тщеславии, увы, бессмысленно, ибо вся эта история слишком печальна. Да, все это сотворил с ней он. Простится ли это ему когда-нибудь? Возможно ли, чтобы хоть кто-то – на земле или на небесах – снисходительно взглянул на его ошибки, продиктованные тщеславием и неудовлетворенностью собой? Ведь в последние время он так мучился угрызениями совести. И правда, теперь, когда он так разбогател и достиг успеха, мысли о содеянном окончательно лишили его покоя. Примерно лет пять назад он начал подумывать о том, чтобы как-то загладить свою вину, но оказалось, что Мари больше нет. Бедняжка Мари!

Но эти стены, такие прочные и крепкие (в этом и состоит преимущество камня перед человеческой плотью) были точно такими же, какими он их оставил, ничуть не изменившись с того самого дня, когда они с Мари переступили порог этой квартирки – веселые и исполненные надежд, – чтобы потом погрузиться на самое дно беспросветного уныния. И он мысленно винил ее – или готов был винить – во всех своих несчастьях и в том, что над их головами сгустилась тьма, словно она могла все это предотвратить!

Какая безжалостность!

Какая невыносимая жестокость!

Какое невежество!

Если бы только она могла увидеть его сейчас, все эти огромные магазины и фабрики, сотни работников, его нынешнюю жену и детей, великолепный новый дом, зная при этом, что он чувствует по отношению к ней! Если бы только он мог позвать ее, поговорить с ней, попросить прощения, все объяснить и как-то загладить свою вину! Но нет, в жизни так не бывает. Двери открываются и закрываются. А запоздалые раскаяния никому не нужны. Ведь они уже ничего не смогут изменить. Он мог бы сейчас с ней поговорить, объяснить психологические аспекты происходящего, объяснить, каким жалким, подавленным и уставшим он был тогда. Но захотела бы она понять, вникнуть, простить? Она так сильно его любила, так много сделала для него, действуя в своей милой смиренной манере. Если бы только она смогла понять, что он попросту не мог поступить иначе, ибо поселившиеся в душе опустошенность, уныние и страстное желание хоть каких-то перемен заставили его убедить себя в том, что он способен лишь на ошибки и обречен на вечные неудачи, хотя успех поджидал его буквально за углом. Если бы только она смогла увидеть, какими незначительными казались ему теперь все его достижения и как много он был бы рад для нее сделать! Если бы… если бы только он мог. Нет-нет, нужно гнать подобные мысли прочь, ведь проку от них никакого. Как и от его приезда сюда и от этой внезапно охватившей его меланхолии.

Но жизнь бывает порой так непредсказуема и так бессознательно жестока. Характер гонит человека вперед, захлопывая и запирая за ним двери, заставляя его нестись вперед, точно загнанное животное, по узкой тропе навстречу своей судьбе. А ведь он мог быть счастлив здесь с Мари и детьми. Так же счастлив, как после своего отъезда из этих мест. Или же, если бы он взял Мари с собой после того, как не стало их малышей, они вполне могли бы обрести счастье вместе. Могли бы! Но нет, нет, в те времена было в нем нечто такое, что не позволило бы ему это сделать. На самом деле он стал жертвой собственных необузданных порывов, мечтаний и страстей, которые со стороны могли бы показаться безумными и лишенными всякого смысла. Он был буквально одержим желанием достичь успеха, отчаянно жаждал занять высокое положение в обществе, которое позволило бы ему высокомерно взирать на всех тех, кто остался внизу. С людьми так бывает. И так случилось с ним. Он вынужден был поступать так, как поступал, иначе терзался бы страшными муками, вопреки всем теориям моралистов, утверждавших обратное. Взгляды и представления, сформировавшиеся в юности, не обязательно проносятся нами сквозь годы и зачастую претерпевают изменения. Именно поэтому он стоял сегодня у моста в столь мрачном и покаянном расположении духа.

Свернув за угол, он направился к боковому входу в старый многоквартирный дом и остановился, ибо там, чуть ниже по улице, почти такой же – хотя и не совсем, – как он ее оставил, возвышался дом старого Эбиджи Харгота – того самого, с голубями, – владельца чугунолитейного завода и пресвитерианца, по сей день живущего здесь, хотя более престижные жилые районы располагалась теперь гораздо дальше, в то время как его со всех сторон окружала бедность, которая наверняка была ему не слишком приятна. В те давние дни они с Мари лишь слышали о паркетных полах, огромных роскошных люстрах, коврах и картинах, украшавших дом, выходивший окнами на широкий газон, спускавшийся прямо на берег реки. А теперь поглядите! Между ним и рекой возник дровяной склад, а на этой стороне газона что-то вроде небольшого цеха или мастерской. В прежние времена Эбиджа держал корову джерсийской породы, щипавшую травку в сени деревьев, и веерохвостых голубей, живших на шиферной крыше его сарая, стоявшего на месте нынешней мастерской. В задней части дома переливалась золотистым сиянием обращенная окнами на восток оранжерея, а внизу, у реки, примостились две пагоды. И где все это теперь? Не осталось ничего. Ну или почти ничего – лишь дом и часть газона. Только кто теперь здесь живет? В прежние дни он и думать не смел, а если и думал, то очень неуверенно и мимолетно, что однажды, много лет спустя, когда станет гораздо старше и печальнее, преследуемый призраками прошлой жизни, сможет вернуться сюда и понять, что обладает гораздо более впечатляющими игрушками, чем те, о которых только мог мечтать старик Харгот при всем его богатстве.

Игрушки…

Игрушки! Да, то были именно игрушки, с которыми поиграешь немного, как с многими другими вещами, а потом убираешь с глаз долой и навсегда забываешь об их существовании.

Игрушки!!

Игрушки!!!

Впрочем, как он впоследствии узнал, жизнь старика Харгота была не такой уж безоблачной, несмотря на все его богатство. Поговаривали, будто его старший сын Люсьен, его гордость и отрада, стройный молодой человек, артистическая натура, превратился в пьяницу, игрока и гуляку. Он волочился за женщинами, подцепил все возможные болезни, а когда отец перестал его финансировать и выгнал из дому, не пуская даже на порог, продолжал, по словам соседей, слоняться поблизости, время от времени – особенно темными или дождливыми ночами – пробирался в дом, чтобы увидеться с матерью и попросить у нее помощи. И, как все матери, она тайно ему помогала, несмотря на страх перед мужем. Во всяком случае, так говорили. Матери такие, и она не была исключением. Соседи утверждали, будто бы не раз видели, как она о чем-то шепчется с сыном в тени деревьев на лужайке или за углом на соседней улице – печальная, погруженная в раздумья, измученная беспокойством за сына женщина, всегда одетая в черное или темно-синее. Да, жизнь для всех уготовила разочарования, даже для старого Эбиджи и для него самого.

Он подошел к двери и снова остановился, гадая, стоит ему подняться наверх или нет: слишком уж печальным было это здание и царившая вокруг атмосфера, слишком остро ощущались отголоски прошлого, милого, давно умершего и полузабытого. И река, бодро катившая свои воды вдаль в самом конце улицы; и школа, возле которой обычно шумно играли дети, в то время, как он работал даже в те дни, когда на фабрике не было работы; и церквушка, расположенная чуть дальше по улице, куда по воскресеньям направлялись местные верующие; и убогий домик водопроводчика здесь же неподалеку, хозяин которого каждую субботу и воскресенье уезжал куда-то на своей подержанной колымаге, скрипевшей и стонавшей на все лады, сколько бы он ее ни ремонтировал.

В тех первых днях их жизни здесь были и краски, и радость, и солнечный свет, несмотря на то что они были так бедны!

Он никак не мог решить, стоит ли ему позвонить в колокольчик: совсем как в тот осенний день двадцать с лишним лет назад, когда они с Мари вот так же стояли перед этой дверью. Как она была тогда весела, исполнена надежд и совершенно не подозревала об уготованной ей тяжелой судьбе… Интересно, что там, внутри? По-прежнему ли маленькая газовая плита Мари стоит у окна кухни, одновременно и столовой, и прачечной, и даже гостиной? По-прежнему ли свисает с потолка над их крошечным обеденным столом (или его призраком) единственный газовый рожок? Как часто после обеда он сидел за этим столом, чтобы сэкономить на обогреве, поскольку так называемая отопительная батарея почти не давала тепла, а керосин стоил дорого, и читал или работал над проектами устройств, которые намеревался усовершенствовать и усовершенствовал – только спустя много-много лет, когда уже уехал из этих мест. Как же печально! Пока он жил здесь с Мари, ему ни разу не улыбнулась удача, ни разу не представилась возможность хоть как-то преуспеть. И все же, если бы только она могла узнать, не испытав при этом боли, сколь блестяще он воплотил в жизнь некоторые из своих проектов и какую прибыль они принесли – пусть не ей, но зато ему.

Он подумал, что теперь совсем не похож на человека, которого могла бы заинтересовать такая крошечная квартирка, – высокий, статный, состоятельный. Хотя… Вдруг он задумал купить это здание? Или снять квартиру для слуги, родственника? Кто знает. И вообще – какая разница, что он тут делает? Почему его так беспокоит, что о нем подумают?

Он позвонил в колокольчик, вспомнив глупую и очень неприветливую женщину невысокого роста, буквально все воспринимавшую в штыки, которая двадцать с лишним лет назад поднялась из подвала, вытирая руки о клетчатый передник и недовольно таращась на них. Как хорошо он ее помнил! Она так и осталась неприветливой, несмотря на все их попытки проявлять дружелюбие. А все потому, что у них никогда не было лишних денег, чтобы дать ей на чай. Вряд ли она живет здесь до сих пор. И правда – открывшая ему дверь женщина ничем не походила на ту, другую, кроме разве что одного: была такой же глупой и грубой. Только вот она оказалась такой грузной и мясистой, что в ней с легкостью поместились бы две прежних.

– Комнаты, – он едва не произнес «квартира», – на верхнем этаже. Можно их посмотреть?

– Фсефо три шетырнатцать в месяц.

– Да, я знаю, – почти грустно произнес он. Стало быть, ежемесячная плата осталась прежней, несмотря на то что город так разросся. Видимо, этого района не коснулись улучшения. – И все же я взглянул бы на них, если вы не возражаете, – добавил он, не в силах отделаться от ощущения, что взиравшая на него туповатая особа гадает, зачем ему вообще сдалась эта дыра.

– Обоштите, принесу ключ. Потниметесь сами.

Ему стоило догадаться, что она ни за что не полезет на четвертый этаж. Разве что по принуждению.

Вскоре она вернулась, и он направился вверх, вспоминая, как дородный супруг тогдашней уборщицы каждый вечер ровно в десять поднимался на последний этаж, а затем спускался вниз, гася по дороге тусклые газовые рожки – все, кроме одного на втором этаже (по распоряжению домовладельца, разумеется), – и при этом громко восклицал на каждой лестничной площадке: «Ах, готт, я патнялся фторой эташ и фыклюшиль сфет», «Ах, готт, я патнялся трет эташ и фыклюшиль сфет», «Ах, готт, я патнялся штферт эташ и фыклюшиль сфет». И так до тех пор, пока не достигал пятого этажа, где жили они с Мари. Как часто он слышал пыхтение и стоны этого с трудом поднимавшегося по ступеням толстяка!

Стены коридора были обклеены точно такими же – или очень похожими на них – ужасными желтовато-коричневыми обоями, которые они так ненавидели. Рассохшиеся ступени скрипели, как и в прежние времена. Лестничные клетки освещались все такими же крошечными газовыми рожками с потускневшими от времени абажурами розового стекла в форме свечей, без сомнения, призванными хоть как-то скрасить убогость жилища. Они с Мари никогда не поселились бы в этом доме, если бы им было важно, как выглядит коридор, или если бы открывавшиеся из его маленьких окошек виды не были так прекрасны. Сколько раз он взбегал по этим самым ступеням в зимние и летние вечера, прислушиваясь к тому, как суетится на кухне Мари и что-то лепечут их дети, спеша навстречу гостеприимному свету (зимой его включали в шесть часов вечера), льющемуся из замочной скважины и из щели под дверью. Его свет! Его дверь! В те темные зимние дни, когда работал далеко в центре города, он возвращался домой в одно и то же время. Мари, заслышав скрежет ключа в замке, всегда выбегала навстречу – густые черные волосы аккуратно заплетены в косу и уложены вокруг головы, симпатичное, собственноручно сшитое домашнее платье на пуговицах ладно облегает изящную стройную фигурку – и с улыбкой произносила: «Привет, дорогой! Вернулся?» Это оставалось неизменным, даже когда дела шли из рук вон плохо и продуктовые запасы в маленькой кладовой были такими же скудными, как и содержимое кошелька. Бедняжка Мари!