Текст книги "Родом из ВДВ"

Глава вторая

(Рязань, РВДУ, январь 1986 года)

– Ну не сволочь Утюг! Вот так взять, оставить свой кусок работы и урыть!

Алексей повернулся к Игорю, лицо его было искажено гримасой негодования. Двоим им предстояло перемыть более сотни кастрюль и не менее пяти сотен различных тарелок – от плоских металлических до маленьких фаянсовых из-под масла. В маленькой мойке клубился гадливо-удушливый пар, смешанный с кислым запахом гниения, плесени и пищевых отходов. Изъеденные грибком стены мойки наводили непроглядную тоску, и только у единственной лампочки радовала глаз обнадеживающая радужная полоска света. Игорь периодически щурился на нее, словно играя с электричеством, и каждый раз она казалась иной – то наивной, то игриво веселой.

После гневной тирады Алексей бросил Игорю пустую кастрюлю и потянулся за следующей, чтобы отработанным движением освободить ее от объедков и затем опять ловким броском отправить товарищу. На улице стояла глубокая холодная ночь, они же старались работать как можно быстрее, «шуршать», как называлось это в РВДУ, чтобы успеть еще вздремнуть час-другой до рассвета. Игорь с интересом слушал товарища, с легким напряжением следя за его руками и лишь изредка вглядываясь в лицо собеседника. И подумывая иногда: «Эх, Леша, Леша, и чего так переживать из-за пустячного события?» Игорь не менее искусно расправлялся с кастрюлями в баке с моющей пастой, а затем отправлял их во второй бак с почти кипяченной водой, над которой висело еще одно, более плотное облачко пара. Друзей отделяло друг от друга около трех метров узкого продолговатого помещения мойки. Оба были в темных рубахах-робах, которые швами неприятно напоминали телу о себе и о незамысловатой роли их владельцев в этой азбучной схеме. Рукава по локоть закатаны, руки – в жирных разводах от остатков пищи и грязной пленки с поверхности воды. Но ни это, ни даже периодические брызги жирной воды в лицо ничуть не смущали. Потому что друзья уже успели усвоить: обращать внимание на мелочи – значит лишить себя сна.

– Да ладно, Леш, пусть испытает судьбу, тебе жалко, что ли? – ответил Игорь и с лукавым прищуром поглядел в лицо товарищу в тот момент, когда тот бросал ему очередную грязную кастрюлю. От пара лицо Алексея изрядно раскраснелось, на нем читались озабоченность и досада, а то и злость на Утюга. Лоб под взъерошенной челкой пересекла глубокая борозда, но не было ясно, то ли он возмущен уходом Осиповича, то ли тайно завидует его беспечно аморальному решению. Работая, Игорю было забавно наблюдать за товарищем, но мысли его жили отдельно от резвых рук.

– Да мне наплевать глубоко на его поступки! Главное, чтобы он себе хорошо делал не за наш счет!

Алексей вдруг на миг приостановился и с некрасивой гримасой передразнил Осиповича:

– Парни, выручайте, уже невмоготу мне. Сейчас схожу к «маслорезке», покалякаю, может, что выйдет. Потом отработаю по полной. – Алексей вздохнул, подумал о чем-то, принял свой нормальный облик. – И он хочет сказать, что так товарищи поступают?! Объявил и сбежал! А мы его отпускали?!

«Что-то его не на шутку будоражит, – подумал Игорь, от которого не ускользнула широкая амплитуда жестикуляции Алексея. – Ох, задело!»

– Чего ты мучаешься? Ты ж сам говорил, что тебя на «бабу не тянет» в условиях всего этого. – Игорь обвел глазами вспотевшие грязью стены мойки, словно напоминая, где они. – Или завидуешь?!

– Да чему там завидовать?! – Алексей в сердцах хлюпнул кастрюлю в бак, и несколько горячих жирных капель брызнули ему на дерматиновый фартук и руки. Но он не замечал брызг. – Просто тошно от этого! Нельзя опускаться до уровня животного. Это все равно, что вот эти помои жрать!

И Алексей после произнесенных слов сделал многозначительный жест ладонями вдоль шеи от себя, показывая, как его тошнит от сексуальных намерений Осиповича. «Маслорезкой» была некая пышнотелая Ната с прыщавым лбом, оттопыренным под белым халатом, чудовищно раскормленным задом, полными, весьма чувственными пунцовыми губами. За девицей, как это обычно бывает, числилась душещипательная история о неудавшейся любви с «непорядочным» курсантом и сумрачный шлейф дурной славы, как от всякой легкой добычи для телесных услад. Игорь вспомнил, как комично, скабрезно и диковато топорщились под халатом с неприлично глубоким декольте ее гигантские прелести, как томно глядели по сторонам ее большие, довольно выразительные, хотя и совершенно глупые, коровьи глаза. И ему стало противно от мысли, что можно прикоснуться к ней в поцелуе или, не дай бог, для еще какой-нибудь, щекочущей нервы, цели. Плотные шары ее вполне еще упругих грудей, как и источаемый от нее самой запах хлеба с маслом, казались Игорю вызовом его восприятию женственности, которое – он вполне понимал это – являлось инфантильным. Саму комнату, где налитая соком Ната мясистой рукой, вооруженной спартанским тесаком, с виртуозностью безжалостно кромсала масло, Игорь всегда обходил, словно там располагалось логово нечисти. Но эта титулованная красавица была единственной дамой в ночной курсантской столовой, а может быть, в этот момент и во всей ночной крепости с высокими серыми стенами. И конечно, этот прискорбный факт кое-что значил для изголодавшейся по женским ласкам части обездоленного и ущемленного сообщества в погонах. Вероятно, Алексей думал о том же, потому что проговорил вдруг почти с ненавистью:

– А ты видел ее лоснящиеся губы?!

Игорь поморщился, как будто Алексей спросил, видел ли он эту молодую женщину в непристойной позе. Он стал быстрее тереть ворсистой тряпкой по кастрюлям. Некоторое время они хранили молчание, но мысли все равно возвращались к походу Осиповича.

– А у тебя уже… это было? – спросил Игорь осторожно.

– Ну, было, но не с такими же… Мы такие вечера закатывали… О-го-го! – Алексей многозначительно поднял глаза вверх, как если бы хотел взглянуть на небо сквозь разводы на потолке. – «Да, были люди в наше время, не то, что нынешнее племя…» Знаешь загадку: «Висит груша, нельзя скушать»? Так вот отгадка там другая…

– Какая?

– Классная телка… Такая, знаешь, и развратница, и подруга…

– Так таких не бывает. Они или так, или так…

– Вот то-то и оно… Потому и загадка такая. «Висит груша» – в воображении, значит. А «нельзя скушать», потому что нет таких в природе.

В голосе Алексея зазвучали нотки обреченности, как будто ничего веселого в жизни уже не может случиться. Как будто им осталось теперь вперемешку с боевой подготовкой лишь болтать у вонючего помойного бака о заветном да обжигать руки в горячей воде с разъедающей кожу пастой для мытья посуды.

– Ты вот как себе жену будешь выбирать, чтобы с ней было кувыркаться классно или чтобы была верная, преданная подруга?

Глаза Алексея вспыхнули пытливым блеском, но в них Игорь видел и провокационные искорки, ощущал вероломную подсечку сознанию. Игорь не раздумывал с ответом, он знал его по пестрой кинокартине семейной жизни своих родителей:

– Я задам только один вопрос: поедешь со мной к черту на кулички, к месту службы? Если да, то моя жена…

Алексей нахмурился и посерьезнел:

– А мне надо, что моя жена была мне подругой во всем, чтобы я мог советоваться с ней, обсудить любую тему, чтобы не было вообще ничего такого, о чем бы мы не могли разговаривать. И чтобы очень сильно любили друг друга…

От Алексея исходил такой жар убежденности, захлестывали такие неведомые Игорю эмоции, подсвечивая изнутри, что было ясно: высказываемые мысли – не просто результат умствования. Игорь нутром понимал, что Алексей говорит правильно, но его суждения все же были далеко оторваны от его, Игоря, жизни, казались ему нереальными и оттого недостижимыми. Планка желаний у Алексея во всем находилась где-то выше и в стороне от его личной планки, и потому Игорь считал, что путь Алексея слишком фантастичен и граничит с глупым, ребячливым заговариванием самого себя. А раз так, то нет смысла об этом думать… И все же Игорю было интересно слушать своего земляка, с которым он уже успел основательно подружиться. Ему казалось, что товарищ слишком мало приспособлен к армии, а порой он и вовсе удивлялся, зачем этот человек пришел в военное училище со своим абсолютно иным, несвойственным военным, способом мышления. На некоторое время Игорь углубился в свои размышления.

Вдруг на пороге замаячила развязная фигура Осиповича. По его довольной физиономии, по походке вразвалку, с которой он ввалился в мойку, по плотоядному причмокиванию и сытому, рассеянному взгляду они тотчас поняли, что предприятие удалось. Тем не менее, они разом вскрикнули: «Ну что?!» Вместо ответа охальник делано зашевелил губами под приплюснутым носом, продвинулся еще на шаг, оперся локтем о край железного шкафа для посуды и не без артистизма и напускной мечтательности уставился в потолок:

– Что, слоны, месим парашу? Быку ем?

Теперь уже манера Осиповича рассеяла последние сомнения.

– Слышь, Утюг, хватит кривляться! Ну что она там? – почти заорал Алексей. Игорь приоткрыл рот от любопытства.

– Ну что-что?! Баба как баба, все при ней. – Осипович, продолжая ухмыляться, начал сообщать звероподобные подробности похода за разрядкой. Игорю от сальных нюансов этих плотских отношений стало не по себе, внезапно возникло тошнотворное ощущение, что они втроем сидят в выгребной яме и толкуют о пользе белых жирных червей. Такие отношения между мужчиной и женщиной казались ему противоположным любви полюсом, вечной мерзлотой, куда его не тянуло, несмотря на зреющую в глубинах его естества искорку сугубо физического, телесного желания. В нем росла волна не то чтобы возмущения или неприязни, но какой-то иррациональной брезгливости к сослуживцу. Игорь смотрел на Осиповича, как смотрят на струпья прокаженного, а Ната представлялась ему просто громадной и противной язвой. «Фу, как же все это грязно! Как же Осипович уродлив! Как же надо хотеть чьего-то тела, чтобы соблазниться на такое паскудство?!» Игорь заметил, как по мере рассказа хмурился и озадаченный Алексей, который наконец взорвался:

– Слушай, Утюг, ну ты и животное! У тебя ж девушка в Москве, которая ждет тебя.

– Может, и ждет, конечно, – нехотя согласился Осипович, – но, может, и не ждет. Мало, что ли, таких случаев было. Дождется, тогда будем говорить. А сейчас природа требует свое. Сегодня, сейчас! Разве вам понять, мечтатели, бля, звездочеты… Ладно, – завершил он разговор, который в самом деле становился тягостным, – я пошел в зал собирать посуду.

Действительно, к тому времени они успели освободить тележку от кастрюль, и теперь Осипович должен был притащить гору керамических тарелок, с которыми обходиться уже надо было нежнее, чем с неприхотливыми кастрюлями, на которых после скоростной мойки оставалось немало вмятин.

Они довольно долго работали молча, и каждый обдумывал происшедшее. Игорь явно не понимал и не мог принять жизненные принципы Осиповича, хотя беглое и пошлое описание зоологического совокупления оставило в восприятии Игоря свои туманные видения, которые – хотя он не признался бы в этом даже самому себе – перешли в наступление и начинали завладевать воображением. Порой ему казалось, что он тоже готов поддаться соблазну и вступить в мимолетную связь с любой женщиной, пусть даже падшей и потерянной, лишь бы один раз вкусить всю сладость недоступного плода. Но уже в другой момент он ругал себя за слабину и твердил, что принципы в жизни важнее всего. Он вспомнил, как несколько недель тому назад был в наряде по роте и, натирая краники в умывальнике до умопомрачительного блеска, слышал ночной разговор двух только что вернувшихся из увольнения сержантов – коротконогого богатыря Кандыря и дылды Качана. Оба Павла бахвалились друг перед другом, но коротышка явно переигрывал. Кандырь был ростом не более метра шестидесяти, правда, силищей обладал поистине неимоверной. Командир отделения второго взвода любил забавляться двухпудовой гирей, с которой обращался, как футболист с мячом. Но когда один из курсантов вздумал прилепить ему двусмысленное прозвище Котыгорошек, кряжистый непримиримый Паша взбеленился, схватил молодого детину за грудки и за ремень и молниеносным броском отправил его на второй ярус кровати. Грозное предупреждение было оценено по достоинству, и больше никто не вешал ярлыки на непредсказуемо взрывного человека, которой обладал уникальной способностью заводиться за секунду. Но, как казалось Игорю, физическая сила не до конца компенсировала комплекс Кандыря, и он в борьбе с инфантильностью все время искал всяческих доказательств своей полноценности. Теперь же в разговоре он нарочитым полукриком возбужденного дикаря с гордостью сообщал гиганту Качану: «О-о, мы сегодня Люську, ну, помнишь, козу крашеную с Дашков, прямо в Сучьем парке оттрахали!» На последнем слове сержант Кандырь сделал особенное ударение, примитивно, по-бычьи фыркнул, причмокнул от недавнего удовольствия и многозначительно заглянул в глаза своему замкомзвода. Очевидно, упомянутая легкомысленная особа была знакома обоим, потому что Качан не стал расспрашивать, зато решил подразнить самолюбие Кандыря, которого в роте все считали отпетым мужланом и туговатым на ум. «И тебе, юродивому, дала?!» – усомнился сержант с нескрываемой, немного шутливой ироний, после которой затрясся большим рыхловатым телом от смеха. «Сам ты юродивый, – сделал Паша обиженную мину, – спросишь у Головина». Совсем не понимая подвоха, он для доказательства пустился в кошмарное сладострастие воспоминаний, свойственное впечатлительным, застрявшим на одной функции самцам. Игорь оказался невольным слушателем откровенного, пересыпанного руганью рассказа, со смакованием едких, западающих в память подробностей о сексуальных похождениях. Он хотел было уйти, чтобы не слушать, но потом решил остаться – не столько из интереса, сколько из принципа. Ведь он имел конкретную работу, которую обязан был выполнить, невзирая на помехи. Так пусть, если хотят поговорить, идут ко всем чертям. Так, по крайней мере, он себе объяснил, почему не ушел. Паша Кандырь, видно, уловил этот нюанс, потому что во время рассказа пару раз дружески подмигивал Игорю; тот же силился, как мог, оставаться невозмутимым. Союзник в лице курсанта был особенно важен Кандырю, тем более что великан несколько раз отмахивался, как будто протестуя против пошлого рассказа, явно ему неприятного. Но он сам выступил зачинщиком разговора, поэтому выбора у него не оставалось. И когда сутяжный акт все-таки был описан в самом уничижительном, сальном тоне, с похабными подробностями, когда Игорь как наяву увидел перед глазами обнаженные, тускло освещаемые луной участки распахнутого тела, корчащегося от сладострастных ощущений, когда услышал громкое хлопанье ладони по ляжке или ягодице, его опять заполонили противоречивые ощущения. Он чурался грязи, описанное скотство отношений вызывало в нем беспредельное отвращение, но в то же время какая-то роковая сила переворачивала его внутренности, вызывая смутное, сладковато-приторное вожделение, беснование пробуждаемой плоти. В Сучьем парке, практически примыкавшем к одной из стен училища, по словам Кандыря, всегда можно было встретить пару-другую похотливых шлюх. Игорь ни разу не был там, старательно обходя парк, словно то был омут или минное поле. Но в какой-то миг ему вдруг захотелось кого-то, совсем абстрактную девушку, чтобы обладать ею без запаха, без словесной прелюдии, вообще без души… Он сокрушался, что все эти гиблые, дрянные мысли возникают у него из-за того, что никогда еще ему не довелось любить. Если бы у него была девушка, его возлюбленная, то неважно, сколько и где ему пришлось бы ожидать встречи с нею. А потому в поступке Глеба Осиповича присутствовала для него неприемлемая скверна, несмываемая порча, безнадежная червоточина. Но у Игоря не было девушки, не было незабываемых встреч под луной, которые хотелось бы вспоминать в подробностях, не было щемящей любви. Была лишь мучительная, убийственная тоска по неиспытанному чувству, изредка по ночам до училища – сказочные миражи и волшебные галлюцинации, смешанные с ощущением несказанности, потери чего-то важного, что он не должен был иметь, не имел права потерять. И потому его мысли порой зависали между неиспытанной любовью и неутоленным зовом плоти. И он не мог разобраться, что для него важнее в отдельно взятый момент, что вызывает мятеж в сознании. Но все сомнения и колебания, как штормовая волна, смыло училище, все, даже незадачливые видения, растворилось в пелене новой, навязанной со всех сторон мотивации. Все уничтожило… Осталась только грязная желтая пена на еще не высохшем песке, как бывает в месте, откуда схлынула волна. Лишь когда Осипович молча закатил в мойку очередную телегу с посудой, а затем опять исчез в проеме двери, Игорь, словно очнувшийся от дурмана, тихо спросил Алексея:

– Леша, а у тебя осталась дома девушка?

Алексей вздохнул. И Игорь понял, что он думал о том же. И кажется, как и он сам, сомневался в непоколебимости собственных принципов.

– Как бы тебе сказать? Вроде бы и есть. И вроде бы и нет.

– Разве так бывает?

– Бывает… Когда никто никому ничего не обещает. Было неплохо вместе. Забавно. Встречались, проводили вместе время, но не строили стратегических планов. Все осталось, как повестка в армию с открытой датой – можно в любой момент ее заполнить и отправиться служить, а можно упрятать в дальний ящик стола на неопределенный срок.

– А ты хотел бы, чтобы она тебя любила, ждала?

Алексей вздрогнул, затем опять остановился и погрузился в размышления. После глубоко вздохнул.

– Нет, – твердо ответил он. – Сейчас началась новая жизнь, неизвестно, как все повернется у меня и у нее. Так зачем держать друг друга на крючке? Мы так и договорились: разберемся, если дождемся друг друга. А если нет, то без обид.

– А я бы хотел, чтобы у меня была невеста. И мне было бы тепло и спокойно, если бы я знал, что где-то она есть.

– А у тебя не было девушки? – в свою очередь спросил Алексей.

– Была, – почему-то соврал Игорь, даже не понимая, зачем он так поступил. У него в памяти была детская дружба, которую ему самому хотелось считать любовью, думать о ней как о свершившейся, имевшей место любви. – Просто мы много раз переезжали, и все нарушилось.

Игорь хотел пристально, для убедительности взглянуть в глаза товарищу, но мимо воли его глаза несколько раз закрылись и открылись, как бы смахивая с ресниц обман. Алексей ничего не заметил или не обратил внимания. Приостановившись, он на миг перенесся в свое прошлое, в котором, как казалось Игорю, так же как и у него, осталось что-то мутное и неоформленное.

Тут в мойку колесом вкатился старший прапорщик, откровенно поморщившись от резких запахов и пара, к которым они, находясь тут уже около двух часов, давно привыкли. Это был начальник столовой, который слыл знатным вором в училищном королевстве. У бравого представителя «золотого фонда Советской армии», как он с ласковой многозначительностью величал себя, главным достоинством был большой круглый и уже выпуклый живот, придававший ему сходство с беременной женщиной на последних месяцах. Под этим пузырем короткие ножки семенили безобразно, а жирное неприятное лицо с двойным подбородком и сальной бородавкой дополняли редкий портрет десантника – ведь он тоже был частью ВДВ, чем определенно гордился. Создавалось впечатление, что своим непомерным весом массивная складка жира оттягивает нижнюю губу, и оттого рот его всегда оставался слегка приоткрытым.

– Значит, так, дгузья мои, – начальник столовой напустил на себя строгий вид, хотя даже первокурсникам был не страшен, – огугцы соленые чтобы мне в бак не попадали! От них свиньи дохнут.

Затем он изрек многозначительную фразу, приперченную несколькими отборными ругательствами, отчаянно картавя и с особенной комичностью произнося «г» вместо «р». Курсантам даже показалось, что прапорщик делает это намеренно и что он слегка подмигнул, когда говорил о проблемах свинарника. В том смысле, очевидно, что курсанты, поскольку едят или, по меньшей мере, должны есть эти огурцы, являются тварями похуже свиней. «Эх, заехать бы по твоей жирной морде, так, по-простому, по-нашему», – подумал Игорь, старательно кривя рот в резиновой улыбке, которой позавидовал бы американский продавец гамбургеров. Вместо удара он выдал учтивый ответ: «Мы их отдельно собираем, товарищ прапорщик. Очень тщательно проверяем». Игорь показал начальнику маленькую, погнутую временем и шальной рукой кастрюльку и краем глаза заметил, что Алексей при этих словах отвернулся, то ли давясь от смеха, то ли удерживая себя от язвительного замечания. Из предыдущего односложного общения с начальником столовой они уже знали, что любимым словом этого гиганта военной мысли было «тгипер», и поэтому ждали ключевой фразы. И он, предсказуемый в действиях, как беспородный дворовой пес, не обманул курсантских ожиданий:

– Шкафы для посуды буду лично пговегять утгом. Если в шкафах обнагужу тгипер, пеняйте на себя. Доложу Лисицкому. Ясно?

– Так точно!

После этого начальник столовой поспешно выкатился из душной мойки и исчез в сложных лабиринтах главного здания военного училища.

– Интересно, вытянулась бы его жирная морда или нет, если бы мы сказали: «Так вы и есть самая главная свинья, товарищ прапорщик»?

– Мне другое интересно: он свой прибор в бане видит или на ощупь находит?

Но как они ни пытались компенсировать пережитое унижение, после посещения мойки прапорщиком разговор не клеился. И они доделывали свою работу в молчаливой полудреме своих мыслей, метавшихся призрачными тенями над реальностью, раскалывающих на части не до конца сблизившиеся частички сознания каждого из них. Через некоторое время к ним присоединился шумный Осипович, отмывший к тому времени большой обеденный зал. Затихли каскады звуков, издаваемых металлической посудой. Еще через час, после оттирания самой мойки и лестниц на своем этаже, они могли идти спать. Но тут пришел курсант из второго взвода – наряд этот был сборный, по несколько человек с каждого взвода – и сообщил, что их замкомвзвода Паша Качан приглашает всех к столу, если, конечно, работу закончили. Это был неожиданный сюрприз, потому что их-то сержант Иринеев не церемонился и никогда не приглашал никого к столу. Общался из их взвода только со старшиной Корицыным и лишь в нем готов был признавать человека. А этот вот, вроде бы чужой, случайно оказавшийся в роли дежурного по столовой, пригласил и вел себя с ними на равных. Двухметровый здоровяк, блиставший мышцами, казался неуступчивым и злым с виду. На самом деле сержант Качан вполне был терпим и расположен к дружескому общению. Сытный ужин из необъятного противня жаренной на настоящем масле картошки с мясом и луком был до безумия сладок. Картошка издавала сильный, уже позабытый домашний запах, уносила от этих казенных, неприветливых стен в далекую украинскую провинцию, где бабушка виртуозно готовила только что выкопанную молодую картошку одинакового размера, присыпая ее зеленью, кусочками слегка поджаренного сала и сочными ошметками выкормленной в домашних условиях курицы. Но той ночью Игорю казалось, что даже дома он не пробовал столь вкусных деликатесов…

До пяти утра, когда они должны были снова начать работу, оставалось еще добрых два часа, и мнения в отношении места для заслуженного отдыха у Игоря и Алексея неожиданно разделились. Алексея магнитом тянуло в казарму, где было тепло, а скрип кроватной пружины казался не просто уютом, но верхом блаженства натруженного и ноющего тела. Но там пришлось бы расстилать кровать, потом застилать ее в потемках за час до подъема роты, выравнивать одеяло и делать еще множество неприятных мелочей. И наверняка выслушивать впоследствии упреки Иринеева. Суетиться ради большего комфорта на час Игорю совсем не хотелось, тем более что в столовой на трех составленных вместе стульях, под сложенной вдвое списанной скатертью он чувствовал себя вполне сносно. Спокойствие истосковавшейся по одиночеству и размышлениям души и вожделенное желание покурить заметно перетягивали на чаше весов тягу плоти к комфорту. Проводив взглядом с крыльца столовой Арта и Утюга, медленно удаляющихся по обледенелому асфальту тяжелыми, переваливающимися походками очень сытно поевших людей, Игорь порхнул спичкой и с наслаждением задымил. Над училищем коварной колдуньей склонилась ледяная, словно оцепеневшая от холода, до безумия тихая ночь. Перед взором Игоря раскрылся нарисованный мир, застывший в сотне метров на склоне ненавидимого и одновременно любимого курсантами Сучьего парка с тысячами одуряющих легенд. Деревья с насмешливо повисшими темными кудрями замерли, застигнутые врасплох в своем причудливом танце. А раскрашенный, вечно загадочный круг луны казался упрямым, тупо уставившимся на землю немигающим глазом сквозь дымчатую вуаль неба. Совсем как чем-то недовольный сержант со сдвинутыми на лоб бровями. Обледенелые углы зданий, высвеченные пучком направленного света от училищного прожектора, выглядели завернутыми в целлофан. Игорь улыбнулся сам себе, и радостная, томительная нега от внезапного единения с холодной ночью охватила его целиком, приняла в темные, хмурые объятия оцепенения. Ему было приятно поеживаться некоторое время от медленно подступающего мороза, но, как выскочивший из парной заядлый банщик, он знал, что накопленного тепла тела хватит ровно на сигарету. И это – он также знал наверняка – самые приятные и самые шальные мгновения его училищной жизни. Что думал он о жизни и куда стремился теперь? Только то, что когда-нибудь он получит лейтенантские погоны и начнет свой собственный разбег по взлетно-посадочной полосе. Узкой, но зато длинной, почти бесконечной. Он взглянул на свои руки – заскорузлые и сморщенные от дрянной неблагодарной работы и воздействия воды с моющим средством – и опять улыбнулся сам себе. Наряды уже давно не давались ему тяжело, как и все остальное – сама учеба, караульная служба, кроссы, вечные уборки… Теперь, после почти полутора лет новой жизни, бесконечного недосыпа, долгих переходов в лесные лагеря и обратно, караулов, он незаметно привык к непосильной работе, ему стало все равно, чем заниматься. Все получалось порой неблестяще, но и не хуже, чем у других. Как когда-то в школе. Но тогда он не знал, зачем ему необходимо учить то или иное правило. Тут же все носило прикладной, вполне утилитарный характер, многое было написано кровью, тысячи раз выверено самой жизнью. Все, что они реально изучали, уже само по себе стояло в двух шагах от смерти, о которой им постоянно напоминали. И ему в глубине души были приятны эти напоминания и личная причастность к чему-то явно нешуточному, почитаемому и имеющему грозные контуры. Ох, как хотелось ему поскорее закончить учебу и отправиться в стонущий и рвущийся Афганистан – место, где он точно мог бы себя проявить. Мысли о славе, о героическом поступке приходили так же часто, как и в забытые школьные времена. В те секунды, когда Игорь думал о предстоящем великом деле, в его глазах многие глупые и ненужные усилия приобретали совершенно иной, оправданный смысл, а себя он ощущал потомком отважных викингов. С каждым днем Игорь чувствовал, что независимо от полученных знаний и усвоенных навыков он становится способным на еще большее, даже на такое, что когда-то казалось недопустимым и страшным. И это тоже ему нравилось, потому что он уже точно знал: выпускника РВДУ от первокурсника, в принципе, отличает не сумма сногсшибательных знаний, а какая-то отдающая степной дикостью и варварством «способность на все». Это знание, уловленное в паузах между простыми фразами курсантов старших курсов, офицеров и преподавателей, вполне позволяло Игорю уже сейчас мыслями переноситься в пространство своих мечтаний, где он представал гордым генералом, боевым командиром, умеющим вести войну, рассчитывать силы, панорамно видеть обстановку всего театра военных действий, предвидеть все, что будет совершать. Не конкретные действия и приказы, но форму их принятия и осуществления – жесткую, бескомпромиссную и безжалостную. Вот что отличает профессионалов, каким он стремился стать! Таким, чтобы отцу было приятно на него посмотреть и оценить весь уровень славы одним только взглядом на карту пройденных им опасных военных маршрутов. Чтобы ордена на его груди говорили сами за себя. Чтобы немыслимый, сказочный почет явился логическим продолжением его деятельности, непреклонных решений, направленных на великие победы. Он не знал, кого он должен будет побеждать, не представлял, кому именно необходимы будут его выдающиеся военные достижения. Но он хорошо видел свое предполагаемое место, место решительного полководца и удачливого командира. Вот о чем мечтал этот молчаливый вчерашний школьник, ничего не ведающий о наслаждениях. Непроизвольная конвульсия тела, содрогнувшегося от холода, вырвала Игоря из плена размышлений, которые всякий раз непроизвольно уводили его к любимому образу маршала Жукова. Он быстрым шагом вошел в столовую, закрыл дверь на щеколду и уже через минуту устроился на жестких стульях, ничуть не жалея о койке. В самом деле, после такой работы условия отдыха становятся абсолютно не важными. Но, к своему удивлению, он не смог уснуть тотчас, как рассчитывал. Разные мысли кружились в голове, сталкивались друг с другом, вызывая болезненный скрежет, оставляя неизгладимый след беспробудной, невыразимой тоски, не позволяющей уснуть. Наконец в полудреме Игорь нащупал нить, ведущую из лабиринта его тревоги. Он вспомнил довольно странный и вместе с тем знаковый разговор с Алексеем на первом курсе во время первого увольнения в город.

Разговор возник совершенно случайно, когда они гуляли в воскресенье по унылым полуразрушенным, как в послевоенное время, закоулкам Рязани с угнетающе хмурыми и ютящимися коробками хрущевок, наводящими тоску облупленными стенами и наспех завешанными окнами. Но ребята не замечали абсурда советской архитектуры и не испытывали щемящих приступов стыда за серую омерзительность действительности. Напротив, они оба почти ликовали от неуемного ребяческого восторга, связанного с новыми, ранее неведомыми ощущениями. Их действительность в сравнении с городской была гораздо мрачнее, имела больше скверны и ожесточения. В памяти осталось ощущение, как их ноги, как будто впервые в жизни облаченные в ботинки, не чувствовали холодной пронизывающей поземки и после сапог являли такую фантастическую легкость, что, казалось, каждый мог бы легко допрыгнуть до окон до второго этажа, если бы в том была необходимость. Они сознательно избегали больших шумных улиц, чтобы не нарваться на патруль. И не испортить себе настроения унизительным козырянием, неумолимо напоминающим о том, что они давно себе не принадлежат, что стали частью могучей системы, смертоносной машины, которая вращается подобно исполинскому чертову колесу и которую боятся даже за океаном. Совсем как дети, они выскальзывали к киоскам с мороженым, покупали по две порции и опять ныряли в глушь переулков, где мещанское болото скрывало их от вороненого глаза какого-нибудь ментора в погонах. Их совершенно не смущали мороз и комичный, вероятно, несуразный вид двух здоровых молодых людей в шинелях и с мороженым в руках, которое они поглощали по привычке спешно, кусками, лишь во рту растворяя его горячей молодой энергией. Так, с опаской и оглядкой, поедают пищу молодые псы, знающие, что в любой момент может появиться более сильный, старший собрат и отобрать все, что будет в наличии. Наевшись досыта в каком-то захудалом кафе, они купили билеты в кино и после сеанса опять прятались между нескончаемыми дворами чужого холодного города. Так спокойнее. Им казалось, что если притаиться в глубинах кирпичных подворотен, они смогут сохранить независимость и свободу или хотя бы их притягательную иллюзию. И все же на одной из маленьких улочек неподалеку от центра им повстречался командирский уазик, внезапным неотвратимым привидением выплывший из-за угла. От непроизвольного спазма их дыхание одинаково перехватило и руки потянулись было откозырять, но машина, визжа мотором от резкого увеличения скорости, высокомерно пронеслась мимо. Потом они выяснили, что оба заметили грузный силуэт, начальственно развалившийся на месте рядом с водителем.