Текст книги "Культурология. История мировой и отечественной культуры"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kulturologiya-istoriya-mirovoy-i-otechestvennoy-kultury-227791.jpg)
Автор книги: Вардан Торосян
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
У целого ряда мыслителей ХХ века проводится мысль о необходимости не подавлять, а как раз поощрять заложенные в нас природой стремления и расположенности. Среди них важное место занимает игра как культурно-историческая универсалия. Именно в «играх мира» (П. Мераль) обнаруживаются наиболее глубокие пласты генезиса и эволюции культуры. Игра старше культуры, и она – форма, наиболее естественная для нее – как на стадии формирования, так и в период зрелости культуры. Утрата же культурой игры является верным признаком ее стагнации, омертвения.
Как подчеркивает голландский исследователь культуры Йохан Хейзинга (1872–1945) в своей знаменитой книге «Homo Ludens» («Человек играющий»), «культура не происходит из игры, как живой плод отделяется от материнского тела – она развивается в игре и как игра. Все культурное творчество есть игра: и поэзия, и музыка, и человеческая мысль, и мораль, и все возможные формы культуры». Игра присуща даже животным, в том числе в такой сфере, как продолжение рода. Своеобразной игрой является искусство – игрой со звуками, объемами, красками, игрой с природой является естествознание, игра мысли – философия, одно из величайших достояний культуры, признак ее зрелости. Именно в игре человек наиболее раскрепощен, свободен от постоянных забот, сковывающих его дух, и поэтому она наиболее продуктивна, «Игра – маяк для будней» (Э. Финк). А вот что писал Платон: «Игра – наиболее серьезное из занятий, и поэтому жизнь следует постигать играючи».
Конечно, роль игры неодинакова в различные исторические эпохи. Нельзя не заметить, что место игры в культуре наиболее заметно в ее наиболее продуктивные эпохи – античности, Возрождения. Напротив, игра подавляется и даже преследуется в тоталитарных обществах, когда вся жизнь подчинена беспросветным, суровым будням («делу, а не игре»), и тогда даже обычные полевые работы превращаются в «битву за урожай». Люди, воспитанные в постоянных «битвах», таким же образом воспринимают даже семейную жизнь, учебу, вместо поиска и исправления собственных ошибок они заняты поиском врага (у нас им может быть по старой памяти американский империализм, но удобнее всего когда это – «коммуняки», «дерьмократы», «лица кавказской национальности», «жиды» и т. д.).
Если в подлинной культуре доминирует игра как форма «незаинтересованной» свободной деятельности, то в массовой культуре все подчинено прозе материальных, прагматических интересов, и тогда культура, вместо того, чтобы поднимать, возвышать, вести людей потакает их наиболее примитивным, убогим желаниям. Это и есть условие для «охлократии» (букв. греч. «власть толпы») – этот вывод обстоятельно аргументирует философ ХХ в. Х. Ортега-и-Гассет в своих знаменитых работах «Восстание масс», «Дегуманизация искусства» и др. Как считает Ортега, ярким выражением дегуманизированного и дегуманизирующего мира является искусство ХХ в., которое не ограничивается дереализацией человеческого бытия, но стремится избегать даже реальных форм в его изображении, в стремлении замкнуть произведения искусства в мире искусства, в превращении искусства и всей культуры в игру символов и знаков, в некий гротеск. Еще более ужасный термин – симулякр (от – симуляция) предложила уже в конце ХХ в. философия постмодернизма. Здесь мы сталкиваемся с опасностью игры в том случае, когда она становится самоцелью, перестав быть естественной. Это уже симптомы ХХ века.
Интересную утопию, основанную на игровом подходе к культуре, развивает немецкий писатель Герман Гессе (1877–1962) в получившем Нобелевскую премию романе «Glasperlenspiel» («Игра бусинок»; в русском издании – «Игра в бисер»). В этом романе обществом управляют люди, прошедшие длительную подготовку в так называемой Касталии, заключавшуюся в обучении, казалось бы, совершенно бесполезной деятельности. Но именно игра ума, живое, непосредственное восприятие жизни – единственное условие для выхода из «фельетонической эпохи», которую писатель относит к концу ХХ в. (сам роман написан в 1943 г.).
Чрезвычайно плодотворны языковые игры, игра с мыслями, которые анализируются в философии постмодернизма (Ж. Деррида, Ж. Лиотар, У. Эко).
Проблемы культуры в философии экзистенциализма (М. Хайдеггер, К. Ясперс, А. Камю, Ж. -П. Сартр)Озабоченность судьбами культуры, человека в культуре, человечества как такового характерна для философии экзистенциализма. Истоки этой философии можно отследить с середины XIX века, от произведения датского философа Сёрена Кьеркегора (1813–1855) с характерным названием Timоr et Tremоr» (лат. «Страх и трепет»), в какой-то степени – от немецких философов А. Шопенгауэра (1788–1860) и Ф. Ницше (1844–1900). В полной мере экзистенциализм заявляет о себе после первой мировой войны, еще один его мощный импульс приходится на вторую мировую, особенно в Германии и Франции. Связь экзистенциализма с войнами, с «пограничными» состояниями (между жизнью и смертью, бытием и небытием, здоровьем и болезнью, страданием и просветлением) вполне закономерна. Главная тема «философии существования» (так переводится название экзистенциализм) – тема заброшенности человека в мире, который враждебен человеку, духовности, культуре. Человек не может существовать вне этого мира, но платой за существование является нивелирование, стирание личности, особенно заметное и болезненное для подлинных, ярких личностей, выделяющихся из толпы.
Как видим, в философии экзистенциализма тесно сопрягаются судьбы личности и судьбы культуры. Общую концепцию экзистенциализма можно назвать «антикультурной», в том смысле, что она отвергает не культуру как таковую, а в том виде, какой она приобрела в ХХ веке. Экзистенциалистская критика культуры – это критика «неподлинного бытия» человека, все действия которого представляют собой своеобразные муки Сизифа. Именно так переосмысливает античный миф французский философ и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе Альбер Камю (1913–1960).
Своеобразным манифестом такой позиции может служить знаменитое «Письмо против гуманизма» Мартина Хайдеггера (1889–1976). В нем речь идет о том, что под маской гуманизма человек прикрывает эгоизм, безответственность, нежелание прислушаться к «неслышному зову бытия», подчиненность искусственным, навязанным ценностям. То, что происходит в «цивилизованном» мире – это крах классического разума: призванный стать панацеей от всех бед человечества, «рациональный разум» приводит к уничтожению человека – духовному и физическому.
Хайдеггер проводит развернутую критику аксиологической трактовки культуры как системы ценностей. Немецкий философ расценивает культуру как форму замещения религиозного культа. Он не боится даже высказать такую мысль: «Может случиться и так, что само христианство представляет собой следствие и определенную форму нигилизма» (Хайдеггер М. Работы и размышления последних лет. М., 1993. С. 177). Ценностное определение культуры рассматривается как «немощное и прохудившееся для потерявшего объем и фон предметности сущего» (Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 56), когда происходит «забвение Бога» в широком, экзистенциалистском смысле этого понятия. Философа тревожит, что ценностный подход утвердился даже в отношении к бытию – в мире, где правит расчет. (Как еще раньше заметил русский философ Г. Шпет: «Мы имеем поколение, которое знает цену всему, но не знает ценности ничего»). В таком мире идет непрерывная переоценка ценностей, что исключает какую либо устойчивость. Такова «эпоха нигилизма», поставившего себе на службу все и вся, включая человека, эпоха «забвения человека во имя планирующе-рассчитывающего обеспечения результатов, самоорганизующегося процесса всеохватывающего изготовления». Когда в таком мире объявляют «высшей ценностью» Бога, это тем более означает принижение и смерть Бога. «Люди против человеческого», «К трагической мудрости и за ее пределы» – сами за себя говорят названия главных трудов философа Габриеля Марселя (1889–1972).
Призвание культуры – вырвать человека из «неподлинности», помочь услышать «зов бытия» и, откликнувшись на него, озарить человека тем бытийным светом, которым светятся подлинные творения культуры. Самые различные ветви экзистенциализма (религиозная, атеистическая, немецкая, французская) сходятся в одном: «человек создает себя сам», «человек есть лишь то, что сам из себя делает» (Ж. – П. Сартр). «Человек отвечает за все», соответственно, человек ищет путь между двумя разрушительными крайностями – «неумением верить» и «внушающим ужас оптимизмом».
Религиозные концепции культуры в ХХ веке (А. Швейцер, П. Тиллих, Р. Нибур, Р. Гвардини)Двадцатый век породил новые импульсы для религии, что также можно связать с крахом классической рациональности, претендовавшей на создание такой картины мира, где не отводилось места Богу. Рост религиозных настроений в большой степени является и симптомом разочарования людей в той действительности, в которой они оказались в век науки и техники, век революций и войн.
Судьбы человечества и судьбы культуры органично связаны в протестантских концепциях ХХ века. Выдающийся общественный деятель и протестантский мыслитель Альберт Швейцер (1875–1965), вся жизнь которого являет яркий пример служения людям (он отправился в пораженные проказой районы Африки как врач и миссионер), замечает (как и экзистенциалисты), что «война сделала по-настоящему актуальной проблему нашей культуры и цивилизации». Согласно Швейцеру, культура – это «духовный и материальный прогресс во всех сферах человеческой деятельности, сопровождаемый этическим развитием каждого человека в отдельности и человечества в целом» (Швейцер А. Упадок и возрождение культуры. Избранное. М., 1993. С. 195). Швейцер не принимает противопоставления культуры и цивилизации как этичной и неэтичной соответственно. Как он считает, и культура, и цивилизация бывают и этическими, и неэтическими. Протестантский теолог, он замечает: «Христианство отрицает культуру, так как оно возникло из ожидания конца света и поэтому не проявляет интереса к улучшению условий существования в этом мире. Но в то же время оно энергично утверждает культуру, поскольку включает в себя активную этику» (Там же. С. 182).
Видный протестантский теолог и философ Пауль Тиллих (1886–1965) выдвинул программу построения теологии в условиях ХХ века – утраты жизненного смысла и абсурдности бытия, «Теологии после Освенцима» (сам Тиллих был вынужден еще задолго до войны эмигрировать из фашистской Германии). В работе «Теология культуры» (1959) ставится задача «выявить религиозную составляющую во многих конкретных областях культурной деятельности человека». Тиллих подчеркивает, что религия – не познавательная, не этическая или моральная функция, а характеристика глубины всех функций души. Он замечает, что человеку всегда присущи формы «предельного интереса», озабоченности Абсолютом, которые проявляются также в формах секуляризованного (мирского), гуманистического опыта. Правда, всегда есть опасность демонизации секулярного, превращающей священное в объект манипуляции, опасность секуляризованных квазирелигий, утвердившихся вследствие технической революции, нацизму в Германии и социализму в СССР.
Получается так, что человек свободен, поскольку обладает способностью играть и строить воображаемые структуры, создавать новые миры сверх мира данного, создавать мир технических средств и его продуктов, мир теоретических структур и художественного выражения. Человек свободен еще и в том, что способен противостоять себе и своей сущностной природе. «Человек свободен даже от своей свободы, то есть он может отказаться от своей человечности» (Там же. С. 339). Но именно поэтому такая свобода – это «свобода в тревоге», страхе утраты смысла жизни. По этой причине культура ХХ в., пронизана страхом свободы, «бегством от свободы» (так, кстати, называется знаменитая книга Э. Фромма), отчуждением человека.
Х. Ричард Нибур (1894–1962), профессор христианской этики Йельской богословской школы (США) в книге «Христос и культура» осмысливает «наиболее значимые типы ответов христианства по проблемам культуры». Отношение христианства к культуре определяется как нескончаемый диалог, пронизанный отрицаниями и утверждениями, возвратом к прошлому и компромиссами, новыми отрицаниями. Р. Нибур замечает, что человек научился обходиться без «рабочей гипотезы о Боге не только в области науки, искусства, этики, но даже в религии».
Проблемы войны и мира, разрушения окружающей среды, техники и ее взаимоотношений с человеком, разрыва между массовой и элитарной культурой привлекали внимание и теологов-католиков. Наиболее значимая фигура среди них – Романо Гвардини, итальянец, всю жизнь проживший в Германии, где стал доктором теологии, профессором университета, а позже был отстранен от должности за «антигосударственное поведение» (в связи с книгой «Христианин перед лицом расизма»). Как считает Гвардини, религиозную установку грядущей эпохи определяет эсхатология (греч. учение о конце). Эсхатология, не тождественная плоской апокалиптике (то есть ожиданию конца света), а такая, которая ставит человека перед необходимостью «принятия абсолютного решения и его последствий», подводя его к «области величайших возможностей и предельных опасностей» (Гвардини Р. Конец нового времени // Вопросы философии. 1990. № 9. С. 163).
Культура в концепциях постмодернизма (Р. Барт, М. Фуко, Ж. Делез, Ж. Деррида, Ж. Лиотар, Ж. Бодрийар, У. Эко)Во второй половине двадцатого века и начале двадцать первого наиболее будоражащей, вызывающий ожесточенные споры и совершенно полярные оценки явилась концепция постмодернизма. Надо сказать, что баталии, развернувшиеся по его поводу и во многом спровоцированные им, в значительной степени обусловлены тем, что очень трудно вообще определить, что такое постмодернизм. Чаще всего под это название подводится вообще все, что отходит от привычных стандартов, раздражает и пугает.
Попробуем найти соответствующее определение в «Новейшем философском словаре» (Минск, 1999, 2001). Там говорится: «Постмодернизм – понятие, используемое в современной культурологии для обозначения специфических тенденций духовной жизни западной цивилизации конца ХХ века. Возникая как своеобразное продолжение… авангардистских экспериментов начала века… постмодернизм переходит от констатации несостоятельности «притязаний разума» к попыткам обозначить ориентиры «пост-неклассического» интеллектуального опыта. Констатируя упадок тоталитарных идеологий, экстремистскиреволюционных попыток подчинить им ход истории, постмодернизм выдвигает в качестве главного творческого принципа плюрализм стилей и художественных программ, мировоззренческих моделей и языков культуры» (Новейший философский словарь. Минск, 1999. С. 536). Как видим, это скорее не определение, а достаточно развернутая характеристика, по которой вполне можно составить представление об этом явлении. Действительно, его невозможно втиснуть в рамки строгих дефиниций, что вообще симптоматично для современной культуры. Далее там же отмечается, что, согласно постмодернизму, «естественный, подлинный мир культуры лишен привычной для нашего сознания иерархичности. Все элементы культурного пространства абсолютно самоценны и равнозначны, любое деление на «высокое» и «низкое», «элитарное» и «массовое» изначально абсурдны» (Там же).
Впервые термин «постмодернизм» появился в книге Р. Панвица «Кризис европейской культуры» (1917), а в 1934 г. его использовал Ф. де Ониз для обозначения авангардистских поэтических экспериментов начала ХХ в., отвергающих традиции. Затем, в работах А. Тойнби 1939–1947 гг. понятие постмодернизма было использовано для размежевания от модернизма, пришедшегося на самое начало ХХ в. И, наконец, после работы Ж. Лиотара «Постмодернистское состояние: доклад о знании» (1973) понятие постмодернизма утверждается в качестве философской категории.
Вырастая из модернизма, постмодернизм концептуально отличается от него: если первый провозглашал революционное ниспровержение старого, его крушение и даже приветствовал его, то постмодернизм, также выступая как идеология постоянного обновления, принимая развитие и постоянную динамику во всем, вовсе не ставит задачу разрушения старого (Правда, критики постмодернизма считают, что де факто именно это он и проделывает). Парадигма, установка постмодернизма – динамичная устойчивость, устойчивость, возможная только через движение. Важнейшей особенностью постмодернистского стиля мышления является открытая к изменениям рациональность, допущение различных путей развития и его описания, существование и дополнение различных мнений и даже различных «миров».
В стремлении к новизне и свежести допускается ироническое и даже пародийное отношение к любому явлению человеческой культуры. Это оправдывается тем, что «в мире все больше информации и все меньше смысла» (Ж.Лиотар). Потеря «веры в смысл» снимает с повестки дня поиск истины, во всяком случае, в ее традиционном смысле: любое знание есть «языковая игра», где действуют принципы свободы воображения, когда субъект играет по правилам, им же самим введенным, он же волен их изменять на ходу. При таком подходе главным становится новизна, способная приносить наслаждение, подобное эротическому (Р.Барт).
Свобода от общепринятых научных норм и принципов рассматривается как органичное звено в «свободе от разума», «свободе от чего бы то ни было», что в свою очередь, является этапом на пути к свободе от любого диктата, – «главной цели человечества».
«Считая идею прогресса одним из мертвых мифов», постмодернизм рассматривает ход культуры с точки зрения архетипических представлений (Там же. С. 536). Характерным образом для культуры постмодернизм считает ризому. Это, понятие, введенное Делёзом и Гваттари, возникло по аналогии с ризофорами, много-корневыми растениями, которые могут давать побеги в самых различных местах гибкого основания – в зависимости от импульсов из окружающей среды: «любая точка ризомы может и должна быть связана с другой, в отличие от дерева или корня, которые фиксируют точку, порядок в целом». Эти же авторы вводят понятие «хаосмоса» – островков организованности, созданных человеком и находящихся между хаосом и космосом (то есть порядком в античном смысле этого понятия).
Постмодернизм генетически и методологически оказался тесно связан со структурализмом и постструктурализмом, основные идеи которых выдвинули французские ученые К. Леви-Стросс (1908-2009), Ж. Деррида (1930-2004), Ж. Лакан (1901–1981), М. Фуко (1926–1984) и др. Структурализм ставил задачу преодоления описательности в культурологическом анализе и исследования культуры на строго научной основе, с использованием точных методов естественных наук, математического моделирования, формализации, компьютеризации и т. д. Образцом была избрана лингвистика, где и был разработан (Ф. де Соссюр) структурный метод, перенесенный затем на другие сферы духовной деятельности. Понятие структуры использовалось здесь для обозначения всеобщих форм и схем деятельности интеллекта. Структура рассматривается как совокупность отношений, которые остаются устойчивыми на протяжении длительного исторического периода и в различных регионах мира. Структуры действуют как бессознательные механизмы, регулирующие всю духовно-творческую деятельность.
Таким образом, и здесь мы сталкиваемся с коллективным бессознательным, однако упор делается на то, что оно обладает структурой, доступной и подлежащей исследованию. Если у Юнга в качестве первичных оснований культуры выступают архетипы, то в структурализме – знаковые системы, самой простой (и самой важной) из которых является язык. Структурный метод анализа был применен Клодом Леви-Стрессом в его ставших классическими исследованиях первобытных обществ. Структурный анализ науки проведен в не менее знаменитых работах Мишеля Фуко «Слова и вещи», «Археология знания».
Признавая успехи методологии структурализма, его критики видят опасность в действительно имеющей место в современной культуре абсолютизации формализованных структур, в том, что в «объективном» структурном анализе из него выпадает сам субъект культуры – человек. Более того, постмодернизм провозглашает даже «смерть автора». Имеется в виду, что любой текст, любое художественное (и даже научное) произведение претерпевает переосмысление и переинтерпретации со стороны «читателя», который волен превращать их в объект своеобразных языковых игр, отстраняясь от того смысла, который был заложен автором («автор сделал свое дело, теперь пусть уходит»). Литературное творчество рассматривается в некотором роде, как самоцель, не направленная на результат, подобно тому как Пенелопа ткала покрывало и каждый раз снова распускала (кстати, греческое слово «текст» означает ткань).
Критики постмодернизма, не отрицая интеллектуальной продуктивности подобного подхода, видят в нем, однако, не просто смерть автора, но смерть культуры как таковой, ее вырождения в некий артефакт, «симулякр», утрату ею своего предназначения.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?