Текст книги "Остров накануне"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ostrov-nakanune-86334.jpg)
Автор книги: Умберто Эко
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
13. Карта страны нежного
[17]17
La carte du Tendre – из книги французской писательницы Мадлен де Скюдери (1607–1701) «Клелия, римская история» (1654–1660).
[Закрыть]
В ночь на двадцать девятое июня великий скрежет разбудил казальцев, и вслед за тем барабанная тревога; это сработала первая мина, которую нападающие сумели подвести под городскую стену, разнеся один полумесяц и уложив двадцать пять солдат. На следующий день, к шести вечера, разразился как будто гром на востоке, и в рассветной половине неба высветился рог изобилия, светлей горизонта, и завиток его укорачивался и удлинялся. Вид кометы испугал оружный люд и позагонял устрашенных казальцев глубоко в жилища. В наступившие недели были подорваны другие участки стен, в то время как со скатов осажденные палили впустую в воздух, а их противники подбирались под прикрытием земли, и контрподкопы и противоминные туннели уже не давали возможности их выкуривать.
Это кораблекрушение Роберт прожил равнодушно, как пассажир. Много часов проводил он, беседуя с отцом Иммануилом о наилучшем способе описывать огонь осады. Но и с Сен-Савеном виделся все чаще, и они подбирали не менее искрометные метафоры, дабы передавать накал Робертовой страсти, о крушении которой он совестился докладывать другу. Сен-Савен открывал ему сцену, на которой интрига его галантности имела возможность успешно развиваться; молча Роберт переносил щекотливое положение, сочиняя с Сен-Савеном все новые послания, которые потом он якобы передавал по назначенью, на деле же очаровывался, перечитывая их напролет ночами, словно бы дневник толиких томлений был не им для Нее создан, а прислан к нему Ею.
Он воображал себе, как Дева из Новары, преследуемая ландскнехтами, в изнеможении сникает ему на руки и он разметывает врагов и ее, обессиленную, сопровождает в непроходимый сад, где ему выпадает награда в виде дикарской признательности. При таких мыслях он вытягивался на постели, а после длительного бесчувствия, придя в себя, садился сочинять сонеты к любезной.
Один из сонетов он показал Сен-Савену, и тот вынес приговор: «Я вижу в нем изрядное дурновкусие, позвольте молвить. Но не отчаивайтесь. Большинство парижских поэтов пишет хуже. Избегайте воспевания чувств. Страсть не дает вам приблизиться к божественному хладнокровию. В нем секрет Катулла».
Роберт нашел в душе меланхолию. Об этом также он оповестил Сен-Савена. «Радуйтесь, – ответил на это его приятель. – Меланхолия не отброс, а сердцевина крови. Она рождает героев, потому что, гранича с неистовством, подвигает их на деяния многоотважные». Но Роберт ни на что не ощущал подвижности и меланхолически сетовал на недостаточность меланхолии.
Нечувствительный к бою и к пальбе пушек, он вслушивался в облегчительные известия: развал в испанском штабе, наступление французов. Радовался, когда в середине июля контрминой наконец-то удалось уничтожить множество испанцев. Но за это время подорвали и много бастионов, и в июле авангарды противника начали стрелять и попадать прямо в город. Роберт знал, что какие-то из казальцев выходили рыбачить на По, и, не страшась получить пулю, он бегал смотреть на удящих, опасаясь, как бы имперцы не подстрелили Новарскую Деву.
Он продирался через кучу горланившей солдатни, они гомонили, по контракту они не обязаны были копать окопы, но и казальцы отказывались их рыть, и Туара вынужден был поднять плату солдатам. Роберт был рад узнать, как и все в Казале, что Спинола заболел чумой. Все в злорадстве приветствовали неаполитанских дезертиров, перебежавших в цитадель и оставивших неприятельское войско из-за страха, что чума прилепится к ним. Отец Иммануил был неспокоен, не стали бы именно они переносчиками заразы.
В середине сентября горожане начали болеть чумою. Роберт не берегся, он волновался лишь, не заболела ли Новарская Дева, и однажды проснулся в лихорадке. Роберту удалось оповестить отца Иммануила, и втайне он был перевезен к Иммануилу в обитель, что его спасло от переполненных лазаретов, где смерть приходила быстро и без суетни, чтоб не мешать тем, кто отдавал концы от пиротехнических игрищ.
Роберт о смерти помышлял мало. Путая горячку чумы с любовным жаром, он бредил, будто трогает Новарийку, терзая соломенный тюфяк или поглаживая покрытые потом болезненные части своего тела.
Виною натуралистической памяти, в тот вечер на «Дафне», когда наступали сумерки и небо совершало свои медлительные эволюции, и Южный Крест уже пропал за горизонтом, Роберт не мог сказать, пылает ли от оживившейся любовной склонности к той казальской Диане, или к Прекрасной Госпоже, столь же непоправимо удаленной от зрения.
Он хотел знать, где могло быть ее убежище, и стал отыскивать в рубке, в шкафу с мореходными орудиями, карту теплых морей. Она нашлась, обширная, раскрашенная и незаконченная. Надо сказать, в те времена многие карты оставались прорисованными не до конца. Открывая новые земли, путешественники вычерчивали на бумаге виденные контуры, но не указывали ничего там, где они не знали, куда и как земля простирается. Поэтому карты Тихого океана в ту эпоху часто выглядят как арабески пляжей, намеки береговых линий, гипотезы протяжений, а четко обрисованы только самые мелкие острова и указаны лишь те ветра, что опробованы на опыте. Некоторые картографы, чтоб облегчить узнаваемость острова, с великим тщанием зарисовывали профили горных вершин с облаками, их окутавшими, тем помогая опознать пейзаж, как опознается на далеком расстоянии фигура по фасону шляпы или по особенной походке.
Вот и на этой карте имелась картинка двух противопоставленных берегов, между которыми канал тянулся с юга на север, причем один из этих берегов почти что замыкал в кольцо извилистые очертания, что позволяло предположить, что это остров, что это именно его Остров; но и поодаль, на расстоянии, посреди океана, виднелись группы мелких островов достаточно похожей обрисовки, и они в равной степени могли соответствовать месту, напротив которого стоял корабль.
Ошибкой было бы думать, будто Робертом владело географическое любопытство. Слишком повлиял на него Иммануил, приучая преобразовывать видимое посредством окуляров Аристотеля. Слишком настойчиво Сен-Савен учил выковывать желание с помощью литературной речи, перелицовывая девушку в лебедя и лебедя в женщину, солнце – в медную шайку, медную шайку в солнце! Глубокой ночью мы застаем Роберта в бреду над этой картой, преображенной в вожделенное женское тело.
Влюбленные по наивности пишут любимое имя на песке пляжа, куда накатывает волна, и имя смывается водою. А он намного предусмотрительнее вел себя, Роберт, преображая любимое тело в полуокружности грудей-груд-гряд, уподобляя волосы струению течений в меандрах архипелагов, полуденные капельки пота на лбу соотнося с капельными знаками брызг-бризов и видя в голубизне таинственной океанской пустыни потаенную полноту голубых ее очей. На этом листе были отображены очертания фигуры любимой, бухты с заливами соответствовали захватывающим дух извилинам ее красы. Жаждущими устами он приникал к бумажному развороту, утолялся из океана сладострастия, млел от языка суши, вытянувшегося в море, целовал мыс-губу и мыс-нос. Устье подманивало его уста, давая лобзанье, проток приглашал к проникновению, родными были родники и дорогими дороги, телесными жилами были жилы минералов. Выпить бы всю влагу озер и этих рек, стать бы солнцем и нагревать ущелья, возбуждая тайные токи…
Главным чувством было не владение, а ущербность. Может, пока он ласкает этот смутный трофей премудрого рисованья, некий Иной на истинном Острове, где взаправду раскинулась Она с таким миловидством, которое бумаге не подвластно, вкушает плоды и их сладость, погружается в нежные влаги… Иные, остолбенелые, наглые гиганты сгребают грубою лапой ее перси, уродливые Вулканы овладевают прелестной Афродитой, тешатся ее естеством с безобычностью, подсказывающей рыбарям на Ненайденном Острове, за последним горизонтом Канарского архипелага, выбрасывать в невежестве самую редкую жемчужину.
Она в чужих руках любовника… В этой мысли содержалось наивысшее опьянение, и Роберт извивался, подскуливая своему копьеносному бессилию. Он сходил с ума, шаря по доске стола: подержаться бы хоть за край юбки. Взгляд скользил по округлостям мягкого и волнистого тела, перебегал на другую карту, где неведомый автор изображал, вероятно, огневоды вулканов в лежащей к западу земле. Это был разрез всего земноводного шара, весь в плюмажах и в дымах на вершинах вспученной земной коры, внутри которой угадывалась мешанина воспаленных вен. Шар казался Роберту одушевленным, он хрипел, потея лавой из каждой дырки, прыскал лимфой несытой страсти, и в конце концов Роберт сомлел, вымученный сухой водянкой, или водной сухотой, это Робертовы собственные речи, – изошел над вожделенной австральною плотью.
14. Трактат о боевой науке
[18]18
Руководство по фехтованию «Trattato di Scienza d’Arme» (1555), написанное миланским философом, математиком, инженером, архитектором и фехтовальщиком Камилло Агриппой (вторая половина XVI в.). В трактате с иллюстрациями, которые до последнего времени приписывались Микеланджело Буонарроти, правила фехтования выводятся из анатомии человеческого тела.
[Закрыть]
В Казале тоже он грезил о распахнутых пространствах, об отлогой котловине, где встречал деву из Новары. Потом он выздоравливал, и мысли прояснялись, и он сознавал, что не сумеет вновь обрести ее, потому что умрет очень скоро или потому что уже умерла эта дева.
На самом же деле он не умирал, а, наоборот, медленно поправлялся, но не отдавал себе в этом отчета и принимал протеканье поправки за утеканье жизни. Сен-Савен навещал его, сообщал устную газету новостей – это когда находился близко отец Иммануил, пронзавший Сен-Савена такими взорами, будто тот явился за его душой. Когда же отец Иммануил оставлял их для работы (а переговоры в монастыре происходили, казалось, уже непрерывно), они вели философские беседы о жизни и смерти.
«Дружище, Спинола умирает. Вы приглашаетесь на бал в честь его исхода».
«На той неделе умру и я».
«Вздор. У умирающих не такие лица. Но жалко отвлекать вас от мыслей о смерти. Пользуйтесь болезнью для благих упражнений».
«Вы заговорили как священнослужитель».
«Отнюдь. Я призываю не готовиться к иной жизни, а получше использовать ту единственную, что вам дана, чтобы пристойно встретить, когда она придет, ту единственную смерть, которую суждено вам испытать. Нужно изучать искусство умирания, и тогда мы удовлетворительно выполним упражнение в наш единственный раз».
Роберт рвался вставать, но отец Иммануил не разрешал, считая, что юноша мало окреп, не может кидаться в жерло боя. Роберт намекнул, что спешит видеть некую особу. Отец Иммануил ошибочно рассудил, будто Робертово высохшее тело гложется вожделением к иному телу, и попытался привить ему пренебрежение к женскому роду. «Сей пустейший Дамский Универс, – говорил он, – опирающийся на плечи новоявленных Атлантесс, оборачивается вокруг Бесчестья и существует под знаками Рака и Козерога в Тропиках. Зеркало, первейший движимый предмет убранства этого мира, никогда не бывает настолько мутно, как когда в нем отражаются Звезды женских очей лукавых, которые превращаются, под влиянием испаряющейся сырости от умопомраченных любовников, в Метеоры, предвещающие напасти Добротолюбию».
Роберт не оценил астрономическую аллегорию и не признал свою зазнобу в портрете светской чаровницы. Он остался лежать в постели, но еще более яро испарял сырость любовного умопомрачения.
Тем временем до него доходили и другие известия, их приносил Салетта. Казальцы колебались, не допустить ли французов, кроме замка, еще и в цитадель. Теперь им, кажется, становилось ясно, что против общего врага следует объединить силы. Но господин делла Салетта давал понять: сейчас, более чем когда ни то, притом что город, судя по всему, будет вынужден пасть, казальцы, при видимости сотрудничества, втайне ставят под сомнение союзный договор. «Необходимо, – говорил он, – хранить голубиную чистоту в отношении Туара, но быть хитроумными, как змеи, в случае если его король, после всего, надумает продать казальцев. Повоюем: если Казале убережется, в том будет и наша заслуга; но повоюем без излишеств, потому что если Казале падет, должны быть виноваты французы». Потом он добавил в назидание Роберту: «Осмотрительный не привязывает себя к колеснице».
«О, французы говорят, что вы торгаши. Никто не видел, чтобы вы воевали, и всем известно, что вы ростовщичествуете».
«Чтобы много прожить, лучше мало цениться. Надколотый горшок не бьется в черепья и служит так долго, что успевает надоесть».
Как-то утром в начале сентября на Казале вылился освободительный дождь. Здоровые и выздоравливающие, все выбрались из-под крыш, чтобы принять на себя струи, смыть следы зараженья. Потоп принес всем бодрость, но отнюдь не излечение, и язва продолжала свирепствовать после ливня, как свирепствовала до. Единственные утешительные новости касались того разора, который чума творила, подобно как в Казале, и в лагере противника.
Однажды, удерживаясь, хотя нетвердо, на ногах, Роберт выбрел за монастырские стены и увидел на пороге одного дома, отмеченного зеленым крестом, знаком зачумленности, Анну Марию или Франческу из Новары. Она исхудала, как фигура Пляски Смерти. Уже не снег и гранат, какая она была, а сплошная желть разлилась по ее коже, хотя в изнуренных чертах еще улавливались намеки на былые красы. Роберту припомнились слова Сен-Савена: «Вы ведь не продолжаете преклонять пред нею колена, когда возраст обращает ее в привидение когдатошних прелестей, пригодное прежде всего напоминать вам о неминуемости смерти?»
Девушка плакала на плече капуцина, будто расставаясь с любимым. Может, погиб ее француз. Капуцин, лицо которого было белее, нежели борода, успокаивал, указывая на небо костлявым пальцем, как бы говоря «когда-нибудь там, наверху…».
Любовь рассудочна только тогда, когда тело полно желания и это желание не удовлетворено. Если тело во власти немощи и ему непосильно желать, рассудочная страсть иссякает. Роберт понял: он до того исчах, что любить уже не может. Exit Анна Мария (Франческа) из Новары.
Он вернулся в обитель и снова залег под покрывала, решившись взаправду умереть: невыносимо было страдание оттого, что он больше не страдает. Отец Иммануил настаивал, чтоб больной выходил на воздух. Но известия, поступавшие от мира, не усиливали желание жить. В дополнение к чуме город задыхался от голода. Или, того хуже, велась неистовая погоня за припасами, которые казальцы упрятывали, не желая делить еду с французами. Роберт наметил себе, если не скончается от болезни, скончаться от голода.
В конце концов отец Иммануил сумел его усовестить и выгнал из монастыря на улицу. Поворачивая за угол, он увидел группу испанских солдат. Он рванулся бежать, но они его церемонно приветствовали. Тут он понял, что, посносив большинство бастионов, враги беспрепятственно проникают и разгуливают по городу, так что можно сделать вывод, что теперь уже не сельская округа осаждает Казале, а Казале как город осаждает собственную крепость.
В конце улицы ему встретился Сен-Савен. «Дорогой де ла Грив, – произнес он. – Вы занемогли французом, выздоравливаете испанцем. Эта половина города сейчас в руках наших противников».
«А дадут нам пройти?»
«А вы не знаете, что подписано перемирие? Вдобавок испанцы интересуются замком, а не нами. У французов кончилось вино. А казальцы высачивают его из своих погребов, будто бы это кровь Господня. Вы не можете запретить добрым французам посещать кое-какие трактиры в этой слободе, когда известно, что трактирщики получили возможность завозить сюда прекрасные вина из деревни. Испанцы встречают французов по-благородному. Необходимо только соблюдать приличия: если хочется поразмяться, ругаемся у себя на половине с соотечественниками, а тут с этими, поскольку они враги, надо душевно раскланиваться. И поэтому скажу открыто, что на половине у испанцев гораздо скучнее, чем на квартирах, где мы. Переселяйтесь скорее. Сегодня идем петь серенаду одной красотке, которая много дней пряталась от нас, как от черта, а позавчера наконец выглянула в окно».
Так и вышло, что вечером Роберт сошелся с пятью знакомыми хватами из окружения Туара. Не отстал от компании и аббат, который по этому случаю разоделся в кружева и фестоны и имел атласную перевязь. «Извини нас Господь, – проговорил он с лицемерной гримаскою, – надо же утихомирить свой дух, чтобы, как требует долг, свершать геройства…»
Окно выходило на площадь испанской части Казале, но в этот час вечера испанцы, как ожидалось, торчали по кабакам. В четырехугольном небе, ограниченном низкими крышами и вершинами деревьев, обсадивших площадь, отдыхала луна, с ровным светом, почти без ряби пятен, и смотрелась в зеркальце фонтана, шелестевшего в середине тихого квадрата.
«О Диана сладчайшая, – произнес Сен-Савен. – Сколь покойны и мирны сейчас твои города и деревни, им неведомы бой и война, селениты живут натуральным счастием, безгреховно».
«Не богохульствуйте, месье де Сен-Савен, – возразил ему аббат. – Если бы Луна и обиталась, как фантазирует этот сочинитель Мулине, вопреки теории Писанья, злополучны должны бы быть лунные жители, живя не с Боговоплощеньем».
«И прежесток должен быть Господь Создатель, лишая их этой опоры», – парировал Сен-Савен.
«Не пытайтесь проникнуть в Божеские тайны. Господом не приобщены к Сыновней проповеди и туземцы в обеих Америках, однако ныне своей великой милостью Бог направляет туда миссионеров, лучом веры тьму пронизающих».
«Тогда почему его святейшество Римский Папа не посылает миссионеров на Луну? Что, селениты не дети Бога?»
«Не говорите глупости!»
«Я пренебрегу, что вы назвали меня глупцом, господин аббат. И готов пояснить вам, какая тайна укрывается за моей глупостью, тайна, которую его святейшеству нежелательно обнародовать. Если бы миссионеры познакомились с живущими на Луне и разглядели их так же, как разглядывают прочие миры, которые распахиваются их взору, а нашему взору недоступны, они задумались бы: не обитают ли и в тех мирах существа, напоминающие нас. И задали бы себе вопрос: а неподвижные светила, не множество ли это солнц с собственными лунами и планетами? А обитатели этих планет, не глядят ли они на другие солнца, нам с вами неведомые? И до бесконечности».
«Господу было угодно сотворить нас так, что мы не в силах помыслить бесконечность, и довольствуйся, род людской, данным quia[19]19
Поскольку (лат.); традиционный зачин суждения в метафизике.
[Закрыть]».
«Серенада, серенада! – тормошили их прочие. – Вон то окно». Окно озарялось изнутри розовым полусумраком, увлекавшим воображение вглубь несбыточного алькова. Но спорящие, похоже, раззадоривались.
«Присовокупим, – издевательски настаивал Сен-Савен, – что будь наш мир конечен и окружайся он Ничем, конечен должен бы быть Бог. Господу присуще, коли вас слушать, быть на земле и небе и в каждом месте, и разумеется, ему невместно быть в таком месте, где ничего нету. Ничто, это не-место. Или же для расширения мира Богу бы следовало расширить самого себя, Бога. Значит, родиться в таких местах, где прежде его не бывало, что противоречит его претензиям на вечность».
«Это уж слишком. Вы оспариваете вечность Всевечного. Я не могу позволить. Настал тот миг, когда я вас уничтожу. Пусть ваше пресловутое остроумие кончает нас пиявить!» – Аббат выхватил шпагу.
«Ну это как вам угодно, – ответил Сен-Савен, салютуя и принимая стойку. – Но я вас уничтожать не стану. Моему королю нужны солдаты. Слегка подпорчу вас, чтоб остальную жизнь вы провели в уродской маске, как итальянский комедиант, самая уместная вам личина. Вы получите рубец от глаза через всю щеку, но сначала я прочту вам лекцию по философии натуралис, а потом, в конце посылки, разрисую, как Бог черепаху».
Аббат налетел, разъяренный, стремясь зарубить его с ходу, выкрикивая, что ядовитую вошь, гниду, гадюку он прикончит без сострадания. Тот отпарировал, сделал в свою очередь выпад, прижал аббата к дереву, все это – не прекращая громким голосом философствовать.
«Ах, эти штоссы и парады вульгарны до невероятия! Только ослепившись гневом, делают подобные выпады. У вас никакого понятия об Идее Фехтования. И никакого ближнелюбия, слыша, как вы поносите вшей и с гнидами. Вы животное до такой степени мелкое, что не в силах вообразить мир в виде большого животного, что показывал божественный Платон. Попробуйте, представьте, будто звезды суть миры, обитаемые тварями, и что каждая живущая в них тварь воплощает собою мир с собственными насельниками. И тогда без противоречия выходит, что и мы, и лошади, и слоны суть миры для чужеядных насекомых, на нас жительствующих. Они не в силах прозревать нас по причине нашей громады, и точно так же мы не прозреваем миры более громадные, несовместимые с малыми нами. Не исключено, что гнидская цивилизация воспринимает вашу особу как вселенную, и когда одна из вшей проползает сквозь ваши заросли ото лба до затылка, ее товарищи уважают первопроходицу, коснувшуюся пределов знаемой земли. Этот малый народец принимает ваши космы за леса, а после того как я вас взрежу, раны покажутся живущим на вас блохам озерами, если не морями. Вы причесываетесь, а для них это бури с океанскими приливами и отливами, но, к прискорбию, их спокойствие возмущается что ни попадя, памятуя вашу привычку то и дело приглаживаться, как женщина. Вот я срежу одну бомбошку, вырву этим возглас печалования, а у ваших обитателей будет чувство землетрясения, опля!» – он оторвал кончиком шпаги позумент, почти распотрошив парчовый камзол аббата.
Тот содрогался от ярости, отскочил на середину площади, непрерывно оборачиваясь, чтоб сохранять за плечом пространство для отступления, и пробовал финт за финтом, пока противник не прижал его спиною прямо к фонтану.
Сен-Савен порхал вокруг аббата, как бы даже не атакуя. «Закиньте голову, месье аббат, взгляните на Луну и уразумейте, что ежели ваш Бог сподобился создать бессмертной душу, с него бы вполне сталось сотворить безграничный мир. Но если мир безграничен, и это распространяется как на пространство, так и на время, следовательно, мир вечен, а поелику мир вечен, он не нуждается в Создателе, что делает Творца совсем ненужным. Вот так казус, драгоценнейший аббат! Если Бог бесконечен, вы не можете ограничить его могущество. Он не сможет никогда ab operae cessare[20]20
Перестать работать (лат.).
[Закрыть], и, следовательно, окажется безграничным мир; но если мир безграничен, Бога в нем уже не станет, как вскорости не станет бантиков на вашем наряде!» И, завершая свою речь живым примером, он отодрал своим оружием еще какие-то ленточки и побрякушки, которыми аббат, видно, тщеславился. Потом он пододвинулся к противнику, повернув острие под углом к небу; аббат, видя смену ангарда, попробовал ткнуть, Сен-Савен рубанул наотмашь по клинку шпаги; аббат разжал пальцы, эфес выскочил, он же левой рукой, унимая боль, обхватил запястье правой.
«О, – вопил священнослужитель, – как бы мне наконец тебя расквасить, блудодей, нечестивец, отродье всех растрепроклятых святых Парадиза, разрази тебя в кровь Христову!»
Окошко прелестницы открылось, кто-то высунулся и возмутился. Все участники, похоже, запамятовали первозамысел экспедиции и толпились около дуэлянтов, те же с возгласами танцевали вокруг фонтана, Сен-Савен изводил противника полукруглыми парадами и точечным колотьем.
«Кстати о Христовой крови, мсье аббат, – ерничал он. – Ваша Римская Святая Церковь вам вдолбила, будто наш грязный шарик – центр мира и весь мир пляшет вкруг Земли по-скоморошьи и наигрывает музыку сфер. Осторожно, вы слишком глубоко залезли в фонтан, замочите фалды, будете как старичок с недержаньем… Ну а если посреди великой пустоты крутятся миры, числа коим нету, как полагал один философ, которого ваша братия спалила на площади в Риме, неисчислимые миры, обитаемые такими, как мы, существами, и если всех создал этот ваш Господь, как же сделать, чтоб Христос воскресал?»
«Как сделать, чтоб ты сдох, чертова кукла!» – надрывался аббат, с трудом отбивая Сен-Савенову кварту с кругом.
«Что, Христос воплотился только однажды? Значит, первородный грех совершился только раз и только на нашем шаре? Виданная несправедливость! Или для прочих, обреченных существовать без Божьего воплощенья, или для нас самих, потому что только на нашу долю выпадает искупление, а другие живут в совершенстве, как прародители до греха, и радуются прирожденному счастью без всякого крестоносительства. Или бесчисленные Адамы несметно повторяли свой проступок, подзуживаемые всегда Евой и всегда с яблоком? Тогда Христу, выходит, приходилось воплощаться, проповедовать и распинаться на Голгофе бессчетно раз сколько, и может, он и ныне занимается этим, и если миры нескончаемы, нескончаемы страсти Христа. При бесконечности страсти бесконечны и формы мученья: если вне нашей Галактики есть земля, где живут шестирукие люди, как у нас тут на Terra Incognita, Божий сын должен там распинаться не на крестовидном древе, а на шестиконечном, что, мне кажется, уместно только в комедии».
«Комедию ломал ты сам, но теперь кончишь, проклятье!» – с этими словами аббат бросился на Сен-Савена, молотя куда попало.
Сен-Савен эффектно оборонился. Миг замешательства. Аббат занес над его головой оружие, тот как будто попробовал кольнуть вниз, промахнулся и скользнул тому в ноги. Аббат отвильнул и замахнулся выше, чтоб рассечь его сверху. Но Сен-Савен, и не думавший ослаблять колени, выпрямился, как молния, приоперся на левую руку, а правая взмыла наверх: это был Удар Баклана. Кончик шпаги вошел в щеку аббата и прорезал от носа до подбородка, отрубив левый ус.
Аббат выл и богохульствовал, как не снилось эпикурейцам. Сен-Савен салютовал по-фехтовальному, а окружающие рукоплескали его искусству.
Однако именно в этот миг в глубине квартала вынырнул испанский патруль, вероятно привлеченный шумами. Французы инстинктивно схватились за эфес оружия, и испанцам представились шесть офицеров в боевой позиции. Испанец выхватил мушкет. Прозвучал выстрел. Сен-Савен упал. Ему прострелило грудь. Начальник испанцев увидел, что четверо лазутчиков, не думая стрелять в ответ, склоняются над простреленным, разглядел залитое кровью лицо пятого француза, догадался, что его люди потревожили дуэлянтов, скомандовал кругом, и патруль испарился.
Роберт поник над своим бедным другом. «Видели, – с трудом выговаривал Сен-Савен, – видели вы, ла Грив, мою штуку? Припомните и потренируйтесь. Жалко, если фокус умрет со мною…»
«Сен-Савен, дружище, – плакал Роберт. – Не надо умирать так глупо!»
«Как, глупо? Я побил глупца. Я умру на поле боя от вражьей пули. Я сумел выдержать в жизни меру. Серьезность надоедает. Зубоскальство приедается. Философствование утомляет. Паясничество отпугивает. Я совмещал все эти стили соответственно времени и случаю, бывал и придворным шутом. Но сейчас, если рассказать этот вечер как следует, выйдет не комедия, а трагедия. Не удручайтесь, что я ухожу, Роберт. – В первый раз он назвал его по имени. – Une heure aprs la mort, notre me vanoie, sera ce qu’elle estoit une heure avant la vie[21]21
Душа рассеется в час нашего успенья / и станет, чем была за час до воплощенья. Сирано де Бержерак, трагедия «Смерть Агриппины», 1654.
[Закрыть]… Хорошие стихи, не кажется вам?»
И умер. Выработали достойную версию, при согласии и аббата: Сен-Савен погиб в схватке с ландскнехтами, подошедшими к замку. Туара и штаб осажденных отдали ему почести как герою. Аббат доложил, что в этой схватке был тоже ранен, и приготовился получить продвижение по службе по возврате в Париж.
В течение краткого срока Роберт потерял отца, возлюбленную, здоровье, друга и проиграл войну.
Не было утешения и от отца Иммануила, не вылезавшего с тайных советов. Роберт вернулся в ординарскую господина Туара, к единственному, кто хоть как-то напоминал ему семью. Пребывая на посылках у коменданта, он и наблюдал развязку войны.
13 сентября явились в замок посланники короля Франции, делегация герцога Савойского и капитан Мазарини. Помощная армия тоже вела переговоры с испанцами. Не последняя удивительность этой осады: французы просили о перемирии для того, чтобы подоспеть и спасти город; испанцы уступали на эту просьбу, потому что и в их лагере, опустошавшемся мором, дела были нехороши, усугублялось дезертирство, а Спинола цеплялся за жизнь зубами. Туара получил от делегаций такие условия перемирия, которые позволяли ему не отдавать Казале в то время, как Казале был уже потерян. Французы согласно условиям оставались в цитадели, а город и замок предоставляли испанцам на срок до 15 октября. Ежели к этой дате помощная армия все еще не появлялась, французы, предполагалось, уходят из цитадели и признают себя побежденными. В случае подхода армии испанцы возвращали и город и замок.
До оных пор осаждающие обязывались снабжать провиантом осажденных. Конечно, не вполне таким образом, полагаем мы, должны были проходить осады в те времена. Но именно так в те времена осадам иногда приводилось проходить. Не военные схватки, а настоящие партии в кости с перерывами, пока противник отойдет по нужде. Или же как на ипподроме: делается ставка на лучшую лошадь. Фаворитом в бегах была ожидавшаяся армия, численность которой все возрастала вместе с возлагавшимися на нее надеждами, но которой никто не видел. В Казале, в цитадели, жизнь была похожа на жизнь на «Дафне»: с мечтой об обетованном Острове и с посторонними в квартире.
Если авангарды испанцев и проявили себя довольно прилично, сейчас положение поменялось. В город заходили основные эшелоны, и казальцы вынуждены были сосуществовать с дьявольским отродьем, отбиравшим что попало, кидавшимся на женщин, искавшим городских удовольствий после долгих месяцев лесного и полевого сидения. Разделенная по-братски между завоевателями, завоеванными и осажденными, в крепости, городе и цитадели правила свой бал чума.
25 сентября пролетел слух, будто скончался Спинола. Ликование в цитадели, растерянность захватчиков, осиротевших, как сиротствовал Роберт. Время тянулось нуднее, нежели недели на «Дафне», вплоть до 22 октября, когда было объявлено, что армия уже в Асти. Испанцы бросились вооружать замок, устанавливать мортиры вдоль берега По, не блюли (Туара негодовал) достигнутых соглашений, по которым при появлении французской армии они должны были убраться. На это испанцы, устами господина Саласара, ответствовали, что договоренности были в силе вплоть до срока 15 октября, и коль на то пошло, скорее уж французам полагалось сдать без пререканий город вот уже неделю назад, ежели не раньше.
24 октября с откосов цитадели заметилось великое бурление среди рядов неприятеля. Туара прикрыл своим огнем подходящих французов. В последующие дни испанцы грузили обозы на плоты и барки и отправляли в Алессандрию, это показалось наблюдателям из цитадели порядочной приметой. Но затем враги принялись наводить понтонные мосты через реку, готовя себе выход на равнину. Тут уж Туара не удержался и начал бомбить их из пушек. Испанцы обозлились и поарестовывали всех французов, еще находившихся в городе, зачем они там медлили, честно сказать, мне непостижимо, но Роберт излагает факты именно так, а я от этой осады готовлюсь ожидать каких угодно несуразиц.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?