Текст книги "Преодоление"
![](/books_files/covers/thumbs_240/preodolenie-260656.jpg)
Автор книги: Валерий Туринов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
И собор, бояре, временное земское правительство вынуждены были пойти на уступку.
Мстиславский, сразу постаревший, с потухшими глазами, не поднимал головы. Морщины с дряблых щёк расползлись по шее и замкнулись где-то на затылке, под высоким воротником кафтана.
Фёдор Шереметев, заметив его состояние, наклонился к нему, зашептал, успокаивая его:
– Ладно, бог с ним! Изберем Мишку Романова. Тот молод ещё и глуп! И куда он денется-то? Боярская дума будет вершить всё… А Филарета король не выпустит никогда. Да и поговаривают, что он хворает там здорово… Вот князя Василия жалко, – признался он, имея в виду Голицына. – Такого мужа забрали от «земли»…
Мстиславский, слушая его, стал постепенно поднимать голову, отходя от растерянности. Его лицо опять приняло прежний вид уверенного в себе человека. Но розовые пятна от прошедшего волнения сильнее обозначили его преклонный возраст.
Когда Шереметев замолчал, князь Фёдор, повернувшись к нему вполоборота всем своим большим грузным телом, тоже тихо заговорил, как всегда, с расстановкой, взвешенно.
– Ты бы научил своих людей, как надо выкрикивать на царство-то. А то уж больно стеснительные оказались! Не то что казаки-то! Те, быдло, вот-вот царство возьмут под себя… Как вот ты-то: согласен будешь жить под тем же Трубецким? Вокруг него ведь кишмя кишат атаманы!.. Сволочи… – тихо выругался он.
Воротынский, молча слушавший их, сидя рядом, согласился с ним и Шереметевым. Затем он встал, жестом показал Пожарскому, что хочет что-то сказать.
– Предлагаю записать, что Земский совет будет в помощь думе! – стал развивать он предложение, которое они подготовили с Мстиславским, уступку вот им, тем же казакам и провинциальным дворянам, полагая, что эта уступка недолго продержится, когда установится крепкая власть.
В тот день на соборе всё же присягнули Михаилу Романову. Но раздор остался. И хотя молебен в честь новоизбранного государя прошёл спокойно, всё равно многие, проигравшие вот только что, сжимали кулаки.
Мстиславский, а вместе с ним и другие думные с трудом, только из приличия, дотянули до конца молебна.
С грустным выражением на лице, стараясь не подать вида, что опечален, молебен вёл митрополит Ефрем: «Многое лета царю и великому князю Михаилу Фёдоровичу Романову государю всея Руси-и!.. Слава-а!..»
Тяжело было у многих на сердце здесь, во дворце.
Пожарский уехал из Кремля расстроенным. И не только он один. Их кандидатура, королевич Карл Филипп, окончательно пала на Земском соборе, как ни защищали они её изо всех сил.
«Теперь можно немного отдохнуть», – чтобы отвлечься, подумал он, что завтра не нужно будет спешить в Кремль, в те же приказные палаты.
Дьякам и подьячим, уставшим тоже до чертиков от собора, решено было дать отдых. Они вымотались от напряжённой атмосферы на соборе, угроз, давления силой, страхов, как бы чего не вышло худого, сейчас-то в Москве, когда она была переполнена казаками.
Князь Дмитрий уехал в Мугреево, к своим. И там, дома, уже за столом, он рассказал Прасковье, что было на соборе.
– Как же теперь мир-то держать с обеих сторон?! – выскочило у него то, что больше всего беспокоило. – Шведы-то могут обидеться!..
По его огорченному виду Прасковья поняла всё и не стала ни о чём расспрашивать. Она сообщила только о мелких делах по двору, по хозяйству да ещё о детях.
Князь Дмитрий, благодарный ей за это молчаливое участие, отошёл сердцем, успокоился. Успокоился он и о другом: его личное хождение в государи тоже осталось в прошлом.
Глава 7
Коронация Михаила Романова
Длинная вереница возков и саней вышла за Красные ворота Земляного города и направилась на северо-восток, по Ярославской дороге.
Впереди и позади крытого возка Фёдора Ивановича Шереметева, который шёл первым, скакала его охрана, боевые холопы, готовые отразить нападение от повсюду рыскающих остатков польских шаек того же Лисовского. За ним, за его возком и охраной, двигался с большой охраной возок князя Владимира Бахтеярова-Ростовского.
В крытом возке, также под усиленной охраной, ехал архиепископ Рязанский и Муромский Феодорит. Архимандрита Чудовского монастыря Авраамия сопровождали его монастырские слуги. Келарь Авраамий Палицын снарядил с собой для охраны своих, троице-сергиевых холопов. Архимандрит Спасо-Нового монастыря – тоже своих… А далее, позади них, тесно в санях сидели протопопы.
За духовными, за их возками и охраной, ехал со своей дворней окольничий Фёдор Головин. Думный дьяк Иван Болотников отправился в поездку в санях, скромно, как и многие стольники и стряпчие. Выборные от всех сословий: московские дворяне, дети боярские из городов, атаманы, казаки и стрельцы скакали верхом, внушительной силой невольно вызывая уважение ко всей колонне.
Вот так выехали они, послы от Земского собора, во второй день марта. Перед этим прошла служба в Успенском соборе, в присутствии всего Земского собора, священников и горожан.
До Костромы они добрались только на десятый день, к вечеру. Остановились недалеко от города, в селе Новосёлки. Оттуда уже послали доверенных в Ипатьевский монастырь, к Михаилу Фёдоровичу: с просьбой указать время приёма им, государём, посланников от собора.
Ответ из монастыря пришёл быстро: юный Михаил велел быть им у него на приёме на следующий же день.
И весь вечер у них, послов, прошёл в хлопотах. Первым делом они условились с воеводой Костромы и архимандритом Ипатьевского монастыря о том, как организовать на другой день торжественное шествие в Ипатьевский монастырь для предстоящего прошения на царство Михаила Фёдоровича.
В этот же вечер Шереметев не преминул увидеться и со старицей Марфой, в монастыре, зная, что всё зависит от неё, а не от того воробышка, её сына. К ней он явился с архиепископом Феодоритом, чтобы сначала поговорить узким кругом. А говорить было о чём.
Марфа встретила их настороженно.
Фёдор Иванович, хорошо зная свойственницу, начал сразу с дела, ради которого и снарядили такую представительную делегацию от всех сословий.
– Марфа, государыня… – с трудом произнёс он последнее слово.
У него всё ещё не поворачивался язык назвать государыней её, родственницу по линии своей жены, княжны Ирины Борисовны Черкасской, племянницы Филарета. Он, как и Мстиславский, легче бы перенёс иноземного принца царём на Москве, чем своего, из боярского круга.
– Мы приехали сюда, чтобы исполнить волю Земского собора, – продолжил он. – Твой сын, Михаил Фёдорович, избран в государи Московские.
Он замолчал.
– И тебе бы, государыня, подвиг свой учинить, – поддерживая Шереметева, заговорил архиепископ. – Ехать в Москву с сыном своим, государём нашим Михаилом Фёдоровичем!
Но посоветоваться ей, матери, болящей сердцем о малолетнем сыне, было не с кем… Не с Шереметевым же. Или с тем же Борисом Лыковым… Им она никогда не доверяла, считала, что тот, кто раз изменил, предал государя, веру, отечество, изменит и ещё… И сейчас она не собиралась кричать или возмущаться, как первый раз, когда ей заикнулся об этом Иван Романов. Она выжидала…
Этот вечер выдался долгим. Многое что было сказано и в то же время всё, что нужно было.
И она настояла всё же на своём, чтобы бояре обязались исполнять волю царя, признать его высшей властью, не посягать на его жизнь, на жизнь его родственников… Но и подписала она за сына запись боярам о том, что не будет он преследовать тех, кто заводил смуту, разруху в государстве, устраивал гонения на них, Романовых, затем стоял за королевича Владислава, за других иноземных принцев…
– То в прошлом уже, великая старица, – заговорил смиренно архиепископ, переживая за разлад, вражду в боярской среде. – Пора забыть о том.
Но сейчас она смирила себя, согласилась забыть прошлое ради сына, ради царства, ради мужа. Она не видела иного пути вытащить его из плена. И она напомнила сейчас о нём, своём муже, им: Шереметеву и архиепископу.
– Мы отправили от Земского собора гонца к королю: предлагаем поменять твоего мужа на пленных, взятых в Кремле, – сообщил ей Шереметев, держа этот козырь до последнего, смекнув, что сейчас самый подходящий момент, чтобы успокоить этим Марфу…
– А завтра надо поторговаться! – довольный, что всё вроде бы, намечаемое в думе, было оговорено, пришло в согласие, стал, как бы для себя, пояснять он, как желательно было бы поступить завтра. – Хотя бы для приличия!.. Пусть просят, просят!.. Тем вернее стоять будут за нового царя!..
В Новосёлки он и архиепископ вернулись поздно. И ночь у них, послов, прошла в тревожном ожидании.
Настало утро. Торжественная процессия, выйдя из Новосёлков, подошла к воротам Ипатьевского монастыря, остановилась… В монастыре же беготня, трепет и в то же время радость, ликование на лицах иноков и всех иных.
Шереметев, Феодорит, другие послы вошли в монастырь. Из монастыря они вышли уже с юным царём, великой старицей, присоединились к процессии. И все двинулись к городу. В городе же, по церквам, во всю загудели колокола, как только процессия приблизилась к городским воротам.
У соборной Успенской церкви собралась огромная толпа.
Когда посланники Земского собора подошли к церкви, толпа расступилась, пропуская их. Затем мужики и бабы стали падать на колени, за ними девки, парни и даже ребятишки.
– Да хранит тебя Господь Бог: государь наш, спаситель земли Русской! – понеслось со всех сторон к юному государю…
В храме, когда все заняли свои места, началось торжество. Сначала к Михаилу обратился Шереметев с наказом от Земского собора. Затем Феодорит молил юного царя: призывал прийти на Москву, сесть на царство, пропадающее уже который год без государя. И снова Шереметев просил теперь уже старицу: благословить сына на царство…
Марфа, выслушав их, обвела взглядом собравшихся в церкви, остановила глаза на послах, на том же Шереметеве и Феодорите.
– Он ещё не в совершенных летах, – начала она дрожащим голосом, обращаясь к ним. – А Московского государства многие люди, по грехам, в крестном целованье некрепки стали!.. Изменчивы!..
Она волновалась…
– Да и Московское государство от польских и литовских людей в разоренье великом! Всех прежних великих князей сокровища литовские люди вывезли!.. Да и государь мой, а сына моего отец, святейший Филарет, ныне у короля в великом утесненье! А как учинит король над ним зло? И как без благословения отца своего ему, сыну его, принять на себя крест сей?!
– Великая старица! – обратился к ней Шереметев, когда она закончила говорить. – Невозможно стоять государству без государя!
Утомительным выдался день. Шесть часов длились уговоры великой старицы благословить своего сына…
Наконец она согласилась.
Не стал стоять на своем и Михаил Фёдорович.
– Если на то воля Божия, то пусть будет так! – произнёс он то, что велела сказать ему накануне Марфа…
Через пять дней в сопровождении выборных Земского собора Михаил Фёдорович покинул Кострому. Была остановка в Ярославле на несколько дней.
И там Шереметев воспользовался моментом.
– Государь, крестьянишки с моих вотчинных землишек разбежались в Смуту, – подсунул он юному государю на подпись грамоту. – Собрать бы надо… Не прокормиться мне с дворовыми-то!
И юный царь, глядя в рот своей матери, дал ход грамоте.
Через две недели после великого дня в третью неделю святых жен-мироносиц государь Михаил Фёдорович с матерью, с великой старицей Марфой, пришёл в Москву.
За городом его встречали с иконами митрополит Казанский Ефрем, архиепископы, весь освящённый собор, бояре, окольничие… Толпы московского народа…
Михаил Фёдорович с матерью, духовные, посланники, бояре прошли в соборную церковь Пречистой Богородицы. И там они совершили молебен.
* * *
Прошло два с половиной месяца. На день памяти великомученицы Евфимии, одиннадцатого июля, в десять часов утра, с первым ударом колокола на башне Ивана Великого государь Михаил Фёдорович вошел в Золотую палату царского дворца. Пройдя вперёд, он сел в царское кресло.
Бояре, окольничии, думные, вошедшие вслед за ним, заняли свои места на лавках.
Со своего места встал думный дьяк Семён Васильев по прозвищу Сыдавный. Это прозвище настолько прилипло к нему, что его чаще писали и в царских грамотах как «Сыдавный»… Он вышел на середину палаты и объявил, что сейчас, на день коронации, государь Михаил Фёдорович издал указ о повышении по службе отличившихся государевых людей и что первым будет слушаться указ о повышении из стольников в бояре князя Ивана Борисовича Черкасского.
Черкасский, встав с лавки, подошёл к нему, встал рядом.
– А стоять у сказки боярства князю Ивану Черкасскому, – продолжил дьяк. – Князю и боярину Василию Петровичу Морозову!
Морозов поднялся со своего места, но на середину палаты, к дьяку, не вышел.
– Государь! – обратился он к царю. – Невместно мне стоять у сказки Ивану Черкасскому! И я бью челом в отечестве на него!
Он вынул из-за обшлага кафтана столбец, прошёл к Сыдавному, протянул столбец ему:
– Челобитная!
Сыдавный принял челобитную.
– Не делом бьёшь! – с укором сказал царь Михаил челобитчику.
На юношески чистом лице его, ещё отрока-то семнадцати лет, появились розовые пятна смущения. Он не знал ещё, что делать в таких случаях.
Сыдавный выждал, что, может быть, юный царь скажет ещё что-то… Молчание затянулось… И он, вздохнув с чего-то, зачитал грамоту о боярстве Черкасскому.
Морозов, отстояв свое, прошёл до боярской лавки, сел, опустил большую седовласую голову, угрюмо уставился в пол…
Следующим Сыдавный объявил о повышении в бояре князя Дмитрия Михайловича Пожарского.
Пожарский вышел тоже на середину палаты, встал рядом с Сыдавным.
– А стоять у сказки боярства князю Дмитрию Пожарскому, – продолжил Сыдавный. – Думному дворянину Гавриле Григорьевичу Пушкину!
Пушкин что-то замешкался на своём месте…
– Гаврило Григорьевич! – позвал Сыдавный его. – Сюда, сюда! – показал он место рядом с собой и Пожарским.
Пушкин вышел на середину палаты, подошёл к нему, держа в руке заблаговременно написанную челобитную, и заявил, что ему невместно стоять у сказки боярства князю Дмитрию Пожарскому.
И он протянул челобитную Сыдавному.
Тот какое-то время размышлял, брать или нет челобитную. Затем всё же взял, когда заметил, что юный царь слегка кивнул согласно головой.
Гаврило Григорьевич же начал было говорить о том, что его меньшой брат Иван Пушкин бил челом ещё пять лет назад, при царе Василии Шуйском, в суде на князя Дмитрия Пожарского… И что, мол, то дело до сих пор не вершено… Поэтому ему стоять у сказки князю Дмитрию Пожарскому невместно…
– Не надо, не делом бьёшь, Гаврило Григорьевич! – остановил его юный царь. – Можно тебе стоять у сказки князю Дмитрию Михайловичу! За службу его государству Московскому быть ему отныне в боярах и в нашей особой милости!..
Он помолчал.
– Для нашего царского венца быть всем без мест! – обратил он взор, стараясь быть строгим, на Морозова и остальных. – А не для Гаврилова челобитья!.. Нашему же думному дьяку Сыдавному принять те челобитные, записать в разрядах!
Гаврило Григорьевич облегчённо вздохнул. Такое решение его устраивало, и он покорно встал рядом с Сыдавным, готовый представлять указ о боярстве Пожарскому.
При коронации, по росписи, составленной дьяками Разрядного приказа, по указанию государя и под бдительным оком Сыдавного боярину Ивану Романову, дядьке царя, записано было держать шапку Мономаха, а Дмитрию Трубецкому – скипетр.
Но как только Сыдавный зачитал сейчас это, в Золотой палате, Трубецкой тут же бил невместной на Ивана Романова…
– Ведомо твоё отечество перед Иваном! Можно ему быть меньше тебя! – сказал государь Трубецкому. – А ныне тебе быть для того, что мне Иван Никитич по родству дядя! И быть вам без мест!..
Из Золотой палаты государь послал на Казённой двор за царским платьем Морозова, Пожарского и Траханиотова.
С Казённого двора диадему[22]22
Корона.
[Закрыть], крест и шапку Мономаха нёс на блюде благовещенский протопоп Кирилл. Со скипетром [23]23
Скипетр – жезл, один из знаков монархической власти.
[Закрыть]шёл Пожарский. Державу [24]24
Держава – символ власти монарха в России – золотой шар с короной или крестом.
[Закрыть]нёс Никифор Траханиотов, стоянец [25]25
Стоянец – опора, подставка.
[Закрыть]же – дьяк Алексей Шапилов. А перед саном [26]26
Сан – звание, связанное с почетным положением.
[Закрыть]пошёл с Казённого двора Василий Морозов.
Они пришли с саном в Золотую палату.
Юный царь, мельком окинув взглядом сан, велел им же нести все эти знаки власти из Золотой палаты в соборную церковь к Пречистой Богородице.
– Государь! – обратился к нему Морозов. – Мне, по твоей царской милости, идти перед саном, а Трубецкому держать скипетр! И мне быть меньше Трубецкого нельзя!.. И я бью челом о местах на него!
– Можно тебе быть всегда с князем Дмитрием!.. Иди перед саном! – велел Михаил ему.
Морозов, выслушав его приговор, подчинился воле царя.
Все вышли из Золотой палаты. Здесь впереди всей процессии встал протопоп Благовещенского собора Максим, духовник царя, чтобы кропить путь царскому сану. За ним пошли священники… Морозов, обиженный, вызывающе вскинув голову, пошёл всё так же перед саном. За саном же пошёл юный царь, за ним двинулись бояре, князья, дворяне. Все прошли в соборную церковь. Там их уже ожидал митрополит Ефрем. Начался обряд венчания царским венцом юного царя. И там шапку Мономаха держал Иван Романов, а скипетр – Трубецкой. С державой стоял Пожарский, рядом с ним замер с блюдом Сыдавный, стоянец же был в руках дьяка Алексея Шапилова.
Обряд закончился, и царь пошёл к выходу из соборной церкви. И здесь, в дверях, его осыпал золотыми Мстиславский. Из соборной церкви процессия двинулась к храму Архангела Михаила, где тоже состоялась служба. При выходе из храма царя снова осыпал золотыми Мстиславский. И теперь вся процессия направилась к Благовещенскому собору. Оттуда процессия, всё так же во главе с царём, стала подниматься золотой лестницей наверх, к Грановитой палате. И здесь, на лестнице, Мстиславский опять осыпал царя золотыми.
И вот все вошли в Грановитую, где были уже накрыты столы.
На следующий день в думные дворяне был пожалован Кузьма Минин. Думное дворянство ему объявил всё тот же Сыдавный.
Пожарский, поздравляя Кузьму, обнял его:
– Ну, старина, вот пришёл и твой черёд получать за службу отечеству!
Он улыбнулся ему, подмигнул: мол, мы ещё послужим!.. Давай не робей!..
В тот же день пожалован был в думные дьяки и Пётр Третьяков.
Глава 8
Астрахань
Декабрь и январь у Заруцкого в Михайлове прошли спокойно. Зима выдалась суровой, вьюжливой, с сильными морозами, метелями. Поэтому всем было не до войны: ни государевым полкам, ни казачьему войску Заруцкого.
Только в конце февраля 1613 года стало теплеть.
И Заруцкий перебрался в Епифань, крепость на левом берегу Дона, в девяноста верстах от Тулы. Построенная во времена Ивана Грозного на пути татарских нашествий, она была с девятью башнями, обнесена рвом и деревянной стеной в вышину две с половиной сажени.
На второй день марта погода с утра выдалась солнечной, и снег слепил глаза невыносимо.
Бурба вошёл в комнату к Заруцкому, снял рукавицы, потёр руками так, будто на дворе было морозно.
– Иван, – обратился он к нему и показал на дверь. – Здесь казаки от Трубецкого!
– Что?! – вскочил Заруцкий с лавки. – Кто, кто из них? И с чем они?
– Ну, поговори – и узнаешь!
– Давай их сюда!
Бурба открыл дверь. В палату вошли три казака, держа в руках мохнатки. Они были при саблях, в малахаях, из-под которых настороженно взирали тёмные глаза. Малахаи они сняли только после того, как вошли в палату.
Одного из них, с вихрастым черным, как смоль, чубом, Заруцкий узнал сразу по его громоздкой фигуре. То был атаман по прозвищу Медведь. А два других были неприметными, как и многие из тех тысяч, что были в его войске сейчас.
Медведь, изобразив на лице что-то подобие улыбки, кашлянул и, собравшись с духом, представился:
– От князя Митрия Трубецкого мы! Послами! К тебе, Заруцкой!
Он протянул ему свиток, перетянутый шнурком и запечатанный вислой красной печатью.
Вид этой государевой печати, под которой ходили совсем недавно и его грамоты по всей Московии, разозлил Заруцкого.
– И что вам нужно?! – резко спросил он посланцев Трубецкого.
– А ты вели прочесть сперва её-то! – слегка усмехнувшись, ответил Медведь, не смутившись его резкого тона, хотя и знал по прошлому, каким крутым и надменным был этот верховный атаман, полюбовник царицы.
От такой смелости рядового атамана Заруцкий чуть было не вспылил. Но он сдержался и мотнул головой Бурбе: «Позови подьячего!»… Грамоту же он так и не взял у атамана.
И тот, подержав её на вытянутой руке, опустил руку.
Бурба привёл подьячего Николку, тот взял у посланцев грамоту.
– Читай! – велел Заруцкий ему.
Николка стал зачитывать грамоту. Грамота была написана обычным заковыристым дьяческим слогом. Трубецкой предлагал ему, Заруцкому, одуматься, просить милости у нового государя. Он сообщал, что двадцать первого февраля Земским собором на царство был избран Михаил Фёдорович Романов…
Теперь всё стало ясно. И Заруцкий снова разозлился и велел выгнать казаков Трубецкого из лагеря.
– Да грамоту им дай! – приказал он подьячему. – От меня моему лучшему товарищу и соратнику Трубецкому!
Сам же он сразу пошёл к Марине. В комнату к ней он вошёл без стука, злой.
– Бояре посадили на престол Мишку Романова! – с порога громким голосом выпалил он.
Марина испугалась его крика, но тут же оправилась, когда поняла, что всё, как она предвидела, так и случилось. Место на троне в Москве теперь было занято. И не только Владиславом, но и новым боярским царём.
– И что же теперь-то?! – с отчаянием в голосе спросила она его.
– Ничего, мы ещё повоюем! За твоего сына! За место в Кремле! – стал он успокаивать её.
Он нетерпеливо заходил по комнате, решая, что делать дальше.
– Всё, уходим отсюда! – сказал он ей. – Нам нужны корма! Пойдём за ними по городам!.. Да и войско надо собирать!.. Вон пришла весть, что Михайлов занял Мирон Вельяминов!..
Марина напомнила ему о предложении короля, посчитав, что сейчас самое подходящее время для этого.
– Ладно, – почему-то быстро согласился он. – Пойдём на Стародуб или Путивль. Встанем там, ближе к Польше. Уж там-то он поможет нам? – спросил он её о короле.
– Да! – не задумываясь, ответила она.
Но он тут же передумал.
– А не лучше ли нам пойти к Астрахани?! – предложил он с чего-то. – Там сейчас наши люди! Оттуда и до Персии недалеко! У шаха Аббаса помощи попросим! Как ты на это смотришь?
– Иван, полагаю, надо всё-таки обратиться к королю, – осторожно заметила она.
Он ничего не ответил на это, сообщил ей о каких-то мелких событиях в войске и ушёл от неё. Она же поняла по его молчанию, что он согласился с её предложением.
Епифань он оставил в конце первой декады апреля. Уже было тепло. Снег сошёл, было сухо. Но по лесам дороги ещё были топкими. Он двинулся на Дедилов, высек его и разграбил. Через три дня он уже взял Кропивну. В мае он пошёл на Новосиль, обошёл крепость стороной, двинулся к Ливнам. Взять Ливны ему не удалось, тогда он пошёл на Лебедянь. После этого он резко изменил маршрут своего войска и направился на запад, как обещал Марине, сначала на Воронеж. Но под Воронежем ему не повезло. Он столкнулся с войском князя Ивана Одоевского, посланного из Москвы для борьбы с ним, с мятежным, бывшим тушинским боярином. Два дня прошли в жёстких столкновениях двух войск и ничего не дали ни той, ни другой стороне.
Там Заруцкий потерял много казаков не только убитыми. Вечером, во второй не удачный для них день сражения, Бурба сообщил ему и другую неприятную новость.
– Иван, казаки с атаманом Ворзигой да ещё иные побежали на Дон, а может, на Волгу!
Заруцкий обозлился. Он понял, что те не захотели идти под короля.
– Всё, уходим и мы туда же! Идём на Волгу! – изменил он обещанию Марине идти к границам Посполитой, понимая, что туда он может вообще прийти без войска. И никому не нужен будет там…
И он двинулся на восток, к Волге, в знакомые ему по прошлому места, перелез через Дон и направился к Медведице. На Медведицу его казачьи полки вышли в конце июля.
Там, на берегах Медведицы, в двухстах верстах от её устья, он расположился станом и дал отдых своим полкам. Здесь-то наконец после Воронежа, он впервые провёл смотр всем казачьим отрядам. Положение оказалось безрадостным. Теперь у него были почти одни черкасы, запорожцы. Боярские дети, приставшие было к нему ещё под Москвой, уже давно разбежались. Ушли и многие казаки, из тех, которые были из таборов Трубецкого.
Отсюда, из временного лагеря, он двинулся вниз по Медведице, конным ходом по её берегу. До Волги, до Царицына городка, полки Заруцкого шли по степям.
Заруцкий не стал тратить время на этот городок. Нужно было идти до Астрахани. Встать крепко там.
«А Царицын никуда не денется… Потом!» – решил он.
Царицын – городок небольшой. Взять его не представляло труда. Но у него, у Заруцкого, было какое-то странное отношение к тому же Годунову, и вот к этому городку, который Годунов заложил в честь своей сестры, царицы Ирины. И он не тронул городок.
Там, под Царицыном, они достали струги. Часть из них купили, а какие-то просто отняли у купцов и местных рыбаков. Они погрузились на суда и пустились вниз по Волге. Лошадей же сторожевые казаки сбили в табун и погнали берегом.
И вот только теперь, на судах, у них выдалось время отдохнуть.
Прошёл день, два, минул третий. По берегам же всё так же шли на конях казаки. А вечерней порой, причалив к острову, они разбивали стан, и всю ночь шумела, гремела вся округа. И веселился безудержно казак. Носились в темноте, как призраки, над Волгой песни, протяжные, тоскливые, его, бродяги-казака. Не в силах был устроиться он на земле, вот в этом мире скоротечном…
Поплыли дальше… Плывешь, плывешь, а города всё нет. Когда же он появится-то? А может, спрятался за тем вон тальником?..
Но вот ещё один, уже последний, поворот реки великой… И сразу крепость показалась. Чуть-чуть возвысилась она над водной гладью, как будто пряталась до времени за тальником. А тут вдруг голову оплошно подняла и выдала себя нечаянно.
– Ну вот, кажется, дошли, – проворчал Бурба.
Скосив глаза, он посмотрел на Заруцкого. Тот сидел у мачты их судна, около Марины и её дам, и что-то обсуждал с ней, слегка кивая головой в знак согласия с чем-то.
Под чей-то вскрик: «А вон и городок!» – на всех судах ожили казаки. И крики над рекою раздались. Шум, смех, потеха началась.
Заруцкий, резко вскинув голову на этот шум, обернулся в сторону Бурбы, затем туда же, куда устремили взоры казаки.
Да, там показался город. Туда они стремились, шли большой ратью судовой.
Заруцкий поднялся с ковра, на котором сидел рядом с царицей, прошёл на нос струга. Задумчивым взглядом он окинул своё войско, свои суда, которые стали выходить из-за высокой песчаной косы. И всё выходили и выходили. Рать судовая, расплываясь в стороны, казалось, едва вмещалась на речном просторе.
Затем он стал внимательно рассматривать плывущую навстречу им крепость.
Издали, да ещё с воды, крепость не гляделась. Казалось, там было какое-то неказистое сооружение, хотя и угадывалось, что она сложена из камня.
– Вон тот первый бугор, где крепость, Шабазг! По-татарски значит «высокий»! – показал проводник Заруцкому в сторону города, расплывчато, силуэтом наплывающего на них. – А второй – хрен его знает как его зовут! Пониже его – Парабучев! А между ними-то болото, солончаки… Ты, атаман, случаем, здесь раньше-то не бывал ли? Лицо твое больно знакомо! Кхе-кхе! – заискивающе поглядел он на Заруцкого.
– Не твое собачье дело: бывал я тут или нет! – зло отшил Заруцкий его.
Проводник растерялся от его непонятного злого напора, хотя не так давно тот говорил с ним приветливо, пробормотал:
– Да я же ничо, – отошёл от него…
Волга, река великая, катит свои воды на юг, всё на юг, на юг. Разошлась она поймой далеко вширь. И вот здесь-то, в пойме, в Ахтубе, на острове, встала крепость, в глубине степей, чтобы держать здесь имя русское. И не простая, из дерева и тына частоколом, какие ставили по всей степи на скорую руку в ту пору воеводы, так исполняя волю государеву. А встала каменная, и башни были с амбразурами. С испода [27]27
Испод – низ, нижняя часть крепостной стены.
[Закрыть]камень ложен. Выше тоже камень. И слухи [28]28
Слухи – подземные ходы в крепостях, прорытые для подслушивания подкопов противника.
[Закрыть]были у неё. Все стены сложены из камня, добытого в развалинах известного в краю вот этом Сарай-Бату, что значит по-татарски «Старый Сарай». Так город древний дал жизнь новому.
Тут место оживлённое. Торговая широкая дорога по реке. Сюда плывут на стругах сверху и снизу тоже, из-за моря, Хвалынского. Так говорят о море том предания старинные. Простор, бесчисленные острова. Уму непостижимое число проток, заросших камышом. Засижены песчаные все берега кустарником и тальником. И даже лес тут можно встретить…
Но вот, рассеивая так мираж от мыслей романтических, ударил колокол на церкви русского Николы. И звон его в степи звучит уже привычно для уха тонкого кочевника. Так подаёт он голос каждый день, отсчитывая время московского государя на этой дальней окраине его.
Татарский базар под Астраханью гремел в ту пору на всю Волгу-матушку. Торг оживлялся всякими товарами заморскими: меняли зендень и холсты, поделки продавали для быта и хозяйства так нужные везде. Кисея, миткаль, выбойка[29]29
Кисея – легкая прозрачная ткань; миткаль – бумажная тонкая ткань; выбойка – хлопчатобумажная ткань с набитым узором.
[Закрыть], арабская к тому же, кафтаны кизылбашские и сладости там всякие обильно россыпью лежали, из тёплых стран. А с севера, с земель суровых, везли меха и кожу, воск, металлы разные. Сюда же и за солью ходят купцы из многих стран полночных.
Поют колокола в урочный час под всеми куполами астраханскими. Церквей всего здесь семь, все чудные: в крепости и в городе самом. С чего-то назван Белым он. И на посаде тоже есть они: в монастыре, у чёрной братии. Ей, чёрной братии, московский государь пожаловал владения рыбной ловлей: весь остров Чурка с буграми и протоками, от Перекопа до Ахтубинского устья вниз по морю Синему, с ильменями[30]30
Ильмень – небольшое озеро или залив, образовавшийся во время разлива воды.
[Закрыть], со всеми угодьями Колкомановской. И этот монастырь вёл широко торговлю не только в Астрахани, но и вверх по Волге-матушке реке товарами незалежалыми. Здесь все свои, из дальних мест и недалёких: казанцы, стрельцы, боярские детишки. Здесь можно встретить купца из Великого Устюга, а то из татарского Свияжска. И ходят иноземцы здесь как дома: литовцы те же, немцы, тюрбаны красные из Персии, армяне и бухарцы, и даже пришлый турок не боится показаться здесь средь бела дня, как и его степной вассал, татарин крымский. Для них, купцов из всех иных земель, есть двор особый: караван-сарай, так по-татарски он звучит…
И вот наконец-то после недельного путешествия по воде они ступили на берег.
Марина, сойдя на берег, тихонько ойкнула и сразу закрыла надушенным платочком нос.
Её же дамы застонали оттого, что увидели, стали брезгливо отмахиваться от мух, звенящим роем накинувшихся на них.
Да, перед ними предстали мазанки, одни лишь мазанки, убогие, приземистые, серые, из кизяка и глины, и тут же простые рваные шатры и юрты. Как муравьи, рассыпались они в слободках: вон та – Безродная, а вон и Теребиловка, за ней татарская слободка, Ямгучеревка, как все её зовут. Здесь бытом правит Азия… И всё в пыли, першит и ноет горло, и на зубах скрипит песок, и хочется плеваться… И рыба, полно рыбы. А от неё зловонный дух висит над всей округой. И никуда не скрыться от него. К тому же тучи мух… Степной колючий ветер гонит пыль, а в дождь, по-видимому, грязь тут непролазная.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?