Читать книгу "Однажды в Коктебеле. сборник"

Почему они расстались? Может, из – за этого непрочитанного письма? И узнал ли дед о том, что она собралась рожать? Как это все пережила бабуля? Алине хочется спросить деда, но разве можно? И мать сказала: «Не смей. Как сложилось, так и сложилось». Лучше она в следующий раз послушает Вертинского, там у плиты, и тихо скажет: «Я люблю тебя, бабушка. Очень!»

Его маленькая птичка

Был холодный апрель. Ее выписали из роддома, а дозвониться ни до кого не смогла. Подруга на репетиции. Мать за тридевять земель да и не знает, что родилась внучка, иначе примчалась бы, прилетела. Боялась сказать, мужа ведь нет. Коллеги кто где. Вот и шла к дому в легкой юбке и свободной толстовке. В дубленку укутала малышку. Машеньку! Дуло, продувало насквозь. Не ежилась. Гордо шла, счастливо. Чего плакать? Слезам не верит не только Москва. Тихая провинция тоже. Самой надо управляться. Самой!

– Машка, миленькая, не ори. Дай поспать. Часочек, два… Господи, хоть бы из театра кто утром пришел, в магазин сходил. Репетиция с десяти, успели бы.

Звонок в дверь. Глюки! Ночь. Кому она нужна? Но открыть, открыть, вдруг соседи.

Он стоя у порога злой, с пакетами. И кричал:

– Я не гад последний. Как могла промолчать? Почему ребенок плачет?

– Она не плачет, орет… Я устала!

– Не прощу тебя. От чужих людей узнал. А если бы не сказали?

– Замолчи! Покачай Машеньку. Я посплю. Только поем сначала, а то молоко пропадет.

Он достал йогурты, хлеб, фрукты, молоко, сыр, масло. Сделал бутерброды. Надо накормить поскорей эту гордячку театральную. Кожа, да кости. Черные круги под глазами. Не сказала о беременности, а он не ясновидящий. Другой город, семья. Расстались! Все романы кончаются, но ребенок – то его. Кричать перестал. Что там у них?

Она, съежившись на диване, спала. Малышка жадно сосала грудь. Крохотные пальчики беспокойно царапали кожу возле соска. Он подумал, что ногти отрасли, надо обрезать. И похоже, памперсов нет. В квартире бардак. Значит не помогает никто. Забегут актриски, поахают, посюсюкают. И вся помощь! Промолчала…

Перепеленал дочку. Нос его, волосики светлые, а на мочке маленькая вмятинка. У него такая же. От нежности перехватило дыхание, скулы свело. Как быть – то теперь? Вымыл полы, посуду, выстирал пеленки. Приготовил куриный бульон. Нашел раскладушку, закрыл глаза. И словно в кино, кадры, кадры, кадры…

Чужой город, деловая поездка. Театр. Спектакль «Обыкновенное чудо». Принцесса порывистая, пластичная, трогательная. Он только на нее и смотрел, жалел, что не купил цветы. Ждал у служебного входа. А почему нет? У него самолет утром. Можно посидеть с красивой женщиной в ресторане, отвлечься от дел и проблем. И постель… Она такая зажигалка, эта «принцесса». Не откажет! Таким, как он, не отказывают.

– В ресторан? Девчонки, нас приглашают. Идем?

Что ему оставалось делать? Марку держать. Ах, эти провинциальные актриски! Прелестные, без эпатажа. Неизбалованные вниманием. Пили шампанское, стреляли глазками. В него! Веселого, щедрого, с озорным, хитроватым прищуром. И она стреляла. Кутала плечи в простенькую шаль, когда он прикасался к ее ладони, и стреляла. Понял, постель будет. Он удивит, покажет класс. Не жена, которой стало все скучно и буднично.

И было. Он спешил в аэропорт потрясенный. Принцесса! Наивная, стеснительная. Все в первый раз. Доверчивое тело. Легкие руки. Обжигающе горячие губы. Влюбиться можно. Прикипеть, с ума сойти… Нет, он ее забудет. Подумашь, жене скучно. Жили как – то. Забудет, как только увидит глаза внуков. А в самолете будет спать. Через неделю позвонил в театр. И удивился, что волнуется.

– Как поживает принцесса?

– Нога у принцессы болит. Связки растянула. Сижу дома.

И он забеспокоился. Вспомнил ноги, вздрагивающие от ласк. Ровненькие, еще смуглые от летнего загара. Голос вспомнил, импульсивный, теплый. Девчоночка! Ей двадцать один, ему сорок пять. Ехать, ехать! Не ждать выходных.

– Я завтра буду. Вылечим твою ногу.

Она промолчала. Не поверила, понял он.

Три года страсти и нежности. Три года ее радостей, проблем, привычек. Играла все ту же принцессу. И эпизоды… Режиссер то ругал, то на шашлыки или в сауну приглашал. Отказывалась. Плакала. Он приезжал, утешал, любил… Хотел с режиссером по – мужски разобраться. Она ужасалась: «Ты что! Еще хуже будет». Шутил над ее шалями. Вязала сама, из дешевых ниток, крючком. Накидывала на пальто, плащ или куртку. Это было вульгарно, а ей нравилось, особенно когда длинными кистями играл ветер, когда засматривались прохожие.

– Выпендражка, – говорил он, – все бы тебе внимание. Все бы тебе играть.

Умилялся, когда она хлопотала на кухне. Умела готовить плов: рисинка к рисинке, ароматный, дразнящий. Пекла лепешки, каких он никогда не ел.

– Скучаешь по Ташкенту? – спрашивал он и понимал, тоскует. В этом северном городе с куполами церквей, не хватало солнца. Ей не хватало! Не доставало сочных, ярких красок, но так получилось, пригласил только этот театр.

Заплетал в косу упругие черные волосы, любовался. Красавица! И был благодарен за то, что не спрашивает, а что дальше? Знал, что дальше ничего не могло быть. Надо быть счастливым сегодня. И подарить счастье ей. А завтра, через неделю, через месяц очнешься от этого колдовского сна и забудешь, как звали… Зина, Замира? Настоящее имя Замира, Зама, Замочка. Для публики, для театральных афиш и программок другое, Зина. Забудет! Было и было. Правда, и не увлекался так страстно. Не мотался в другой город, не выдумывал легенды.

Не забыл. Просто однажды не приехал. Слякоть, дождь… Раздраженные пассажиры в аэропорту. Самолет задержали на два часа. Да ну его! На диван и отоспаться. И звонить не будет. Не приехал и не приехал. Через неделю увидятся.

Отоспался и понял – все! Девочке надо замуж, рожать, воспитывать, а он мешает. Славная девочка. Хорошо было. Только не пламя уже. Угли. Еще горячие. Можно раздуть, а зачем? Она навязываться не будет. Поплачет, может быть. Ну, поплачет… Все! Пока не закружило окончательно, не увело, как уводит в лесу. Надышишься его запахом до одури и не знаешь, куда идти. Он пока еще знает. Оказалось, не все! Позвонили знакомые, сообщили, что она родила.

– Зина, малышку кормить надо. Проснись. Проснись, пожалуйста. Устала, я понимаю. Покорми и спи.

Он знал, как обращаться с грудными детьми. Умело перепеленал. Подумал, что надо купить памперсы, распашонки, костюмчики, кремы, присыпку. Но сначала накормить! Тяжелое дыхание, черные круги. Набухшие груди. Молочная струйка сбегает на постель. Сел рядом, приложил к груди дочку. И вдруг понял, что – то не так. Грудь горячая. И запах крови! Откинул одеяло… Мелькнуло предательское – вызвать Скорую и убежать, уехать. Ребенка врачи не бросят. Сама виновата. Незачем, незачем было скрывать! Приснилась недавно черная полоса. Вот оно. Катастрофа. В его – то возрасте.

– Няню наймите, – посоветовал врач, – а у жены, похоже, дела серьезные. Нескоро вернется.

Катастрофа! Делать – то что? Надо решать. Быстро. Убежать, уехать не получится. Мало ли что в голову пришло. Платить надо. За все человек платит. За страсть, за любовь, за предательство.

– Что стоишь? – тихо сказала молодая женщина, – вызывай детского врача, а Машеньку я покормлю. Вместе с Зиной рожали. Потом думать будем.

Соседи собрались на площадке, молчали, отводили глаза. Он их помнил.

– Помогите, – попросил тихо, – пожалуйста. Я все решу.

Позвонил на работу, попросил отпуск. Жене что сказать? Правду не примет, не поймет. Ну и пусть будет командировка. Отправляли же раньше надолго. Некогда, некогда об этом…

Зина проснулась ночью. Боль, жажда. Неработающая кнопка вызова. В палате одна. До утра не вытерпеть. Сдерживая стоны, поднялась. И согнувшись, держась за стену, вышла в коридор. Постучалась в ординаторскую. Выдохнула: «Пить!»

– Ненормальная, – рявкнул врач, – пять часов над тобой стояли, едва вытащили. Кто позволил встать?

– Пить, – повторила она, – и укол, если можно.

Уколы, чашка с водой… И сон! А во сне маленькая девочка с веселыми глазами тянула к ней руки. Сидела на коленях у белокурого большого мужчины и смеялась. Какое знакомое у него лицо. Кто?

Утром вспомнила и подумала, счастье, что приехал в тот день, умерла бы, истекла кровью. Ангел Хранитель позаботился. Ее или дочкин. Это уже неважно. Но знак! Надо простить мужчину, которого любила и который так подло исчез. Ждала. Дочка под сердцем билась и тоже ждала. Можно было признаться: устал, разлюбил. Она бы поняла… Но спас, значит прощен.

Он приходил в больницу каждый день. Белокурый, красивый, с цветами. Приносил соки, фрукты, деликатесы. Не волновалась. Любовь утонула в боли, сначала душевной, потом физической. И было непонятно, как вспыхнул тогда этот пожар, как жизни представить без него не могла?

– Просто женщину из тебя вырезали, – сказала одна из актрис, – гормональная перестройка. Не гони его. Все образуется. Что может образоваться, если вырезали? Воспитывать дочку, а о мужчинах забыть, забыть!

– Ты уезжай, – попросила она, – у тебя дела, дом. Я уже почти в порядке. Выпишусь из больницы и к маме, в Ташкент. Ну, может, не сразу, а месяца через два. Спасибо за все.

– Замочка, – улыбнулся он, – Машка вчера заплакала, когда я отошел. Привыкла. Как быть – то?

– Отвыкнет, Витя. И ты отвыкнешь.

– Как это я отвыкну? Моя кровь, мои гены. Моя девочка!

Испугалась: «Не надо больше его визитов и помощи. Мало ли, увезет ребенка в свою семью, наплетет жене с три короба. Не надо». Он держал ее руку в своей и с жалостью думал, что все такая же ранимая, беззащитная. Маленькая птичка. Так называл. Тогда!

– Не думай о плохом. Лечись. Завтра я привезу тебе Машу. Ненадолго. Врач разрешил.

Радость какая! Она ведь и не видела ее как следует. Только плачущую. Все болело и горело. Может, продуло тогда на ветру. Может, инфекцию занесли. Кто ей правду скажет? И напрасно она на Витю. Второй месяц за няньку. С соседями подружился. Отец! Пусть дочка знает, что он у нее есть. Пусть чувствует себя защищенной. У нее отца нет. Мать всегда так и говорила: «Нет!» Лучше бы был, хоть иногда.

Через месяц он провожал их в Ташкент. День был солнечным, в серебре снежинок, а ему казалось, что магнитная буря, солнце просто игриво обманывает и пятна на нем черные. Много! Но шутил, что – то дочке напевал и повторял иногда: «Моя маленькая птичка, самая лучшая птичка на свете».

– Пора, – сказала Зина, – уже объявили посадку, а ты даже не заметил.

Поцеловала в щеку.

– Приезжай, когда захочешь. Она будет тебя ждать.

Он смотрел, как улетает самолет, все дальше, выше и повторял растерянно: «Моя маленькая птичка. Моя девочка». Потом ехал домой. Домой ехал и не думал о том, что скажет. Командировка и командировка. Что говорить? Звонил через день. Жена верила на слово, не проверяла.

Пока стучат каблучки

Рука с аккуратным маникюром, но уже старая, в пятнах, зависла над классным журналом 9 «а». Над фамилией Воронцова. Карие глаза в редких ресницах насмешливо щурились. Пышные волосы намокли у висков. От волнения, поняла она. Все – таки от волнения! Можно поставить в журнале точку, дать этой девчонке шанс. То есть, завтра на уроке спросить что – нибудь простенькое. Она ответит. А можно влепить очередную двойку и тогда двойка будет за четверть. Не заплачет. Эта не заплачет! Не подойдет, ни о чем не попросит, хотя во взгляде мелькнет страх. Вот если бы не боялась, если бы не сторонилась ее! Она же не Баба Яга, не жаба, не змея. Ирина Николаевна! Когда – то Ирочка, Ириша… Красавица! И добрая… Была! Время идет. Как быстро оно идет. Ни детей, ни мужа. Одна. Только школа и любимая всю жизнь химия. Характер у нее жесткий, но не жестокий же. А эта сжимает в руке айфон, опускает глаза и не добьешься ни слова. Не добьешься.

Рука зависла над журналом. В морщинах, узелках, выпирающих косточках. Ах, какими были руки тогда, давно… Ну, были! Что за сентиментальность? Не надо, не надо…

Лешка Михайлов провожал домой Настю Воронцову и переживал.

– Воронцова, накинь капюшон, простудишься.

– Отстань.

На длинных светлых волосах снег. Губы сжаты в узкую полоску.. Покраснели на морозе маленькие руки. На плече большая дорогая сумка, в которой учебники, тетради, сменная обувь, спортивный костюм.

– Давай понесу сумку.

– Михайлов, отстань.

Он высокий, спортивный. Идет и идет за ней. До самого дома.

– Хочешь, помогу тебе с химией? И не бойся ее. Все одинокие тетки с бзиком. Делай вид, что она лучшая.

– Ага, самая лучшая жаба. От мамы сейчас влетит. Вот тоска.

– Воронцова, закинь сумку и в кафешку. Я угощаю.

– Не хочу ничего. Пусть все от меня отстанут. Достали!

Он смотрит с жалостью. За что ее только не любят? Если химичка влепит пару, это будет пятая двойка за четверть. Он бы не выдержал, послал эту школу. Город большой, много других. Может, хотят, чтобы ушла. Родители развелись, не до нее. А девчонка такая классная. Красивая без косметики. И пугливая. Если учитель кричит, сжимается вся. Чего кричать, обзывать тупой? Тупые не ходят на курсы японского и корейского, не читают какую – то заумную Рубину. Гуманитарий! Долбают на химии, физике… Бедная!

– Воронцова, ты только не плачь. ОК?

– ОК!

Не оглянулась. Хлопнула дверью. Он еще постоял у подъезда. Неожиданно подумал, что химичка еще в школе. Зашел в цветочный салон.

– Любой цветок. Лучше белый.

Хватило на несколько кустовых гвоздик. Он еще никому не дарил цветов. Никому, кроме матери. Как подарить этой? Не жабе, но старой и вредной. Как сказать, что Воронцову надо пожалеть?

Рука зависла над журналом! Стул был неудобным. Спина заболела. Хотелось домой, под теплое одеяло. Но сначала поесть, выпить чашку горячего чая с пирожным. И забыть про этот журнал, Воронцову. Она не обязана жалеть. Другое время. Какое ей дело до того, что развалилась чья – то семья. Страдает девочка… Все однажды страдают. Перебьется! Господи, какая же старая рука. А как ее целовали когда – то… Слезы? Вот еще не хватало. И некому, некому… Некому их убрать. Вернуться бы в прошлое, на которое обижалась так долго. Недавно поняла: прекрасным было. Цветущим, звенящим, ярким. И стремительным! Стремительным…

В далекую деревню на севере приехала из Сочи. Так странно распределили после окончания института. Четыре чемодана нарядов. Платья, костюмы – сочная зелень и нежный беж. К медному вороху кудрей. Кудри свои. Не слушались в элегантных прическах. Причудливо заколкой собирала в хвост, который убегал к узенькой талии. Высокая грудь, тонкое личико, брови вразлет. Актриса! Изящные шпильки, шляпки, шарфики. Шуба из чернобурки. Родители доставали, одевали, надеялись, что выйдет замуж за сына друзей из столицы. Как же! Дерзко махнула медным хвостом. У жениха были слишком большие уши, слишком узкие плечи. Лучше в деревню на три года. Жизнь огромная, все еще сбудется!

Школа была добротной. Под окнами комнаты, куда поселили, росли клены. Ей понравилось. И ничего, что до школы почти километр. Долго ли пробежаться? Воздух свежий и пьяный. Мечты волшебные. Правда, пришлось купить резиновые сапоги, этот ужасный ужас, но ведь мелочь, которую можно и потерпеть. А в школе она такая одна. Каблучки стучат, походка летящая, узкий подбородок вздернут, пальцы в серебре. У восьмиклассников восхищенные лица. Она их всех полюбила. Она их жалела, помогала. Какие двойки? Зачем ребятам портить жизнь? Ей нетрудно позаниматься после уроков. В 9 «г» отправили временно, всего на несколько месяцев. Согласилась.

– Цыпа, дрыпа, цыпа, дрыпа, – монотонно гудел класс. Летели на пол мелко изорванные тетрадные листки. Стояла у окна и вздрагивала. Потом спросила: «Почему? Я ничего вам плохого не сделала. Мы еще даже не познакомились». Знаковый класс в ее судьбе. Он изматывал, издевался. Не было химии. Каждый урок рассказывала фильмы. Слушали, требовали новых. Она послушно сдавалась. Ставила хорошие оценки и чувствовала, что вот, вот будет их ненавидеть. Никто не знал, не догадывался. Пожаловаться бы, да не посмела. О фильмах на химии! Выгонят.

Знаковый! Не плохой и не хороший. Сумасшедший, хитрющий. Она так и не поняла, почему именно с ней такой. И стала жестче с другими. Знаковый, потому что однажды на урок пришел он, старший брат одной из девчонок. В Форме курсанта военного училища, светловолосый, сероглазый, плечистый. Саша! Наверное, сестренка рассказала, как химичка моргает глазищами, сжимает руки в серебре и плетет, плетет удивительные истории то ли из фильмов, то ли из книг. Дурочка! Что он им сказал, она не знала. Да и неважно было. Замолчали.

Неважно, потому что горели губы. Счастливо слабело тело. Сочи, Москва, школа… Да, бог с ними! Лишь бы не исчез. Ласкала и ласкала бы, шептала, вскрикивала, растворялась. Она старше, но разве это имеет значение? Сплетничают, пусть. Любовь у них. Любовь, которая была счастливой. Два года! Он уезжал, она ждала. И постукивали каблучки. Звонко! Еще чуть, чуть и дорога, куда он, туда и она.

Ее уволили. За безнравственность! По собственному желанию.

– Разве я не имею права на любовь? – спросила она.

– На любовь имеете, – ответил директор, еще молодой, вполне современный, – на разврат нет. Скажите спасибо за то, что по собственному.

Собирала чемоданы и вздрагивала от каждого стука. До него дозвонилась.

– Потерпи, – попросил он, – скоро выпуск, распределение, – сними комнату в деревне.

Стыдно было. Какая деревня? Уехать скорей. В город, где учится он. Там и ждать. Там и ждать… Вот этот город. Вот эта школа, в которой она более сорока лет. Вот эта старческая рука. Саша уехал в Германию без нее. С белокурой женой. Видела ее, легкую, изящную, счастливую.

Что – то изменилось после ее приезда. Надломилось. Не было прежней страсти и радости. Он приходил, торопился, уходил, не целовал руки, не зарывался лицом в медные кудри.

– Что? – удивлялась она, – тебя словно подменили.

Он раздражался и уже не говорил: «Потерпи. Люблю». И появилась эта белокурая, похожая на куклу. Став старше, поняла – не надо было убегать из деревни. Он приезжал к мечте. Страсть колдовали туманы, соловьи, березы и клены, восторг ожидания. Романтично и сладко. Сладко и красиво. Без забот и проблем. Податливое, гибкое тело. Страсть без претензий, только бери… И в жены бы взял. Уехала! Очарование разрушила. Очарование… Откуда же было знать.

Холодные стены скромной гостиницы, чемоданы, заплаканное лицо. Какая романтика? Страсть капризная гостья. Собралась и ушла. Бесполезно было кричать: «Саша, а как же я?» А никак! Родители звали домой, переживали, приезжали. Не хотелось к родному теплому морю. Почему – то не хотелось. Комнату сняла на окраине города, в деревянном доме без удобств. Дешево. Во дворе тополя, сирень, щебет птиц. И работу нашла неожиданно быстро. Сашу еще любила. На чудо надеялась. Не случилось!

Звонко стучали каблучки по школьным коридорам. Но не летала! Обрезала волосы. И зеленое, веселое, светлое поменяла на черное, серое. Только листик серебряный на строгом костюме да кольца были как будто совсем из другого мира. А так Ирина Николаевна, строгая, сдержанная, ироничная. Много лет лучший учитель школы. Только у нее столько отличников. Правда, раздражать стали школьники. И страх иногда. Вдруг услышит однажды обидное, жестокое: «Цыпа, дрыпа!» Понимала – от возраста, от возраста… От чего еще? От одиноких вечеров. Замуж не вышла. Были романы, были. Не любила. Не накрывал туман, не звал соловей.

Рука уже не нависает над журналом. Закрыла глаза, обняла себя за плечи. Все в прошлом. Что там с девочкой? Ах, родители развелись. Тоскует. Четыре двойки по основным предметам. Разве будет кто – то вникать? Может, она по ночам плачет, не до уроков. Разве подбодрит кто – то? Хватается за свой айфон, как за спасение. Лет двадцать назад она бы расспросила, пожалела. Сейчас не поймут. Коллеги не поймут, скажут: «Нам за это не платят». Глупая, оставляла бы айфон дома. Не дразнила бы дорогой сумкой. Не рассказывала бы о поездке в Париж. Это ведь не элитная школа. Впрочем, что это она раскисла? Ее никто не жалел, только родители. Все сама! Двойка и думать нечего. Эти, с айфонами, Парижами, пробьются. Господи, а слезы – то почему?

…Лешка Михайлов нес цветы в сумке. Шел и думал, а как сказать о Воронцовой? И цветы… Не праздник! Если не в настроении, не возьмет или выбросит. Не жаба, просто старая. Лежала бы на диване, смотрела сериалы. Долго не решался открыть дверь кабинета химии. Она сидела лицом к окну и всхлипывала. На столе лежал закрытый журнал их класса. Хотел окликнуть. Только зачем? Плачет, значит есть причины. Осторожно положил цветы рядом с журналом. Не заметила. Ирина Николаевна не заметила. Вот это да! А лицо в профиль такое молодое. Красивой, наверное, была. Да, пусть учит, ему не жалко, от сериалов сдохнешь. И химию хорошо объясняет. Лишь бы к Насте не придиралась.

Он забежал к матери на работу, попросил двести рублей. Наврал чего – то про ремонт класса. И купил белую розу. Позвонил.

– Воронцова, выйди на минуту.

– Зачем?

– Надо! – А если не выйду?

– Сюрприз, Воронцова!

Вышла в каприках, легкой футболке. С бутербродом.

– Хочешь?

– Так только ты можешь. Не лето же. Беги домой.

Протянул завернутую в бумагу розу. Смутился.

– Белая! Самая моя любимая. Михайлов, ты супер.

Лешка стремительно уходил, чтобы она не увидела, как он отчаянно покраснел, а на душе было тепло, необычно, радостно. Летела в лицо метель, сыпал снег, белый, как белая роза, как белые гвоздики. И он точно знал, что никогда этот день не забудет. Никогда!

Гвоздики на столе. Белые, в кружеве зелени. Ирина Николаевна вытерла ладонью слезы. Любила эти нежные, скромные цветы. Сейчас такие стараются не дарить. И у нее на праздники пышные букеты из роз, лилий, хризантем. Кто приходил? Кто вспомнил о ее одиночестве? Кого вызвала воспоминаниями? Не Саша, нет. Он приходил с веткой сирени, ирисами, колокольчиками, ромашками. С тем, что под руку попадало. Да и жив ли? Сорок лет прошло. Кто бы ни был, спасибо. У нее такой необычный день. Со слезами, которых не было тысячу лет. Вспоминать уже не тяжело. Просто грусть…

Вьется до пояса медный кудрявый хвост, пальцы в серебре. И стучат, стучат каблучки. Достучались до нее сегодняшней. Где этот журнал? Не будет она девочке портить жизнь. Четверка! Подарок из прошлого. Ставила же тем хитрющим из 9 «г». Пусть тепло пробьется в душу, пусть посмотрит на нее с доверием. И с физиком надо поговорить. Тоже старый, одинокий, привередливый. Вот купить сейчас пирожных, пирогов, вина и пойти к нему в гости. Нет, не надо! Завтра, завтра… Сегодня поставить в вазу цветы, надеть зеленое платье, украшения, посмотреть в зеркало и увидеть себя… Молодой? Не получится. Просто посмотреть, улыбнуться. Жизнь еще не кончается. Ведь еще стучат ее каблучки. И кто – то принес цветы. А на руки не смотреть. Не смотреть!