Читать книгу "Однажды в Коктебеле. сборник"

Вкус малины

Почему бы не показать фотографию мужу? Пусть поревнует. Она на ней такая счастливая! В руках камыши. На узких плечах Лешкины ладони. Она их помнит. Широкие, тяжелые, ласковые. Прижался к ее спине. Улыбается. Мужчина, который любит. И дорога, уходящая вдаль. Кто же их тогда снимал? Забылось. Счастливая! Солнце, озеро, лес, малина. Малина же была, крупная, спелая. И бессовестная. Смотрела на них, обалдевших от страсти… Потом они ели ее горстями. Вся блузка была в сочных, мятых пятнах. Лешка снял джемпер. На фотке она в джемпере, а он в футболке. Счастливая! Была… А замуж не пошла. Крупный, спортивный, добрый. Жила бы, как за каменной стеной. Ничего для нее не жалел. Не любила. Просто первый мужчина. Просто новые ощущения.

Муж лежал на диване, смотрел боевик. Ален Делон в молодости, а, может, лучше. Глаз не оторвать.

– Петров, хочешь посмотреть на моего первого? Фотку в книгах нашла.

– Зачем? – удивился он.

– Из любопытства. Разве неинтересно?

– Оля, я отдыхаю, а до твоего первого мне нет никакого дела. Займись чем – нибудь.

Не ревнует, надоела, а давно ли каждый вечер по спинке гладил и она мурлыкала от удовольствия. А давно ли… Лучше не вспоминать! Вот так и бывает, жизнь в семье становится скучной, потом любовница, развод. Нет, она ему не позволит. Лучше сама уйдет.

– Петров, ты меня разлюбил? Только честно. Пожалуйста.

Выключила телевизор, села рядом и отшатнулась от резкого:

– Отстань! Сказал же, устал. Дома я или где? Носишься с какой – то фотографией. Не хочу никаких разговоров. Понимаешь?

– Не понимаю, – всхлипнула она и ушла в спальню, набрала номер матери.

– Много работает, – сказала мать, – Бали, Мальдивы, украшения! Все для тебя, а романтики нет, ушла. На работе ты модель гламурная, а дома простая баба в халате. Да и не в этом дело. Без фантазии ты у меня, Оленька.

– Какая еще фантазия? Стелюсь перед ним, только что ноги не целую. И все «отстань».

Не успокоила мамулечка. Халаты ей не нравятся, приличные между прочим. Да пошел он, этот Ален Делон! Она тоже устала. Нежности хочется, тяжелой руки на груди, ласковых слов. Не хуже других. Достойна! Не будет с ним разговаривать. Пусть у телевизора торчит. Ей и у мамы неплохо. Через неделю позвонил на работу:

– Прости! Так получилось. Все будет хорошо.

– Не извиняйся. Живи, как нравится. Может, уже и разводиться надумал?

– Опять достаешь? Просто хандра или тоска, не знаю, как и назвать. Измучился. Пройдет, наверное.

– Это пройдет, пройдет. Петров, я тебе помогу. Все для тебя сделаю.

– Все не надо. Просто не дергай, не спрашивай лишнего. Тишины хочется.

– Ладно. Будет так, как хочешь.

Тишины ему хочется. Дома не семеро по лавкам. Одного пока не могут родить. Какой тишины? Может, отпуск взять и к подруге в Питер? Музеи, театры, рестораны… Оторваться. Забыться. Пусть отдохнет, но перед поездкой романтический ужин. Спокойный, красивый.

Она приготовила блюда, которые он любил: мясо без специй, легкий салат. Купила красные розы и вино терпкое, дорогое. Бутылка, как произведение искусства. Скатерть – вологодское кружево. И праздник в душе. Ожидание чуда, как в Новый год.

Муж равнодушно ел и пил. Не заметил ни изящного, чуть небрежного букета, ни нарядного платья. И ее ожидания тоже. Какой праздник, какое чудо? Поест и включит телевизор. Не подойти, не прикоснуться к нему. А хочется. Господи, как же хочется! Не знает она, как бороться с его хандрой. Не знает! Так и есть, врубил телевизор. У нее вдруг замерзли руки. И тело напряглось, словно струна.

– Петров, ты скотина!

– Ты что – то сказала?

– Я сказала, что ты скотина. Какая тишина, если телевизор орет? Все ты врешь. Хандри, мне есть куда идти.

Хлопнула дверью. Вызвала такси, но не поехала ни к подруге, ни к матери. Вышла за городом. Где – то рядом озеро, где – то там спеет каждое лето малина… Прошлое, юность безголовая и счастье, спасибо, что были. С Петровым бы в этот малинник. Так, чтобы от малины закружилась голова, чтобы сочная ягода губы в губы. Не получится. Уже не получится.

Останавливались редкие машины. Не надо, не надо! Вот прошагает на шпильках километров пять, выпустит пар и ярость! Не страшно. Небо ясное, в звездах, заснеженный лес. Дышится легко. И руки уже не мерзнут. Может, правду пишут о ритмах любви. Прилив, отлив и снова прилив. Что делать – то, когда спад и тоска? «Крейцерову сонату» перечитала. Интересно, что бы написал Лев Николаевич о них с Петровым? Быт, работа, ее неутоленность, его хандра. А любовь и страсть, где они? Ау! Другое время и ритмы другие – без страсти горячей, без бешеной ревности. Вот сесть в машину к первому, кто позовет. Современно, цинично. И никаких угрызений совести. Только ненависть, только ненависть к этому толстокожему мужу. Десятый сон, наверное, видит, а она тут одна, ненужная!

Ноги устали. Холодно. Короткая шуба из норки не согревает. В ванну бы, чаю с малиной и в постель. Опять малина! Вот привязалась. Лешку забыла, а ягоды помнит. Чувственные они, сладкие, как объятия Петрова. Вспомнила, дурочка… Когда это было?

Машина остановилась серая, скучная, водитель резко спросил:

– Проблема или как? Шлюх не вожу.

– Проблема, проблема. Домой надо. Только не спрашивайте ни о чем.

В крепкий чай из термоса плеснул коньяку. Пила, согревалась и уже не думала о том, как там муж. И расхотелось в Питер. На душе было тихо, легко, словно выморозило на этой дороге маяту и сомнения. Как будет, так и будет.

Муж сидел в прихожей на пуфе и держал в руках ее тапки.

– За скотину, Петров, прости. И молчи! Хотел тишины, получай. Говорить ни о чем не хочу.

И молчал. Не включал телевизор. Вечерами лежал на диване с планшетом. И она молчала. Готовила, читала. Халат, волосы в хвостик. Макияж только на работу. Однажды он вдруг сказал:

– Я не могу тебя потерять. Не молчи. И не бойся хандры. Прошла!

Стоял растерянный, смущенный. Не Ален Делон, нет. Петров, похожий на Делона. Ее Петров, но она и виду не подаст, что соскучилась по его рукам, голосу, теплу. Она еще немного поиграет в холодность. Надо было пройти через страх, ревность, обиду, ненависть, чтобы понять: не только нежность и верность обожает ее величество любовь. Не только! Она еще поиграет в лукавство и дерзость.

– Иди ко мне, – позвал он.

– Сам иди, – улыбнулась она вызывающе и почувствовала, как наливается привычной покорностью тело. И не хочется игры, но надо, надо побыть незнакомкой. Иначе опять привычка, опять хандра.

– Такое ощущение, словно горстями ем малину. И капельки сока стекают сюда.

Она провела пальцем по ложбинке между грудями, потом по его губам.

– Представляешь? Ягоды спелые, сочные.

Он представил…

Последний танец

Памяти Ирины Кольцовой.

Он сидел у открытого окна с телескопом. Звезды были яркими, крупными. Снять бы одну с неба и подарить женщине. Красивой, с ласковыми руками. Нет у него такой. Никакой нет. Только мечты. И звезду не снять, можно пофантазировать, представить. Завтра скучный день, а пока ночь и глубокое черное небо. Другой мир! Может, там затерялась тоненькая фигурка в воздушном голубом платье? Он ее однажды видел. На земле. Летним вечером. Шла, как летела. Улыбалась чему – то своему. Тоненькая, с черными прядями вдоль лица. Глаза он не разглядел и решил, что голубые. Но рассмотрел руки, незагорелые, без украшений. Тоненькая, а живот большой. Через месяц, два будет ребенок, понял он. Чужая! Только дрогнуло сердце. Достал мобильник и сфотографировал. Чужую, летящую… Заметила, остановилась, погрозила пальцем.

– Беременным фотографироваться нельзя.

– Не удержался, – смутился он, – хотите посмотреть?

Улыбнулась, подошла совсем близко.

– Удалите.

Снял ее со спины, когда она поправляла волосы. Летели на ветру легкие складки платья, летели руки, черные пряди.

– Похоже на танец, – сказала она, – красиво, но лучше не надо. Беременным еще и танцевать нельзя. Примета плохая, а я суеверная.

Прикоснулась к его ладони.

– Пожалуйста.

Глаза у нее были темные, теплые, с легкими тенями у нижних век. Вот и все, что было, а он помнил. На улицах вглядывался в женщин. И надеялся! Вздрагивало сердце от голубого цвета. Любовь наваждение? Звезды, черное небо и танец… Жаль, что не художник. Написал бы эту летящую фигурку. Фантазии, фантазии, а время проходит стремительно. Сына нет, дом не построил. Правда, дерево посадил. Рябину под окном. Работа скучная. Вот только телескоп! И мечты в сорок лет. Надо что – то менять. Что? Если бы та, в голубом, была его женщиной. Если бы…

Сын спал, а она на веранде работала. Готовилась к выставке. И была недовольна. В одной из последних работ не хватало экспрессии. Какого – то таинственного мазка, который бы наполнил энергией танцующую женщину под ночным волшебным небом.

– Ты же не выспишься, Ася, – волновалась мать и приносила горячий чай, бутерброды, – завтра в больницу. Как же я за тебя беспокоюсь! Операция сложная.

– Я помню, что будет завтра, – мы с тобой это выдержим. Посмотри – ка, что в этой работе не так?

– Не знаю. Все так. Девушка похожа на бабочку. По мне красиво.

– Идея, мам. Она должна танцевать в воздухе. Ты иди. Я успею к утру.

Вспомнился снимок невысокого, сероглазого мужчины, его смущение, ее полет. Говорила про суеверие, приметы. Вот ерунда! Жаль, что больше ни разу не встретились. Что – то в нем было особенное, но она ведь тогда летала, потому что любила и шла на свидание. Любимый только что вернулся из экспедиции и еще не видел ее живот, но она знала, будет рад. И уже придумала имя сыну, и накупила всякой всячины… Судьба щедра, все впереди – семья, свой дом, путешествия, балы и танцы. Мать переживала, мало знакомы, но она – то знала, это совсем не имеет значения. И верила, что тело не может лгать. И губы благословенны, когда произносят «люблю», потому что божественные слова рождаются в душе. Верила, а он накричал, разозлился.

– Но там сын, – растерянно показала она на живот, – ты хотел!

– Мало ли я что хотел. Это было давно. Выкручивайся, как хочешь.

Каким сильным и горячим был ветер! И отчаянно бился малыш. Так же отчаянно, как и ее сердце. А любимый сел в машину и уехал… Она родила в тот же день, раньше срока. И некогда, некогда было думать, плакать, кричать, спрашивать: «Почему?» Некогда, незачем. И не у кого, кроме матери. Да и у нее не спрашивала. Боль ушла глубоко, разлилась в крови.

Работала до утра. Тоненькая фигурка в голубом воздушном платье летела к звездам, раскинув руки. Просто фантазия, просто танец…

– Скоро вернусь, сынок, ты жди, – прошептала сыну. Он улыбнулся беззаботно и весело, – я нарисовала тебе много лошадок с лохматыми гривами. Реку, звезды. И нас с тобой. Ты жди!

Мать украдкой вытерла слезы.

Он торопился на работу, не смотрел в окно, а на улице ахнул. Падал снег. На гроздья рябины, на еще зеленую траву, на нежные бархатцы, на яркие астры, которые цвели на клумбе возле подъезда. Снимать, снимать… И неожиданное желание: написать в интернете, что это для женщины в голубом, которую он встретил год назад. Для мадонны, которая носила под сердцем ребенка, и шла, словно летела, а он сфоткал. Увидит. Должна увидеть! И, может быть… Как же он был глуп, когда смутился, не решился на знакомство. Фотографию он тогда не удалил и выложил сейчас вместе с бархатцами, астрами, рябиной. Красное, желтое, сиреневое сквозь белый снег. Голубое рядом!

Коллеги восхищались. Такие прекрасные снимки, попробовал бы послать в журнал. Или напросился работать в рекламное агентство. Если дано, надо искать предназначение, а не чахнуть в заштатном офисе. Он соглашался, обещал, а думал о ней. И горел от нетерпения, хотя понимал, что затея его наивна и даже глупа. Ночью снова смотрел в телескоп. Ругал тучи и удивлялся луне, которая мелькала среди них загадочно, осторожно и почему – то пугала. Странное ощущение, от которого непривычно холодели руки. И хоть бы одна звезда, как знак, что найдет он свою незнакомку. У нее, должно быть, сын или дочка. Он бы любил! Он бы покупал забавных лошадок. Почему вдруг лошадок? Впрочем, можно и их. Только бы откликнулась… Только бы! Муж? Он об этом еще не думал. Может, и нет никакого мужа.

На следующий день позвонил друг, пригласил на выставку. Работ было много. Но он как – то сразу увидел неяркое голубое пятно. Длинное бальное платье, фалды, кружева. Воздушные рукава, а из них руки, обращенные к небу. Оголенная спина… Одинокая в густом синем воздухе. Напряженная в ночном полете. «Последний танец», – так называлась работа.

– Кто автор? – спросил он ошеломленно.

– Это Ася. Талантливой была, романтичной, красивой.

– Что значит была? Познакомь.

– Уже месяц, как ее нет. Стресс, болезнь… Тяжело уходила. Не будем об этом. Посмотри, какие чудесные, сильные кони. Тоже ее работы. Не продаются. Сыну оставила, а я бы купил.

Друг еще что – то говорил, а он смотрел на бледную спину, на усталые, выпуклые позвонки и хотелось припасть к ним, согреть дыханием, поделиться энергией. Поздно. Последний танец! Неужели было предчувствие, когда увидела себя летящей, словно в танце, на его фотографии? Он не суеверный, но разве поймешь всю мозаику мира? А скорее всего совпадение. Так бывает, но как же больно! Она уходила, а он смотрел в телескоп и представлял в небе тоненькую фигурку, голубой ажур. Значит подсказывало сердце, а он смотрел и смотрел в телескоп. На равнодушные звезды. Не помог, не спас. Может, его тепла и не хватало! Холодно там в воздушном платье. Холодно!

Подошел менеджер.

– Будете покупать?

Он хотел ответить:

– Да. Да!

И вдруг понял, что делать этого не следует. Он же с ума сойдет от этой спины, от этих позвонков. Пусть танцует свой причудливый танец, а он будет помнить. Любовь, наваждение… Да, какая в сущности разница!

Тень

Он сфотографировал свою тень. Длинную, нелепую, с опущенными плечами. И показал фотографию ей.

– Видишь, какой я? А ты все еще ищешь во мне романтику. Страдаешь.

– Ничего не понимаю в тенях, – ответила она, – люблю тебя настоящего.

– Тень и есть настоящее. Плечи опущены. Ты не замечаешь. Думаешь, что я сильный, что со мной, как за каменной стеной. Слабый я. И женщину полюбил другую, а ты терпишь.

– Знаю, кого ты любишь, но это иллюзия. Тебя к ней на шаг не подпустят.

– Мне достаточно ее видеть. Шальная, талантливая. Таких больше нет.

– Поэтому ты перестал нормально спать, не хочешь меня. Посмотри, какая у нее дурацкая толстая задница.

– Мне нравится. Возьми фотографию с тенью. Потом посмотришь внимательно. Нелеп! Ты однажды разочаруешься, она нет, потому что никогда меня не увидит. Самая светлая любовь платоническая.

– Мы вместе семнадцать лет. Тысячу раз можно было разочароваться, но этого не случилось. Было светло, счастливо. Забыл? Быть такого не может.

– Бессмысленный разговор.

Анна шла домой, вспоминала этот диалог и плакала, потому что муж сошел с ума. Как еще можно назвать увлечение голливудской звездой? Внезапное, сокрушительное. Даже на работе он искал в интернете ее снимки и видео, выкладывал на своей странице, с комментариями: «Правда, хороша?» или «Немного О. На ночь», или… Вспоминать тошно! И никто не хихикал. Никто не говорил, что это нонсенс… Сорок мужику. Дети почти взрослые. Красотка, конечно, но она не хуже, даже без макияжа. Ну, не звезда. Не играет в кино, не поет. По – человечески жили, по – человечески! Пока не увидел эту. Иронизировал сначала над большой ее грудью, массивными бедрами, над привычкой всюду появляться с крошечной, лохматой собакой. Над эпатажными париками, а потом закрутило, закрутило! И вот уже он не он. Не заботливый ее Владька. Не муж, который еще полгода назад ревновал, любил, хотел. Не отец, спокойный и требовательный. Все отдано этой, ее фотографиям, интервью, шоу. Все вечера и выходные проводит в кабинете. Мучительно! Она иногда заходит. Видит ее, почти голую на мониторе, его мечтательный взгляд. Запустила бы чем – нибудь в эту толстую бабу, в него… Запустила бы. Только, как потом жить? Уйдет. Что он такое говорил? Слабый! Здоровый мужик, которому все нипочем. С детьми справлялся, когда она вдруг попала в больницу. Дело свое открыл, а ведь многие сомневались. Веселый. Сейчас и, правда, тень этой… Заплакать, что ли? Или в лес уехать и кричать, кричать, пока хватит сил. Невыносимо!

– У меня отпуск с завтрашнего дня, – сказал он однажды, – а у нее съемки в Барселоне. Еду. Бывает же, люди встречаются неожиданно.

– Владька, ты забыл, что есть семья, – не выдержала Анна, – я терплю. Пока терплю. Дети переживают. Ты с ними почти не бываешь.

– Я же не ушел от вас. Сыты, одеты. Летом поедете в Грецию. Хочу увидеть. Понимаешь?

– Не понимаю! Но ты поезжай, если решил. Под поезд не брошусь.

Он не звонил. И она молчала. Детям объяснила – командировка. В интернет не заходила. Не хотела случайно увидеть женщину, чьей тенью стал муж. И уже не надеялась, что все утрясется. Вернется, конечно. Куда он денется? У звезды таких поклонников миллионы. Но этот его липкий взгляд на толстую задницу… При ней. Гадко! Эта его откровенность… Жестоко! Так не ведут себя сильные мужчины. Значит, действительно, слабый. Стал таким. Когда? Кто его знает. И уже не хочется ни губ его, ни рук. Тень!

Шла домой, озябшая, заплаканная, прикрываясь от дождя фиолетовым зонтом. Не сразу поняла, что это ее окликнул из автомобиля черноглазый мужчина:

– Садитесь. И не бойтесь. Вижу, что замерзли.

– Не боюсь. Ноги промокли.

Шатенка с фиалковыми глазами. Нежная и грустная.

– Может, заедем выпить кофе? Согреетесь. Рядом хорошая кофейня.

Брюнет с серыми глазами. Ухоженный. Серьезный.

– Ну, если хорошая… Устала. Брожу целый день.

– Случилось что – то? Уж очень вы печальная.

Она ничего не ответила. Не рассказывать же о муже, который уехал в Барселону, чтобы увидеть звезду. И об отчаянии лучше молчать. Заказала большую чашку капучино, а он зеленый чай. Молчали. Он вдруг засмеялся:

– Первый раз пью кофе с женщиной, имени которой не знаю. Я Олег. А вы?

– Анна.

– Все – таки что случилось. Обидели?

Теплый, уверенный взгляд. Сильный, сразу видно. Не хам. Может, спросить все – таки. У кого – то надо! Не у приятельниц же, которые только заахают.

– Олег, если мужчина вашего возраста влюбляется в голливудскую звезду, это нормально? Или у него что – то не так с психикой?

И она рассказала, все! И посмотрела с надеждой и тоской. «Придурок, – обругал он мысленно ее мужа, – любовался бы звездой втихаря. У кого не бывает хульных эмоций и мыслей? Такую женщину заставил страдать!»

– Пройдет это, Анна. Перебесится. Не мальчишка, чтобы ездить за ней. Потоскует. Отдохнет в Испании и вернется. И забудет. Так бывает.

– Не хочу. Уже ничего не вернуть. Тень.

– Но ведь была любовь. Еще недавно. Потерпите!

– Недавно была. Остались раздражение и обида.

Вспомнит про липкий взгляд. Предал, еще предаст! И этот не понял. А чего она хотела? Посочувствовал, спасибо.

– Спасибо, Олег. Домой пора.

Не такого ответа ждала, поймет он, а что он еще мог ответить? Сказать, что и она значит виновата? Чувства притупляются. Это проблема. О, какая проблема! Изменила бы имидж. Скромница, застегнутая на все пуговицы, без грамма косметики. Ему нравится, а муж заскучал, привык. И запал на голливудские прелести. Придурок! Но об этом лучше промолчать. Нежная, ранимая… И какая прелестная.

– Провожу вас. В слякоть лучше на машине. Может, завтра поужинаем вместе? Вам плохо, мне одиноко. Соглашайтесь, Анна. Буду вас развлекать.

В фиалковых глазах мелькнуло смятение. Давно он такого не видел. И уже хотел отшутиться, когда она вдруг сказала:

– Я подумаю…

***

В Испании он хорошо отдохнул. Все – таки не был у моря лет десять. Работал, жилье для детей строил, английский учил, да мало ли дел. Отдохнул! У друзей побывал, которые уехали в Барселону еще в девяностых. Им и признался, что хотел бы увидеть звезду. Сердцу не прикажешь, тянет и тянет, как в омут. «Да, брось ты сказал старый друг, – увидишь и что? У нее муж знаменитый, дети. Да и что в ней такого? Анька твоя лучше. Была… И где ты собрался ее увидеть? Нереально. Не подпустят».

– Мечта, – ответил он серьезно, – мечта, а не женщина!

И купил билет на шоу, в котором она принимала участие. Билет стоил дорого. Друг покрутил у виска, предупредил, чтобы был осторожней, не совался к фанатам. Не мальчик.

Она была стройной, с невысокой грудью. Изящной, как статуэтка. Длинные светлые волосы, сияющая кожа, длинные ноги, слегка оголенная спина. Не такая, как на фото и в видеоклипах. Там она была проще, эротичней, доступней. Там она была слегка развязна, особенно когда пела, почти обнаженная, с ворохом черных мелких кудрей. Там бедра казались сочными, а крупные розовые губы зовущими. Ох уж эти современные технологии! Там она выделывала черт – те что. И у него бежали по телу мурашки. Омут! Какая жена? У нее не было такого роскошного тела, такого эпатажа и раскованности. Жена хорошо готовила, умела не быть навязчивой, заботилась. Невысокая, хрупкая, стеснительная в постели, веселая. Любил! До этой, все в его мыслях и теле перевернувшей. Омут! Тенью стал…

Пела она сдержанно, что – то очень красивое, без выкриков и вскриков. Не раскидывала по сцене одежду. Он не пытался понять слова. Мелодия входила в душу пронзительно и грустно. Хотелось встать, добраться до сцены и поцеловать руку. Смотрел и понимал, что даже если бы судьба уготовила встречу, глаза в глаза, не посмел бы. Не посмел бы сказать, что сходит с ума. И неважно, где она настоящая, сейчас или в клипах, которые он просматривал десятки раз. Есть в сердце нежность, есть, но не для него предназначена эта женщина. Такая разная, удивительная… Не стал ждать следующего ее выхода. Вышел, прикрывая глаза ладонью, чтобы никто не заметил слез.

– Увидел и хватит, – сказал друг, – разная? Конечно, разная. Славу и деньги зарабатывать непросто. Устает, наверное, бешено. Не до любви, не до поклонников. Выспаться бы! Забудь. Отдыхай.

Он и отдыхал. Только ласковые волны, только солнце. Не был на экскурсиях, не поехал смотреть работы Сальвадора Дали. Звезду вспоминал, но словно сон, фантастический и уже далекий. И благодарил жизнь за то, что испытал чувства яркие, что занесло его в Барселону, где наваждение уходит… Как первая любовь, которой у него не было. Почему – то не было, а жаль. Это ведь, как ветрянка, которой лучше переболеть в детстве. Переболел! Успокоится жена. Что – то он говорил ей жестокое, нелепое, а что и не вспомнить сейчас.

Приехал домой к ночи. Веселый, с подарками. Сыновья спали. Жены дома не было. Принял душ. Нашел ужин, еще теплый. Значит к соседке ушла поболтать. Домоседка, но мало ли… Заскучала. Чемодан разберут завтра. Он купил ей роскошное платье и сумку. Обрадуется!

В кабинете, рядом с ноутбуком, лежала большая черно – белая фотография. Его тень, длинная, с опущенными плечами. Да он и забыл о ней. Жена расстраивалась, обижалась, но терпела. За тихое ее терпение и полюбил когда – то, не давала раскиснуть в тяжелые минуты, а они ведь были. Верила, что он сильный, все может. Не ныла, когда денег не хватало. Шла рядом, теплая, добрая, нежная. Обидел. От любви отрекся. Не виноват, так казалось. Хотя виноват, виноват! Она не должна была знать. При ней, не скрывая волнения, смотрел на звезду, на зовущий розовый рот, на почти обнаженное тело. Как только мог? Надо купить цветы. Салоны работают круглосуточно. Надо разорвать фотографию. Бывает же! Щелкнет что – то в голове, и ты уже не ты, разрушаешь, мечешься, рвешься куда – то…

Вышел на улицу. Один из цветочных салонов был совсем рядом. Выбрал розы. Она пришла взволнованная, нарядная. Не от соседки, понял он. Так одевалась только в театр или в гости. Кивнула, достала черный хлеб, масло, икру, сварила кофе. Он не выдержал.

– Я же переживаю, Аня. Где, что?

– Что рассказывать? – спросила она равнодушно, – ты же тень.

– Накрыло меня. Ты видела. Спасибо за то, что терпела. Все проходит и это прошло.

– И у меня прошло.

Проснулись сыновья, обнимали, радовались. И он обнимал, и думал, а что означает это ее «прошло?» Хотел поцеловать, когда мальчишки ушли в свои комнаты. Она отстранилась.

– Разводимся. Я так решила.

– Неужели нельзя простить? Не объяснить мне, что это было.

– И не надо. У меня другой мужчина.

– Что ты несешь, Анюта? Какой другой? Не может такого быть. Все будет хорошо. Клянусь!

– Разлюбила. Возвращайся к этой толстой заднице. К развратной, бешеной…

Он облегченно вздохнул. Ревнует и выдумывает про другого мужчину.

– Я ее видел, кстати. В шоу. Звезда и звезда. На тебя чем – то похожа, хрупкая, пела красиво. И все. Ничего не могло быть.

Она разделась, легла в постель. Из – под опущенных век посмотрела на него. Растерянный, длинный, руки опущены, плечи тоже. Пусть помучается, а ведь могла изменить. Могла! Если бы Олег не сказал про снег… Снежинки падали на лицо, долговязый парень снимал их губами, а поцеловать не решался. И она поцеловала сама. Давно! Пусть помучается.

Олег курил, пил красное вино и думал, что женщина нежная, очень приятная, но встречаться, пожалуй, больше не надо. Он не мальчик, чтобы держаться за руки, гулять в парках. Впрочем, сегодня все было возможно. Она стеснялась, но раздеть себя позволила. И повеяло девичьим, чистым. Первым снегом повеяло. Он и сказал об этом, лаская грудь. Вздрогнула, замерла… Не ушла! Не ушла, убежала. Без «прости», без объяснений. Не обидел же он ее. Не надо больше встречаться. Там муж, тень, звезда, Барселона, смятения, а ему хочется тишины. Уже тишины… За окном падал снег, неожиданный, медленный, уже не зимний. Похожий на фантазию. Вспомнились ее плечи, робкие, как у девчонки. Вспомнились, но он знал, что через день, два забудет о них. Дай ей Бог, этой женщине. Она достойна.