Читать книгу "Условности"

К тому же Мадлен не покидала мысль, что ей суждено еще более суровое наказание, которое может постигнуть ее из-за каких-нибудь неизбежных ошибок. Жизнь всегда так с ней обходилась. Но здесь, в монастыре, со временем оказалось, что не все так плохо.

Большая швейная мастерская с сотней машинок и высокими окнами, откуда открывался безотрадный вид на лежавшие к югу угольные склады и реку с суденышками, стала казаться Мадлен не такой уж и мрачной. Чистые светлые окна, натертые самими исправницами до блеска полы и стены, монахини, не брезговавшие их работой, и одеяния сестер, их отороченные белым чепцы, черные платья и позвякивающие четки, их тихие шаги и негромкие разговоры – все это производило на Мадлен огромное впечатление.

Ее никто никогда не ругал, если она с первого раза не все понимала, ей лишь медленно и терпеливо объясняли самые простые вещи, сами по себе нетрудные. Кроме обычной работы, надо было ходить строем, скрестив руки на груди и подняв голову, стоять на коленях во время службы и при вознесении молитв до и после еды, при подъеме и перед отбоем, при благовесте утром, в полдень и вечером. Это не было притеснением и вскоре даже начало ей нравиться.

Обитавшие вместе с ней девушки сперва держались замкнуто, молчаливо и холодно, погруженные в свой мир прошлых событий, связей и отношений. Однако оказавшись бок о бок за работой, за столом, на молитве, на отдыхе, они не могли понемногу не завязать нечто похожее на дружбу, приведшую в итоге к доверительным разговорам.

Молодая девушка по имени Виола Петтерс, сидевшая справа от Мадлен в швейной мастерской, бойкая и веселая хрупкая блондинка, хоть и перенесла много того, что можно назвать невзгодами, но все же сохранила интерес к жизни.

Постепенно, сидя вместе за работой, они сблизились. Виола призналась, что ее отец, не состоявший в профсоюзе маляр, всегда хорошо зарабатывал, когда мог раздобыть работу, но плохо распоряжался деньгами. Мать ее сильно болела, детей было много, и жили они очень бедно.

Виола сначала работала на заводе тары, где ей удавалось зарабатывать три доллара или меньше на сдельщине – «склейке углов», как она ее называла. Как-то раз, когда ее обругали и даже вышвырнули из-за стола, потому что она что-то напортачила, она взяла и уволилась. Отец, в свою очередь, стал ругать ее за «гордость», и тогда она нашла работу в магазине фиксированных цен за три доллара в неделю плюс один процент комиссии с продаж, что составляло даже меньше доллара. Потом она перешла на работу получше, в универмаг за пять долларов в неделю, и там наконец встретила симпатичного парня, который принес ей столько бед.

Он работал водителем такси, и, когда был на смене, всегда имел в своем распоряжении машину, вот только на смену он выходил очень редко. Хотя он довольно скоро на ней женился, но должным образом жену не содержал, а вскоре после свадьбы его и вовсе арестовали и вместе с двумя подельниками обвинили в угоне и продаже чужого автомобиля. После нескольких месяцев предварительного заключения его приговорили к трем годам тюрьмы.

Все это время он ждал от нее помощи, требовал, чтобы она добывала деньги, о которых и не мечтала, причем любыми способами, умолял, разве что не приказывал, но она по-прежнему его любила. И вот, когда она добывала деньги тем самым способом, ее схватила полиция и направила сюда, как и Мадлен, вот только она никому не рассказывала, даже Мадлен, что полиция так и не узнала, что одним из предложенных ее возлюбленным способов было воровство.

– Только, знаешь, мне плевать, – шепотом закончила она свой рассказ, когда они работали. – В любом случае он был добрый, когда у нас была работа. Он был от меня без ума, ему нравилось водить меня на танцы, в рестораны и в кино, когда он был при деньгах. Да, вот это были времена! А если он захочет, чтобы я к нему вернулась, когда его выпустят, я обязательно вернусь. Вот ты бы послушала, что тут девчонки говорят!

И вот наконец и Мадлен пришлось рассказать свою историю.

Были и другие девушки, которые, после того как лед недоверия был сломлен, охотно делились рассказами о своей жизни – грустной, неудачной и полной мучений. И иногда, когда Мадлен просто слушала эти откровения, в ней снова возрождалось былое чувство веры и интереса к жизни. Истории эти были плохими, но очень жизненными. Ведь, несмотря на несчастливое начало жизни, на грязь, которая с ранних пор помимо их воли окружала ее подружек везде и всюду, откуда почти все из них старались выбраться, они сохранили веру и волю к жизни.

Для всех, очевидно, только любовь была путеводной звездой, но стала проклятием. Они в большинстве своем думали о радостях, которые обретут, соединив свою жизнь с любимым или вырвавшись в свободный мир, возможно, снова найдя работу, по крайней мере, оказавшись рядышком с красотой и радостями жизни, какими они их понимали.

И вот мало-помалу крушение надежд и мечтаний все больше отдалялось от Мадлен, стихала боль от страшного позора и утраты иллюзий. Монотонная размеренность этой суровой жизни, какой бы равнодушной к девушке та ни казалась, успокаивала ее безопасностью и отстраненностью от внешнего мира. Ежедневно, просыпаясь в утренней тиши своей спаленки, повторяя заученные молитвы, молча шагая в часовню, на завтрак и на работу, не слишком шумно играя и, наконец, снова возвращаясь тем же размеренным порядком в кровать, Мадлен успокаивалась и постепенно исцелялась.

И все же – а может быть, и из-за этого – она не могла совсем не думать о лязгающем и грохочущем мире за пределами обители. Он принес ей мрак и боль, но он был живым, пусть даже грубым и жестоким. Ярко освещенные вечерние улицы! Автомобили! Большой танцзал у берегов огромного синего моря, где ее учили танцевать! Стершиеся ощущения от прикосновений рук ее неверного возлюбленного, его поцелуи, такие мимолетные! Где он теперь в том огромном непонятном мире? С кем? Какая она? Наскучит ли она ему так же скоро, как Мадлен? Так же ли он ее обижает? Где Тина? Фрэнк? Мать? Что с ней сталось? Она ничегошеньки о ней не знала.

Через некоторое время, почувствовав искреннюю, полную веры и терпения натуру, Мадлен, расплакавшись на плече сестры Агнес, поведала ей все о себе и своих близких, и та пообещала разузнать, что только сможет. Однако выяснив, что мать Мадлен определили в работный дом, монахиня решила, что лучше всего будет пока что промолчать. Мадлен довольно быстро найдет ее, вернувшись в большой мир. Зачем сейчас омрачать вновь нарождающийся интерес к жизни столь постыдным воспоминанием?

6

И вот в назначенный срок Мадлен снова отправили в большой мир с воспоминаниями о прошлом. Теперь она была не столь слабо оснащена для противостояния судьбе, как прежде, но все же ввиду своего характера не очень-то готова к жизненной борьбе.

После множества благочестивых и мудрых наставлений о ловушках и капканах мирской жизни Мадлен в сопровождении закутанной в черное монахини препроводили в одну высоконравственную и набожную семью, чья строгая приверженность религиозным устоям должна была послужить девушке идеальным примером. Мадлен снова оказалась предоставленной самой себе и обязанной выполнять уже знакомую работу, потому как монахини в своих истовых стремлениях не могли найти для своих подопечных ничего лучшего, чем места прислуги. В обучении и воспитании они не поднимались выше теории морали, требующей не столько умения, сколько веры и слепого повиновения.

Здесь, как и в исправительном заведении, в самом воздухе витала и окружала ее, словно аура, идея религии и веры, хотя сама Мадлен пока не была готова ее принять и никогда всерьез над ней не задумывалась.

Здесь, как и в заведении, повсюду висели образки или цветные картинки святых с обрамленными звездами или коронами ликами, с руками, держащими скипетры или лилии, в одеяниях, изящно ниспадавших вниз и выполненных в белых, синих, розовых и золотистых цветах. Лики у них были ясные, глаза добрые и полные мысли, однако для Мадлен они по-прежнему были лишь картинками – красивыми и изящными, даже успокаивающими душу, но они находились так далеко от современной действительности, что были для нее лишь немногим больше, чем красивые рисунки.

В огромной церкви, которую они посещали и куда уговорили ходить и Мадлен, было еще больше таких же озаренных свечами образов святых, каноны и алтари были окружены большим и малым количеством свечей, на которые она обычно смотрела с удивлением и восторгом. Облачения священников и прислужников, бело-золотые и красно-золотые ризы, епитрахили, золотые и серебряные кресты, кубки и чаши наполняли благоговением ее душу, наивную и впечатлительную, не убеждая ее в вездесущности высших сил, о чьем значении или смысле она не могла догадываться. Бог, Бог, Бог – она слышала о нем, о крестных муках и искупительной жертве Господа Иисуса Христа.

И здесь, как и там, молчание, порядок, чистота, размеренность и простота поражали ум Мадлен и были никак не похожи на ее прежнюю жизнь.

Раньше она не знала и не ощущала значимости всего этого. Теперь же день за днем в ее душе, пусть и негромко, начинали отзываться даже самые простые звуки: как падают капли воды или тикают настенные часы. Однообразная рутина, привычность и блеск огромной, довлеющей над миром религии произвели на нее глубокое впечатление.

И все же, несмотря на периодические визиты из отдела надзора или кого-то из монахинь, Мадлен не только разрешалось, но и необходимо было строить свою жизнь в меру своих сил и жить на то, что она могла заработать. Несмотря на молитвы и внушения монахинь, жизнь была по-прежнему нелегкой и жесткой. Похоже, она мало соотносилась с религией. Вопреки наставлениям церкви, семья, в которой она работала, видела в своих благочестивых обязательствах лишь то, что Мадлен нужно давать кров и кормить согласно ее полезности для хозяев. Если ей хотелось жить лучше, необходимость чего она очень скоро поняла, нужно было самой научиться тому, чего она сейчас не умела. И она хорошо понимала, что если научится чему-то большему, то здесь станет не нужна. В то же время, если проведенные в заведении месяцы и вернули Мадлен к стремлению к лучшей жизни, то внешний мир, удовольствия и надежды, манил к себе столь же настойчиво и мощно, как и прежде.

Но как этого добиться? Как? Вот в чем была главная проблема. Мадлен была не из тех, кто отважен, изобретателен и способен в одиночку изменить свою жизнь к лучшему. Сколько бы она ни думала и ни пыталась, ей казалось, что только любовь и нежная забота любящего человека способны разрешить все ее жизненные трудности.

Но даже если и так, то где найти эту спасительную идеальную любовь? Да, она совершила ошибку, которую придется признать при развитии любых честных отношений. И что дальше? Простит ли ее любовь, сохранится ли восхищение? Любовь, любовь, любовь, мир и покой размеренной и счастливой семейной жизни, которую, как казалось Мадлен, она видела у других. Как же ярко она сверкала – словно путеводная звезда.

И тут снова появилась мать.

Вскоре после выхода из заведения полное одиночество, чувство дочернего долга и жалость заставили Мадлен разыскать мать, чтобы снова создать для себя какое-то подобие дома, каким бы убогим он ни был. «У нее никого, кроме меня, нет», – твердила себе Мадлен. По крайней мере, в ее полной одиночества жизни мать могла выслушать, поговорить с ней и пожалеть. Пусть даже она и станет клянчить, ей будет хотя бы куда возвращаться.

В один из выходных Мадлен пошла на их последнюю квартиру и узнала, что мать определили в «Остров», но она оттуда вернулась, после чего ее отправили на ферму с проживанием для бедняков. После неудачных поисков мать в конце концов сама нашла Мадлен и снова стала для нее обузой до самой своей смерти чуть более года спустя.

Тем временем жизнь продолжала неустанно манить Мадлен, поскольку она по-прежнему была полна надежд и неиссякаемого молодого задора.

Как-то раз, еще до выхода из заведения, где они вместе работали, Виола Петтерс сказала ей в порыве откровенности: «Хотелось бы с тобой встретиться, как только мы отсюда выберемся. Только без толку писать мне сюда: не верю я, что они что-то мне передадут. Не верю я, чтобы они хотели, чтобы мы с тобой дружили. Не верю я, что они любят меня так же, как и тебя. Но все же напиши, куда бы тебя ни занесло, мне по адресу… – И она назвала свой адрес. – Когда выйду, заберу письмо».

Она заверила Мадлен, что обязательно найдет хорошее место, как только избавится от опеки сестер, а потом, если получится, может, найдет что-то подходящее и для Мадлен.

Частенько в невеселые дни после освобождения Мадлен думала о своей подружке, и, очень желая хоть как-то устроиться, наконец написала Виоле, и та вскоре ответила предложением увидеться.

Но, как оказалось, Виола ничем не могла ей помочь в новой жизни. Она, как выяснила Мадлен, работала в компании, занимавшейся ремеслом, которого Мадлен твердо пообещала себе избегать. Виола жила в собственной квартире, чего у Мадлен никогда не было, но ее способ добывания денег Мадлен принять не смогла.

Однако в ее собственной жизни, состоявшей из перемещений с одного места на другое, из магазина на фабрику в надежде на лучшую долю, тоже не было ничего хорошего. Работая день за днем, Мадлен все яснее осознавала, что грубая работа, которой она занималась, ничего хорошего ей не сулит. Мать к тому времени умерла, и ей было как никогда одиноко. За несколько лет, в течение которых она трудилась, ведя полунищенскую жизнь, Мадлен только и делала, что мечтала о большой любви и том, что она могла бы ей дать: тепло заботливой руки, прибежище любящего сердца.

И вот, во второй раз за ее недолгую жизнь, к ней пришла любовь – или ей так казалось, – по крайней мере, сердцем она в это верила.

К тому времени своими усилиями она добилась места продавщицы в большом универмаге с зарплатой семь долларов в неделю, на которые она пыталась прожить. И вот однажды среди покупателей появился один из обходительных и искусных мастеров жить, кое-как выкручиваясь, красавчик, для которых женщины – добыча, которую ловят на приманку из лихо закрученных усов и тщательно уложенных напомаженных волос. Одет он был безукоризненно: его костюм и туфли сверкали новизной, будоража обыденный и будничный мир. Его манеры и взгляд несли в себе привлекательность и то обаяние, которые в полной мере может оценить только женское сердце, не искушенное в блестках внешней мишуры.

Да, привычное изящество ищущего развлечения мужчины, его назойливая и пустая вежливость, блеск глаз и кожи, пошлый полусветский шик, которых она никогда раньше не видела в своем узеньком мирке, сыграли решающую роль, чтобы привлечь ее внимание и поразить воображение.

Он наклонился над прилавком, рассматривая бумагу и карандаши, которые она продавала, вежливо узнавал цены, расспрашивал ее о работе, лукаво улыбался и всем своим видом демонстрировал, что она та, к кому он может проявить живейший интерес. В то же время ее потянуло к нему каким-то животным магнетизмом, природу которого она так же не могла постичь, как природу палки или камня.

Вот он, один из многих, красивый обаятельный мужчина, заинтересовавшийся ею и ее жизнью. Набриолиненные курчавые волосы превратились в корону божества, усы и острый хищный нос стали воплощением изящества. Даже движения мускулистых и цепких рук казались музыкальными и ритмичными. Мадлен едва почувствовала очарование его совершенства, как он ушел, однако назавтра снова вернулся и держался с еще более вкрадчивой развязностью.

В следующий раз он откровенно заявил, что она очень ему понравилась, и они должны стать друзьями. Как-то раз во время обеденного перерыва он дождался ее и повел в шикарный ресторан, о котором она и мечтать не могла, а в другой раз повез ужинать.

Он уверял Мадлен, что она красивая и чудесная. Ее нежная, как цветок, жизнь понапрасну пропадает на черной работе. Она должна выйти за него замуж и забыть все трудности и невзгоды. Он представлялся ей тем счастливцем, кто ухватил фортуну за хвост и зарабатывает много, очень много денег. Он даже пообещал вывозить ее за город, да что за город – в разные места, где они увидят много интересного.

Что же до ее прошлой жизни, о подробностях которой она почти всегда умалчивала, то она, казалось, его и вовсе не интересовала. Не было ее вины в том, что в прошлом ей жилось так плохо…

Любовь, любовь, любовь! Старая история. Наконец, в порыве любви и восхищения, она поведала ему о своей огромной ошибке, что на несколько минут повергло его в мрачные раздумья, после чего он покровительственно произнес, что это совершенно неважно, потому что это была случайная детская ошибка. А затем последовал один из скоропалительных и явно необдуманных брачных союзов, сплошь и рядом случавшихся среди униженных бедняков, движимых стремлением к самосохранению. Нашли какого-то священника, чья вера в моральные устои, похоже, сделала это брак идеальным. Дальше – комната в дешевом пансионе и новая лучшая жизнь, где все начнется с чистого листа.

7

Тем, кому знакомы наглые и беспощадные повадки известного типа ястреба из преисподней, который выхватывает птенцов из гнезда и мышат с полей, считает жизнь лишь местом для охоты, где можно подмять под себя всех, кто физически или морально слабее, данное описание не покажется ни надуманным, ни ущербным. Ловцы чувственных наслаждений, меняющие женщин как перчатки, они ведут беспечную и достойную осуждения жизнь, и их жертвы могут засвидетельствовать, что какое-то время, находясь на их попечении или в их плену, они были вполне счастливы.

Так произошло и с Мадлен и ее возлюбленным. В ее естественных, пусть и неловких попытках создать домашний уют для совместной жизни и построить будущее, которое они разделят друг с другом, вызывали у него лишь снисходительную усмешку. Он считал это пустяками, в то время как для нее словно отворились небеса и она увидела новый мир. Пусть не теперь, не сразу, немного позже – поскольку новоиспеченный муж уже жаловался на обстоятельства, мешающие ему работать, – они объединят усилия, чтобы вместе создать себе лучшую жизнь, которая вскоре наступит в их доме, в их счастливом семейном гнезде. Мадлен даже задумывалась о детях.

Ее совершенно не шокировал тот факт, что муж жалуется на временные трудности, из-за которых им необходимо теперь считать каждый грош, и что на время, пока он не разберется с делами, ей нужно найти какую-нибудь подходящую работу, где она будет получать побольше.

И вправду для нее было неописуемой радостью пойти работать для любимого, ведь наконец она встретила любовь, великую спасительницу от всех земных невзгод, сметающую все непреодолимые преграды. Даже теперь любовь заставила ее жизнь снова распуститься, как цветок. Настал конец одиночеству и давящему равнодушию огромного моря жизни.

Однако, как и в первый раз, пробуждение от прекрасного сна было стремительным и обескураживающим. Уяснив, что она без памяти влюблена в него, восхищается его красотой, а его низкая подлая душонка стала для нее смыслом всей жизни, ему стало куда легче заверять ее, а вскоре и вовсе настаивать, что самый легкий и быстрый способ зарабатывать деньги (способ, к несчастью, ей уже знакомый) – есть наискорейший путь к разрешению всех свалившихся на него огромных неприятностей. Оказалось достаточно обычных россказней о грозящей катастрофе, внезапном проигрыше в карты, который может привести к тюремному заключению и вынужденной разлуке.

Он очень быстро заболтал ее сказками о том, как женщины выручили многих его друзей, оказавшихся в похожих обстоятельствах, о простачках и лопухах, стоящих вдоль дорог и ждущих, чтобы женщины заманили их в свои сети и обобрали. Стоит ли сомневаться? Вспомнить хотя бы жалкие нищенские гроши, которые она зарабатывала раньше, никчемность ее прежней жизни. Зачем теперь рисковать своим будущим счастьем? Зачем быть глупой и ограниченной? По его словам, к их любви это никакого отношения не имело. В конце концов, от нее что, убудет? Такими россказнями и уговорами он ее убедил.

Но теперь Мадлен мучили не стыд и не страх снова попасть под арест, но глубокая рана, которую ей нанесла и продолжала бередить любовь, о рубце, который горел, пылал и жег. Любовь, как она снова начала смутно догадываться, не должна быть такой. Если любовь – это то, о чем она всегда мечтала, то не должна ли она защищать ее и хранить для той же самой любви? И вот пожалуйста. Любовь снова посылает ее на улицу слоняться по подъездам и у витрин, чтобы строить глазки чужим мужчинам.

Эта мысль, словно колесо, крутилась у нее в мозгу и в душе, ибо, несмотря на горький опыт в чувствах, Мадлен твердо верила, что любовь не должна быть такой, и все тут.

Милые черты, которые и теперь, и долгое время спустя, как и черты ее первой любви, казались достойными поклонения, глаза, которые с любовью смотрели на нее, губы, которые так нежно улыбались и целовали ее, руки, которые ее ласкали, не должны принадлежать той силе, что заставила ее выйти на улицу.

Нет, любовь должна быть гораздо лучше. Он ведь и сам вначале ей говорил, что она ему дороже всего на свете, и вот теперь полюбуйтесь!

И вот однажды вечером спустя целых полтора года наступила развязка. Будучи особенно раздраженным очередным проигрышем и необходимостью терпеть Мадлен, пусть она и могла еще послужить ему как рабыня, он набросился на нее в припадке ярости.

– И это всего-то? Убирайся отсюда к черту! Ты что думаешь, я идиот? И отпусти мою руку! И не ной. Ты мне осточертела! Не висни на руке, тебе говорят! Я устал, сил моих нет! Убирайся! Проваливай и больше не возвращайся! Хватит с меня, хватит! Я не шучу! Хватит с меня раз и навсегда! Не приходи сюда больше! Я тебе и раньше говорил, но теперь все! На этот раз все кончено! Забудь сюда дорогу, размазня чертова!

Он оттолкнул ее, одновременно распахнув настежь дверь, но поскольку она все еще цеплялась за него, вышвырнул ее на лестницу с такой силой, что она ударилась о косяк левым глазом и кистью руки.

Она кричала:

– Фред! Фред! Прошу тебя! Пожалуйста!

Дверь с треском захлопнулась, и она в отчаянии повисла на лестничных перилах.

И снова на нее обрушилась жестокость и непостижимость жизни, только теперь меньше, чем прежде, у нее было надежды на лучшее. Все было глухо и безнадежно. В спутанных мыслях Мадлен пронеслись быстрые ледяные воды реки, сверкающие в холодном свете зимней луны, а потом вдруг – мир и спокойствие общины Доброго Пастыря, о ее отчужденной защитой от грубой и жестокой жизни, – единственном настоящем доме и прибежище, которые у нее были. И вот, подавляя рыдания, Мадлен направилась туда по длинным улицам, плача о рухнувшей любви и вспоминая свои мечты о ней, той, которую ей уже больше никогда не суждено обрести.

8

Все так же высились угрюмые кирпичные стены исправительного заведения, серебрясь морозным инеем в свете зимней луны. Было три часа холодного зимнего утра. Она шла долго, низко наклонив голову, погруженная в грустные мысли, заплаканная и полузамерзшая. Несколько раз осознание безнадежности жизни и крушения надежд толкали ее к реке, но она шла дальше лишь благодаря воспоминаниям о спокойном, мрачном и в то же время уютном месте, о сочувствии сестры Агнес и матери-настоятельницы Берты.

Дорогой Мадлен размышляла, примут ее там или нет: настолько трагичным и неприглядным было случившееся с ней. И все же она упрямо шагала вперед, подбадриваемая воспоминаниями о былом, пока не увидела мрачные стены общины, не освещенные ни единым огоньком. Но огонек все-таки был – у боковой двери, а не у огромных массивных ворот, через которые она попала сюда в первый раз. Чуть помедлив, Мадлен направилась к двери и позвонила в колокольчик. Сонная монахиня ее впустила и провела в тихую теплую прихожую. Там она машинально подошла к бронзовой решетке, похожей на тюремную, которая преграждала ей путь, устало опустилась на один из двух жестких стульев и заглянула внутрь дома.

Болели ушибы. На выцветшем жакете и помятой шляпке, надетых кое-как, поскольку от боли она не могла ни думать, ни заботиться о внешности, лежал снег. А когда к решетке подошла, услышав шаги, ночная дежурная монахиня, Мадлен сложила на коленях красные огрубевшие руки и несмело посмотрела на нее.

– Сестра, – умоляюще проговорила она, – можно мне войти?

Затем, вспомнив, что впустить ее может только настоятельница, устало добавила:

– А матушка Берта здесь? Я тут раньше жила какое-то время, она меня вспомнит.

Монахиня с любопытством оглядела Мадлен, чувствуя, что перед ней бесконечно несчастный человек. Видя, что девушка или больна, или в отчаянии, она спешно направилась за матерью-настоятельницей, поскольку впускать кого-либо имеет право только она. В ее отсутствие в комнате царила тишина. Вскоре раздался стук деревянных башмаков, и в квадратном конце появилось усталое морщинистое лицо матери Берты.

– В чем дело, дитя мое? – спросила она мягко и удивленно, с интересом разглядывая ночную визитершу.

– Матушка, – с дрожью в голосе проговорила Мадлен, подняв глаза и узнав настоятельницу, – вы меня не помните? Я Мадлен. Я жила тут четыре года назад. В отделении для детей. Работала в швейной мастерской.

Ее так потрепала жизнь, постоянно разрушая ее нежные мечты, что даже здесь и сейчас она ничего не ожидала, лишь равнодушия, которое снова заставило бы ее уйти.

– Ну да, конечно, я помню тебя, дитя мое. Но что теперь привело тебя сюда, милая? У тебя глаз подбит и рука ушиблена.

– Да, матушка, но прошу вас, не спрашивайте меня пока ни о чем… только пока. Прошу вас, впустите меня! Я так устала! Мне было так тяжело!

– Конечно, дитя мое, – ответила настоятельница, поспешив открыть дверь. – Можешь войти. Но что с тобой случилось? Что у тебя со щекой? И твоя рука!

– Матушка, – усталым голосом взмолилась Мадлен, – можно мне сейчас ничего не отвечать? Мне так плохо! Можно мне просто надеть старое платье и лечь на старую койку… ту, под ночником?

– Да, дорогая, конечно, можно, – ответила монахиня, почувствовав, что перед ней человек в большом горе. – Не надо сейчас ничего говорить. Похоже, я догадываюсь, в чем дело. Ступай за мной.

Она повела Мадлен по слабоосвещенным коридорам с голыми стенами, потом по массивным холодным железным ступеням, где шаги отдавались глухим эхом, пока они снова не дошли до мрачной, но безукоризненно чистой комнаты, где, как и прежде, стояли ванны и высились корзины для грязного белья.

– Теперь, дитя мое, – ласково сказала настоятельница, – можешь раздеться и помыться. А я принесу тебе что-нибудь для глаза.

Наконец-то Мадлен сняла жалкий, пусть и крикливый наряд, который какое-то время украшал и позорил ее: твидовую юбку, совсем недавно купленную в надежде понравиться ему, ничем не примечательную шляпку, за которую она отдала десять долларов, и полосатую блузку, некогда сулившую веру в то, что она придется по душе Фреду.

В каком-то отупелом отчаянии она сняла туфли и чулки и, когда мать-настоятельница ушла, залезла в теплую чистую ванну, которую ей приготовили. Купаясь, она еле сдерживала рыдания, душившие ее, потом вышла, вытерлась и надела лежавшую на стуле простую чистую рубашку, расчесала волосы и принялась ощупывать больной глаз, пока не вернулась настоятельница с мазью.

Затем ее провели по безмолвным коридорам, которые когда-то наводили на нее тоску, но теперь давали ощущение мира и покоя, в большую комнату с рядами простых белых железных коек, застеленных белоснежным бельем и освещенных лишь красными лампадками или свечами перед образами святых, под которыми спали девушки вроде нее. Над койкой, которую она когда-то занимала и по случаю оказавшейся свободной, горела ее (какой Мадлен ее считала) старая лампа с тонким мерцающим огоньком перед образом Пресвятой Богоматери. При виде такого знакомого образа Мадлен едва сдержала слезы.

– Вот видишь, дитя мое, – возвышенно произнесла настоятельница. – Она все это время наверняка ждала тебя. В любом случае кровать свободна. Возможно, она знала, что ты вернешься.

Монахиня говорила тихо, чтобы не потревожить длинные ряды спящих, а потом принялась сама расстилать Мадлен кровать.

– Ах, матушка, – внезапно прошептала стоявшая у койки Мадлен, – а можно мне будет остаться навсегда? Мне больше не хочется выходить отсюда. Мне было там так плохо. Я буду трудиться не покладая рук, если разрешите мне остаться!

Умудренная опытом настоятельница с любопытством поглядела на Мадлен. Ей раньше никогда не приходилось слышать подобных просьб.

– Ну да, дитя мое, – ответила она. – Если захочешь остаться, думаю, это можно будет устроить. Так у нас не положено, но, поверь, ты не единственная, кто вышел отсюда, а потом вернулся. Уверена, что Бог и Пресвятая Дева Мария услышат твои благие молитвы. А сейчас ложись спать. Тебе нужно отдохнуть, я же вижу. А завтра или когда-нибудь еще ты, если захочешь, расскажешь мне, что с тобой случилось.

Она ласково уложила Мадлен в кровать, укрыла одеялом и положила ей на лоб свою прохладную морщинистую ладонь. В ответ Мадлен прижалась к ее руке губами.

– Ах, матушка, – всхлипнула девушка, когда настоятельница наклонилась над ней, – вы ведь не прогоните меня отсюда на улицу? Не прогоните? Я устала, я так устала!

– Нет, дорогая, нет, – успокаивала ее настоятельница, – разве что ты сама этого захочешь. А теперь отдыхай. Тебе никогда не придется выходить отсюда, если не пожелаешь.

И, оторвав ладонь от целовавших ее губ, она бесшумно вышла из комнаты.