Читать книгу "Условности"

Короче говоря, как он признался одному из репортеров, согласившемуся сохранить его признание в тайне, он был не так уж сильно влюблен в миссис Дэвис, как она думала, бедняжка! Какое-то время он действительно был ею увлечен, но не более того. Она, конечно же, хороша собой и, разумеется, уверена, что влюблена. Но Стил и в страшном сне не мог представить себе, что может случиться нечто подобное. И вот тебе на! Они познакомились год назад на пляже. И Стила точно громом поразило. Ну, вы знаете, как это бывает. С женой он не слишком хорошо ладил, но следовало подумать и о сыне. Он никому не хотел навредить. Совсем не хотел. И уж, конечно, он не может теперь бросить жену. Общественность этого не одобрит, и неприятностей не избежать. Но не стоит забывать и о миссис Дэвис. Разве возможно отвернуться от нее сейчас, когда она сидит в тюрьме из-за того, что якобы отправила жене своего любовника отравленные конфеты. Этого общественность тоже не одобрит.

Как это все ужасно! Как душераздирающе! Он и подумать не мог, что Мари опустится до того, чтобы отправить яд его жене, да и не верил, что она действительно пошла на нечто подобное. И все же… В этом «все же» читались некоторые сомнения. Во всяком случае, репортерам так показалось. Как бы то ни было, он понимал, что теперь ему придется оставаться рядом с женой до тех пор, пока не минует опасность для ее здоровья. Этого требовало от него общественное мнение. В целом у репортеров сложилось впечатление, что Стил – обыкновенный трус. Один из них выразился следующим образом: «Ба, мужество буквально испаряется у него из головы!»

Но тем не менее Стил несколько раз посетил миссис Дэвис в тюрьме. В газетах писали, что она рыдала, не переставая признаваться ему в любви, но что произошло между ними на самом деле, я так и не узнал. Стил ничего не говорил, да и ей наказал помалкивать. В газетах также появлялись многочисленные интервью с супругой Стила, которая не умерла и теперь в самый разгар скандала призналась, что время от времени перехватывала письма мужа и его любовницы. Почерк на бумаге, в которую была обернута коробка конфет, так напоминал руку миссис Дэвис, что, съев пару конфет и ощутив симптомы отравления (но никак не раньше), она заподозрила, что угощение прислала любовница мужа.

5

А тем временем, несмотря на печальный рассказ несчастной жены, все внимание газетчиков было по-прежнему приковано к миссис Дэвис. Она была молода, красива и принесла – или, по крайней мере попыталась принести – кровавую жертву на алтарь любви. Чего еще могли желать репортеры ежедневных газет? Она выглядела настоящей героиней даже в этом преисполненном высокой морали, консервативном и очень религиозном городе. Обыватели сгорали от любопытства и сочувствовали героям этой истории. Как, интересно, объяснили бы этот феномен поборники морали? Последствия столь пристального интереса общественности не заставили себя ждать. Миссис Дэвис принялись осаждать репортеры женского пола, специализировавшиеся на слезливых душещипательных историях и ставившие своей задачей провести психологический и психиатрический анализ подозреваемой, не дожидаясь появления каких-либо доказательств вины или официального обвинения, а потом не только докопаться до мельчайших подробностей разыгравшейся драмы, но и вытащить на свет божий все скрытые мотивы ее поступка.

Читая газеты в те дни, я узнавал, что миссис Дэвис являлась и в то же время не была невротичкой и психопаткой, склонной к хитрости, скрытности и расчетливости. В одних статьях она представлялась читателю мягкой, простодушной, страстной женщиной, живущей в мире иллюзий, в других ей приписывались прямо противоположные черты. Конечно же, она виновна – а может, и нет, – хотя, скорее всего, виновна и непременно должна рассказать, как совершила преступление, почему, в каком настроении и так далее и тому подобное. Также выяснилось, что она послала яд намеренно, с холодным расчетом, трезвой головой и целью убить. Ее глаза, руки, форма носа и ушей служили тому доказательством. И в то же время все эти черты говорили как раз о том, что она никак не могла пойти на убийство. Возможно, ею руководили сильные эмоции и неутолимое желание, справиться с которыми ей оказалось попросту не по силам? Была ли она в ответе за свою возвышенную, разрушительную любовь? Определенно! А кто из смертных не несет ответственности за собственные деяния? Великая, всепоглощающая, разрушительная страсть! Ну-ну. Вздор! Она вполне могла с собой совладать. Нет, она не могла с собой совладать. Могла ли она с собой совладать? И так до бесконечности.

Параллельно с этим семейство Стил подверглось тщательному изучению, и нас регулярно потчевали полученными результатами (куда же без этого?). Что они вообще были за люди? Теперь Стила характеризовали как совершенно заурядного, хоть и способного газетчика. Звезд он с неба не хватал, но и в каких-то пороках замечен не был. Словом, вполне себе серьезный и преданный сотрудник. Миссис Стил же женщина славная, но совершенно непривлекательная, да к тому же напрочь лишенная романтических устремлений, воображения и какого бы то ни было очарования. Одного взгляда на нее и исполненную обаяния, привлекательную миссис Дэвис хватало, чтобы понять, почему Стил сбился с пути. В этом извечном старом, как мир, любовном треугольнике присутствовали все три вершины: непривлекательная женщина, привлекательная женщина и мужчина, которого привлекала более привлекательная из них. Ситуация трудноразрешимая, и оттого еще более печальная. Невозможно было не сочувствовать миссис Стил – обманутой жене. И в то же время невозможно было не сочувствовать миссис Дэвис – пленительной, страстной, жаждущей любви беспомощной красавице, – беспомощной, потому что жаждущей любви.

А тем временем за дело взялась окружная прокуратура, и клубок начал постепенно разматываться. Прежде всего требовалось установить, где были куплены конфеты, как их начинили ядом, каким именно ядом и где этот самый яд был приобретен. Химики, детективы и почерковеды принялись за работу. Установить, что в качестве яда использовался мышьяк, не составило труда, однако следствию еще предстояло выяснить, откуда он взялся. А это оказалось гораздо сложнее. Прошло некоторое время, прежде чем было установлено его происхождение. Зато определить происхождение конфет удалось почти сразу. Они были упакованы в фирменную коробку одной известной кондитерской. Только вот как узнать, кто ее купил? В кондитерской этого не помнили. А миссис Дэвис, хоть и признала, что почерк на упаковке действительно очень напоминал ее собственный, всячески отрицала свою причастность к коробке, утверждая, что никогда не покупала конфет в вышеозначенной кондитерской. Она с готовностью согласилась участвовать в опознании, но никто из работников кондитерской не смог узнать в ней женщину, купившую злополучные конфеты. Один или двое припомнили, что вроде бы видели похожую на нее покупательницу, но утверждать этого с уверенностью не могли. Девушка, работавшая в кондитерской в ту неделю, когда были куплены конфеты, уволилась. Эта новенькая продавщица находилась на испытательном сроке и отработала всего неделю, а потом пропала. Имя ее, разумеется, было известно, и посему не только следователи окружной прокуратуры, но и газетчики ринулись на ее поиски.

Поговаривали, будто козни против своей соперницы миссис Дэвис плела вместе со Стилом, а может, в деле и вовсе был замешан он один, поскольку ему явно не терпелось отделаться от жены. А почему нет? Он вполне мог подделать почерк миссис Дэвис или придать сходство с ним своему собственному. Но были и такие – даже в редакции газеты, где я работал, – кто свято верил в то, что, возможно, миссис Стил сама отправила себе те конфеты, чтобы навредить своей сопернице. А почему нет? Ничего удивительного. Женщины, они такие. Разве истории не известны подобные случаи? Споры! Соперничество! Может, она и вовсе хотела умереть, чтобы отомстить той, другой женщине. Неужели это так уж неправдоподобно? – высказал предположение редактор отдела железнодорожных новостей.

– К черту! Что за чушь! – возмущенно возражал другой редактор. – Ни одной женщине не придет в голову свести счеты с жизнью, чтобы освободить место сопернице. Совершенно бредовая идея.

– А что, если, – вопрошал третий, – она попросту не рассчитала дозу отравы? Как знать? Может, она и не собиралась принимать так много.

– Господи ты боже мой! – восклицал четвертый. – Нет, вы только их послушайте! Устроили тут заседание Ассоциации Шерлоков Холмсов! Может, уже хватит?

Спустя еще неделю или около того отыскалась девушка, работавшая в кондитерской. Она уехала из города по окончании испытательного срока, отправившись в Денвер. Когда ей показали фотографии миссис Дэвис, миссис Стил и еще нескольких женщин и спросили, не покупала ли одна из них в означенный день двухфунтовую коробку конфет, она не опознала никого за исключением разве что миссис Стил. Хотя по фотографии трудно было сказать наверняка. Вот если бы посмотреть на нее вживую… В результате, не поставив в известность газетчиков, освещавших это дело, девушку попросили вернуться в город. Там, в здании окружной прокуратуры, ей предъявили для опознания нескольких женщин, подобранных специально для этого случая, среди которых оказалась и миссис Дэвис. Однако, внимательно рассмотрев их всех, девушка никого не узнала. Тогда послали за миссис Стил, которая к тому времени уже выздоровела и снова была на ногах. Она явилась по вызову в сопровождении представителя прокуратуры. И едва только она переступила порог комнаты, где все еще находились и другие женщины, девушка-продавщица воскликнула:

– Так вот же она! Вот эта женщина! Да-да, это именно она.

На этот раз девушка была абсолютно уверена.

6

Как и принято в подобных случаях, миссис Стил, несмотря на всеобщее сочувственное к ней отношение, предстала перед следователями, которые вскоре добились от нее правды. Не выдержав, она истерически разрыдалась.

Именно она купила конфеты и начинила ядом. Ее жизнь рушилась буквально на глазах, и ей хотелось умереть. Она самолично написала адрес на бумаге, в которую была завернута коробка конфет, как и предполагали некоторые умники из нашей газеты, но сначала потренировалась копировать почерк миссис Дэвис, взяв в качестве примера надпись на конверте с письмом, адресованным мистеру Стилу. Конфеты она начинила не мышьяком, а крысиным ядом, который зачем-то купила задолго до этих событий. Желая навлечь подозрения на миссис Дэвис, она положила понемногу яда в каждую конфету – достаточно, чтобы убить крысу, – дабы создалось впечатление, что отравлена вся коробка. На такую мысль миссис Стил натолкнула одна газетная статья, попавшаяся ей на глаза много лет назад. Она ненавидела миссис Дэвис за то, что та украла у нее мужа, и следила за любовниками.

По ее собственному утверждению, съев одну из конфет, она решила, что этого будет достаточно, чтобы покончить с жизнью. Однако, прежде чем положить конфетку в рот, она убедилась, что миссис Дэлримпл, жена одного из газетчиков, которую она первой позвала на помощь, дома, чтобы ей можно было позвонить или послать за ней сынишку. Ее целью было поселить в душе миссис Дэлримпл уверенность в том, что яд прислала миссис Дэвис. После ее кончины миссис Дэвис понесла бы наказание, неверный муж не смог бы воссоединиться со своей любовницей, а сама она избавилась бы от страданий.

Итог: с миссис Дэвис немедленно сняли все обвинения, но против миссис Стил таковых не выдвинули. По мнению окружной прокуратуры и газет, наиболее точно отражавших мнение общественности, она и без того достаточно настрадалась. К тому же настрой местного населения попросту не позволил бы прокурору привлечь бедняжку к ответственности. Ее сломленность и покаянное признание оказали такое действие на горожан, что отныне и навсегда они заняли сторону миссис Стил, как еще совсем недавно готовы были встать на защиту миссис Дэвис. Ведь теперь было доподлинно доказано, что именно миссис Стил, а не миссис Дэвис оказалась настолько эмоционально измотана, что была готова – и даже предприняла попытку – принести на алтарь любви кровавую жертву, погубив не только себя, но и свою соперницу. Как бы то ни было, именно кровавое жертвоприношение или, если хотите, сама мысль о чем-то подобном лежала в основе общественных настроений, заставляя местное население сочувствовать той, что была исполнена решимости убить во имя любви.

Но не думайте, что история на том и закончилась. Как бы не так. Было в ней кое-что еще, причем весьма любопытное, на что я хочу обратить ваше внимание. Как я уже сказал, все газеты отнеслись к миссис Стил весьма благосклонно – это действительно так, – как и авторы слезливых историй, эти неподкупные барометры общественного мнения. Они на разные лады расхваливали миссис Стил, воспевая ее преданность, ее невыносимое безгласное горе, трагизм ее ситуации и намерение принести себя в жертву. Она буквально стала любимицей всех этих журнальных псевдоаналитиков.

Что же до миссис Дэвис, то в ее адрес не было высказано ни единого слова сочувствия, не говоря уже о похвалах или понимании. Хотите верьте, хотите нет, но о ней больше не упоминали, позволив ей вновь кануть в пучину безвестности. Отныне ее словно никогда и не существовало. Кажется, она на несколько недель вернулась в дом, в котором жила раньше, а потом и вовсе исчезла из поля зрения.

Однако вернемся к Стилу. Ведь существовала и третья, весьма примечательная составляющая этой истории. После того как миссис Дэвис была полностью оправдана и бесшумно удалилась со сцены, как, вы думаете, он отнесся или должен был отнестись к происходящему? Куда бы отправился? Что бы предпринял? Какую бы позицию занял? Заявил бы, что вновь предан жене? Или предан миссис Дэвис? Или же заявил бы о своем разочаровании и безразличии ко всему? Я был немало озадачен, хотя считал себя человеком совершенно посторонним, которому не было никакого дела ни до Стила, ни до разворачивавшейся в его жизни драмы, если, конечно, не принимать во внимание общей озабоченности подобными вещами, имеющими важное значение для интимной и общественной сторон нашей жизни. Признаться, озадачен был не только я. Происходящее сбивало с толку и остальных, особенно тех, кто имел отношение к газетам в этом городе: авторов передовиц, редакторов отделов городских новостей, заведующих редакциями, следивших за постоянно меняющейся чередой событий и не знающих при этом, что обо всем этом думать, и, я бы сказал, не способных выбрать какую-то определенную линию поведения. Допуская, что Стил состоял в сговоре с миссис Дэвис с целью избавиться от жены, все эти люди были в равной степени готовы как вздернуть его на виселице, так и полностью оправдать. Теперь, когда выяснилось, что он не имел никакого отношения к попытке отравления и повинен лишь в супружеской неверности, из-за которой его жена была очень несчастна в браке и желала умереть, газетная братия готова была оказать ему снисхождение. В конце концов, его жена ведь не умерла. Да и миссис Дэвис понесла наказание. Можно, конечно, говорить что угодно, но, внимательно взглянув на миссис Стил и миссис Дэвис – пусть не с духовной, но хотя бы с материальной точки зрения, – как бы поступили вы?

Как бы то ни было, разговоры о Стиле в редакциях газет не умолкали. Некоторые из редакторов отделов городских новостей и заведующих редакциями наконец задались вопросом: что делать со Стилом и стоит ли вообще с ним что-то делать? Как с ним быть теперь, когда все неприятности позади? Продолжать подвергать его гонениям? А смысл? К тому же это нечестно, никому не сулит выгоды, да и вообще того не стоит. И теперь, когда гроза миновала, нельзя ли что-нибудь для него сделать? В конце концов, он весьма уважаемый репортер и всегда был в хороших отношениях с коллегами. Почему бы не принять его обратно? А если нет, то как теперь станут относиться к нему его друзья? Разорвут с ним отношения, постараются забыть, или что? Собирается ли он остаться в Г. и бороться за место под солнцем или предпочтет уехать? Но если он уедет или останется, то с кем именно? Этакое полублагожелательное, полуэгоистичное любопытство.

7

Наконец несколько сотрудников нашей и еще несколько сотрудников других газет, более-менее близко знакомых со Стилом, решили поступить следующим образом: отправиться прямиком к нему и поинтересоваться – не для огласки, конечно, а с глазу на глаз, – какие шаги он хочет предпринять, что он сам думает по этому поводу и могут ли местные газеты каким-то образом ему помочь. Хочет ли он восстановиться в должности? Собирается ли остаться с женой? И что говорить о миссис Дэвис, если вообще следует о ней говорить? Словом, они вознамерились побеседовать с ним без всякого злого умысла и не вынося сор из избы, как друзья и коллеги, чтобы далее действовать в меру своих возможностей в соответствии с его пожеланиями.

Выполнить эту миссию вызвались два местных репортера, которых Стил искренне уважал. Явившись к нему, они озвучили все вышеперечисленные вопросы. Как мне потом рассказали, его застали сидящим на крыльце очень маленького, ничем не примечательного домика, в котором они с женой обитали после того, как с миссис Дэвис сняли все обвинения, и читал газету. Сидевшая рядом с ним миссис Стил выглядела еще более исхудавшей, недовольной, бледной и непривлекательной, чем прежде. На прилегавшем к дому участке гулял их сынишка. Подойдя к крыльцу, репортеры попросили Стила переговорить с ними с глазу на глаз, и его супруга поднялась и ушла в дом. По словам одного из репортеров, она выглядела так, словно ожидала очередных неприятностей. Стил же, напротив, беспрестанно улыбался и буквально источал радушие и гостеприимство. Конечно же, он надеялся на лучшее, желая побыстрее покончить с любым источником новых проблем. Было заметно, как нервозно он потирает руки и облизывает губы.

– Заходите, ребята. Поднимайтесь на крыльцо. Обождите минутку, я сейчас вынесу стулья.

Он поспешно удалился, но быстро вернулся назад, как показалось его гостям, полный решимости произвести на них наилучшее впечатление.

Узнав о причине их визита, изложенной в высшей степени тактично и деликатно, Стил вновь расплылся в улыбке, явно желая, чтобы о нем снова думали хорошо. На вопрос о том, собирается ли он остаться в городе, Стил ответил:

– Пока да.

Впрочем, у него попросту не было выбора. За последнее время ему не удалось скопить достаточно денег, чтобы как-то изменить текущую ситуацию, а те сбережения, что у него были, пошли на оплату лечения жены и прочие издержки.

– Ну а если между нами, Стил, – произнес один из репортеров, знавший его лучше, чем остальные, – как насчет миссис Дэвис и твоей жены? Как собираешься с ними поступить? Намерен остаться с женой или со временем уйдешь к той, другой женщине? Ты только не пойми превратно. Мы не хотим создавать тебе проблем и не собираемся предавать огласке твои откровения. Просто парни в редакции пребывают в некотором недоумении. Они не собираются о тебе писать. Никаких порочащих статей. Просто хотят узнать твое мнение о произошедшем, чтобы в случае возникновения очередных спекуляций на неприятную тебя для тему постараться сгладить острые углы.

– Да, я понимаю, – радостно и без особых раздумий ответил Стил. – Полагаю, об этой Дэвис можно забыть. Я разорвал с ней всяческие отношения. Честно говоря, она ничего для меня не значила. Так, обычная…

Тут он употребил эпитет, коим обычно награждают представительниц древнейшей профессии. Что же до его жены, то он, разумеется, останется с ней. Она хорошая женщина. Любит его. Да к тому же у них сын. С походами на сторону покончено. Так что и говорить не о чем. Он хоть и оступился однажды, но впредь подобного не повторится… И так далее.

Впоследствии эти двое посланников рассказывали, что не раз мысленно морщились, слушая откровения своего приятеля, поскольку у них сложилось впечатление, будто Стила и его любовницу связывало нечто большее, нежели банальное утоление плотских потребностей. Как он мог с такой легкостью все перечеркнуть после столь душераздирающих приступов ревности со стороны миссис Стил и страстных признаний в чистой, возвышенной и бессмертной любви со стороны миссис Дэвис? Только представьте! Побеседовав со Стилом еще немного, репортеры ушли, убежденные в том, что, какие бы чувства ни испытывал к жене или миссис Дэвис, он был буквально затравлен царившими в окружающем мире условностями, причем до такой степени, что был вынужден отчаянно искать оправдания. Он был слаб и в сложившейся ситуации старался всеми силами сохранить лицо. Как выразился впоследствии один из тех двух журналистов, было во всем этом что-то неприятное. Отчего он вдруг так изменился? Зачем так легко оскорбил миссис Дэвис? Почему, признаваясь прежде в том, что все же испытывает к ней некоторую привязанность, теперь добровольно выставлял себя грубияном и негодяем, да еще в такой оскорбительной манере? Впрочем, в том, что он негодяй, сомнений не оставалось, ибо миссис Дэвис никак не могла быть столь безнравственной особой, коей он пытался ее выставить. С этим все единодушно согласились. Таким образом, в Г. за Стилом закрепилась репутация негодяя, и его больше не взяли ни в одну из местных газет.

Лично я не мог этого понять. Эта история никак не давала мне покоя. Я не раз задавал себе вопрос, чем руководствовался в своих поступках Стил: общественным мнением, страхом лишиться того ничтожного одобрения общества, коим некогда пользовался, жалостью к жене или чем-то таким, что сделала или, наоборот, не сделала миссис Дэвис? Ведь в итоге стало ясно, что ее вина состояла лишь в любви к Стилу – пусть тайной и незаконной, но все же любви. Память вновь и вновь невольно возвращала меня на борт прогулочного корабля, где возле рубки моему взору предстали неясные очертания влюбленных, слившихся в объятиях в серебристом сиянии луны. Эту исполненную романтики картину я не забуду никогда. И кто бы мог подумать, что она обернется чем-то подобным! А ведь были танцы, и смех, и любовь.

8

Но и на этом история не закончилась, хотя вам, наверное, уже наскучило меня слушать. Хотелось бы придать ей некую завершенность, вроде вишенки на торте. После тех событий, о которых рассказывалось выше, минуло семь лет. К тому времени я переехал в Нью-Йорк и стал карикатуристом. От одних знакомых я узнал, что Стил тоже перебрался в Нью-Йорк и трудился в одной из местных газет на какой-то скромной должности вроде помощника редактора или корректора. И вот однажды, в одно из воскресений, я встретил его у входа в зоопарк в Бронксе прямо перед закрытием. Он был со своей женой и младшим сыном, родившимся уже после отъезда семьи из Г. Старшего мальчика, которому уже должно было исполниться лет двенадцать, с ними не было. Обо всем этом я узнал из короткой беседы со Стилом.

Но его жена! Ее мне не забыть никогда. Такую изможденную, выцветшую, исполненную безысходности. А этот мальчик, цеплявшийся за ее руку, появившийся на свет после ее воссоединения с мужем! Боже! В тот момент я подумал о том, как страх и условности могут опустошить человека, убить его эмоционально. В довершение ко всему Стил принялся не то чтобы извиняться или оправдываться, но как-то слишком заискивающе и многословно объяснять свой добровольный отказ от радостей жизни, свободы и, если хотите, распущенности. Ведь он, разумеется, знал, что я не забыл ту давнюю историю со всеми ее мучительными и пикантными подробностями.

– Моя жена! Моя жена! – поспешно воскликнул он, поскольку я не сразу ее узнал, а потом напыщенно взмахнул рукой, как если бы хотел сказать: «Как видишь, я очень горжусь своей женой. Я все еще женат на ней и ничуть об этом не жалею. Я теперь совсем не тот человек, каким ты знал меня в Г. Совсем, совсем не тот!»

– Ах да, – ответил я, окидывая взглядом стоявшее предо мной семейство. – Я очень хорошо помню твою жену и сына.

– Нет-нет, не этого, – поспешил объясниться Стил. – Ты говоришь о Гарри. А это другой малыш, Фрэнсис. – А потом, словно желая восстановить в моих глазах свой прежний авторитет, он добавил: – Мы теперь живем на Стейтен-Айленде – в северной его части, близ переправы. Ты непременно должен к нам заглянуть. Поездка покажется тебе приятной, и мы оба будем очень рады тебя видеть. Правда, Эстель?

– Да, конечно, – кивнула миссис Стил.

Я поспешил как можно скорее с ними распрощаться. Контраст оказался слишком разительным. Всплывавшие в моей памяти проклятые воспоминания, какими бы недозволенными они ни казались, были слишком яркими. Я никак не мог перестать думать о пароходе «Айра Рэмсделл» и о том, как я завидовал Стилу, танцам, любви, музыке и лунному свету.

– Вот те на! – воскликнул я, спеша прочь. – Вот те на!

Холод и печаль – именно такие чувства охватывают меня теперь при виде того, как угасают любовь и радость».