Читать книгу "Однажды в Коктебеле. сборник"

Она их уже увидела. Море расслабленно переливалось голубым, синим, лазурным. Звонко смеялась Рита. «Никогда не угадаешь, что на уме у судьбы, – подумала Маша». Легкой тенью скользнула грусть. Скользнула и исчезла! Через три часа дорога домой, в уютный город с яблоневыми аллеями. В тишину, к ласковым рукам, которые стали родными.

Он ее заметил. Взгляды встретились. Ненадолго, только чтобы вспомнить. Улыбнуться друг другу. И забыть.

Тролль

Письмо было коротким: «Ира, едва отыскала твой адрес. Ты ведь тогда исчезла. Времени прошло немало, но помню нашу дружбу, мои выкрутасы и твое терпение. Впрочем, сейчас не об этом. Приезжай, нужна помощь. Проблемы со здоровьем. Знаю, ты добрая. Приезжай. Живу там же. Обнимаю тебя. Алла».

Ирина отложила письмо, нашла фотографию. С Аллой только эта, других нет. Узкая улочка с причудливыми фонарями. Она длинноногая, в шортиках. Глаза смеются. Алка миниатюрная, с ослепительной улыбкой. Подруги! Хорошая, добрая фотография. Можно улыбнуться, подмигнуть себе юной. Алке тоже. Только вспоминается не этот солнечный день. Другой, десять лет назад. И не день, а поздний весенний вечер. И не просто вечер…

Они гуляли тогда по улицам старого города, тихим, немноголюдным. Болтали о пустяках. Иногда заходили в кофейню или кафе погреться, выпить горячего чаю с пирожными. Ругали погоду – весна, а снег идет и идет. Жалели, что нет больше великанов тополей, что фонари стали тусклыми, дома серыми.

– Мудрые старые стены, – вздохнула вдруг Алка, – сколько тайн хранят! За окнами страсти, счастье или несчастье, а рядом бродит невидимкой любовь, выбирает. Тебя однажды выбрала. И не говори мне, что все пепел.

– Ладно тебе, – Ирина начала раздражаться, – молчи! Не люблю такие разговоры, ты же знаешь.

Смотрела на маленькую Алку и думала, что подруга она никакая. Обаятельная болтушка. Это стены молчат, а Алке ничего доверить нельзя. Со страстью предаст. С упоением наплетет небылиц. На коленях будет молить о прощении. Замелькает острый, розовый язычок. Набухнут слезами коричневые глаза… Из – за нее и одна.

– Алка, давай к дому. Устала.

– Ну вот, так и знала. Какая ты все – таки нудная.

– Оставайся, если хочешь. Сочиняй фантазии о невидимках

– Я тебя тащу на эти улицы, чтобы растормошить. Помнишь, как светилось однажды небо? И вот на этом месте ты сказала, что жизнь прекрасна, потому что есть любовь. Не кисни!

Какая же зараза эта Алка. Умеет расцарапать душу. И не угадаешь, когда выпустит коготки. Белая, пушистая, наивная, лапушка, заинька… Как же! Давно пора расстаться. Не получается. Что – то в душе протестует. Открыла когда – то ее нараспашку: «Заходи, Алка, пользуйся». Она и пользуется. Иногда, как хозяйка. И душой, и домом.

– Ир, я сегодня к тебе. У меня холодно, в холодильнике пусто. Пустишь?

– Ко мне, так ко мне.

Как будто можно сказать: «Нет!» Расплачется, ресницами захлопает. Лучше потерпеть. Алка влетела в ее судьбу, как птица в открытую форточку. Все вокруг разметала, напугала. К вести, к хаосу, или просто рванулась в тепло? Оказалось, ни то, ни другое. Она тогда перепутала номер квартиры, а Ирина открыла, впустила. Девица с фиолетовым ртом и бритой головой рыдала, материлась и спрашивала:

– Я живая?

Ирина кивала.

– Живая!

– Он меня выбросил из машины, как шлюху. Меня! Никуда не пойду, буду ждать.

Ирина не поняла, кого она собирается ждать. Сварила кофе, сделала тосты. Предложила снять шубу.

– Я Алла, – сказала гостья, – он вам обо мне рассказывал?

– Да, кто он? Одна живу.

Розовый язычок трепетал, возмущался, узкие плечи вздрагивали. Ирина поняла, Аллу бросил любовник. Выбросил! И она шла в его дом, разбираться.

– Девушка, вы все напутали. Уже поздно. Я вызову такси. Разберетесь завтра.

Никуда она не уехала. Уткнулась Ирине в плечо. Пришлось утешать, успокаивать, укладывать спать. Лечить «раненое крыло». Да, на раненую птичку похожа была. Вот так и стали подругами. Уже давно.

– Ир, ты помнишь…

– Все помню, не старуха. Спи, Алка. Завтра рано вставать.

– Вечно обрываешь, а даже не знаешь, о чем я. Ольгу Сергеевну помнишь? Умерла. Похоронили вчера. Только родные и были.

Как же полыхнула душа! Еще бы она не помнила? Красивую, всегда элегантную. Да и не это главное. Не это! Умерла, а кажется, вчера сидели на кухне, ели блины с брусникой и медом. Она не могла поднять глаз. Стеснялась. Немела.

– Ну, что ты Ирочка, – Ольга Сергеевна легонько гладила ее руку, – что ты, девочка? Невесткой скоро станешь, будь, как дома. Я тебя не обижу.

У Ольги Сергеевны болели ноги. Она и старалась помочь. И радовалась благодарности в фиалковом взгляде. Будущая свекровь не жаловалась, не ныла. Хвалила за каждую мелочь. Ирина любила эту женщину, этот дом в старом городе, тишину уютной квартиры. Приходила часто, сразу после занятий в институте. Тишина взрывалась смехом, шутками, когда возвращался он, мужчина ее мечты. С работы, из деловой поездки, из похода в горы. Прекрасный сын прекрасной Ольги Сергеевны! Целовал, не стесняясь матери. Ругал за то, что она «опять ни фига не ест». Сероглазый, бородатый, большой. Мужик! Даже когда надевал все стильное, от кутюр, мужицкое выпирало, бросалось в глаза. Он знал. Иногда шутя спрашивал у Ирины, как она, такая изысканная, влюбилась в потомка кузнеца? Уютно устраивала руки в его подмышках и понимала, что не влюбилась. Полюбила! Говорила об этом. И всхлипывала.

– Ревешь – то чего, Иришка, – переживал он, – и я тебя люблю, не отдам никому. Маме нравишься, поженимся скоро.

– Как в сказке, понимаешь? Кажется, появится тролль и все разрушит.

– Смешная… Хочешь, расскажу, кто такой тролль?

– Не хочу. Я его по – своему представляю. И боюсь.

Боялась тролля! Пряталась на широкой груди. В объятиях, в которых было сладко и безмятежно. И скрывала счастье. Скрывала! От однокурсников, от Алки. Несла его в закрытых ладонях. Ни одного чужого взгляда и вздоха.

– Ты почему не дома? – спрашивала Алка, – часами тебе звоню. И где?

– У тетки, – отговаривалась она, – болеет, помочь надо.

Не рассказывать же! Он предлагал переехать к ним. Ольга Сергеевна обнимала, шептала: «Скучает, когда тебя нет. Решайся». Не решилась. Квартира своя, есть где прийти в себя, потанцевать голышом перед зеркалом, полюбоваться пластичным телом. Не стесняясь, застонать от желания, если вдруг с охапкой цветов ворвется он. А к ним пока гостьей. Так лучше.

– Ирка, – о чем задумалась? Не спишь ведь.

– Почему не сказала? Я бы простилась. Это же Ольга Сергеевна!

– Она тебе тогда не поверила. Чего с ней прощаться?

– Ты же простилась.

– Ну да. Мне она ничего плохого не сделала. Бывшего твоего видела. С женой. Образованный, а мужик мужиком. И старый чего – то. Как ты от него балдела, с ума сойти! Было бы от чего? Маменькин сынок. Ничего сам не решал.

– Не тебе судить, Алка. Не тебе!

– Может, и мне. Не все ты, подруга, знаешь. Давно хотела признаться, да не решалась, сейчас посмеялись бы вместе. Сто лет назад было – то.

Что она может рассказать? Душу травит, хотя знает, что еще бывает больно. Как же можно? Вот сейчас и выгнать. Выплакаться! Завтра купить цветы и поклониться Ольге Сергеевне.

– Алка, я тебе никогда не говорила, но ты тролль. Мой личный тролль! Собирайся. Иди домой. Не хочу ни видеть, ни слышать.

– Обалдела? Выпей таблетку и успокойся. Они тебя не стоили. Пора бы уже понять.

– Уходи!

– Да ладно. Порыдай, если хочется. Я же вижу, расстроилась. Придешь в себя, позвони. Кто у тебя есть, кроме меня?

– Иди, иди! И никогда больше… Обойдусь.

Кто есть? Да, много кто. Родители, братья, коллеги, друзья в интернете. Никиты нет! Сама виновата. Не рассмотрела гадкого тролля. Не почувствовала опасности в Алке, ребячливой, шальной, эпатажной. В Алке, с ее авантюрами, романами, слезами. Перед ней и распахнула однажды душу. Не выдержала! Счастье сверкнуло волшебным светом. Зеленым и серебристым замерцало небо. И не поняла сначала, что это северное сияние. Совпало! Алка на небо не смотрела. Стояла растерянная, жалкая.

– Значит, свадьба, а меня не познакомила. Кто этот жених? Хочу видеть. Завтра же! Может, ему просто квартира твоя нужна.

– Глупая, – засмеялась Ирина, – он лучший. Как же хорошо любить, Алка!

– Да? А я еще не любила. Просто от секса схожу с ума. Как у тебя с этим? Не залетела?

Северное сияние еще волшебно переливалось, но уже далеко, а счастье хотелось снова спрятать в ладошки. И никому, никому!

Ирина поставила желтые хризантемы ближе к портрету Ольги Сергеевны. На фотографии она была еще не старой, такой, как Ирина запомнила. Приветливый взгляд, аккуратные каштановые завитки, мягкая улыбка, родинка на левой щеке.

– Ну, здравствуйте, – сказала Ирина вслух, – светлая вам память.

Можно было сказать больше. О том, как тосковала первые годы по Никите, по ней. Как хотелось позвонить в знакомую дверь. Окунуться в прохладную тишину. Почувствовать легкую, ласковую ладонь на своей руке. Очнуться от тоски и обрадоваться – все дурное приснилось, ее по – прежнему любят! И Алку она не приводила в этот дом. Алку, которая влетала с цветами, тортом или пирожными. Кидалась на шею Ольги Сергеевны: «Как я вас обожаю!» Протягивала ухоженные пальчики Никите: «Целуй». Хлопала ресницами: «Я пришла общаться. Давайте пить чай». Никита скоро поднимался в кабинет, садился за компьютер. Ирина хлопотала на кухне. До свадьбы оставался месяц. Всего месяц, а она все еще стеснялась, немела. И немного завидовала Алке, которая запросто шепталась с Ольгой Сергеевной, шутила, смеялась. Они и не замечали, что пьют чай вдвоем.

– Чудо твоя Алка, – восхищалась Ольга Сергеевна, – я с ней молодею лет на двадцать.

– Терпеть не могу эту бритоголовую, – говорил Никита, – но мама привязалась, надо смириться.

Чего смиряться? Алка кого угодно могла обаять, уболтать. У самого в глазах плясали веселые чертики, когда она протягивала пальцы для поцелуя. Но не ревновать же. Кокетка, только и всего. Подруга. Свидетельница… Да, свидетельница! Только вот свадьба не состоялась.

До сих пор висит в шкафу белое платье. Она хотела короткое, изящное, с кружевами из Милана. И нашла! Как красив был жемчуг на высокой смуглой шее и тонком запястье. Как элегантно смотрелся цветок в черных волосах, забранных в стильный узел. А в глазах плескалось счастье. Такой себя только один раз и видела. Дома, когда приехала мать и заставила примерить всю эту прелесть. «Красавица, – улыбнулась мать, – в меня. Платье подругам не показывай до свадьбы. Ни к чему!»

Показывать и не пришлось. Заболела. Вирус был тяжелым, с осложнением. Никто был не нужен, только мама. Мама отвечала на звонки, дальше порога никого не пускала. И шептала Никите: «Не обижайся. Не хватало еще тебе заболеть. Придешь, когда станет лучше. Болезнь и болезнь. Не смертельная. Пройдет». А потом они замолчали, Никита, Ольга Сергеевна, Алка… «Мам, это ты всех распугала, – сердилась Ирина, – надо идти извиняться».

Счастливый звонок ему: «Ужас, что за грипп, но я почти в порядке. Соскучилась. Сегодня к вам». Нежные белые розы Ольге Сергеевне. «Привет» безмятежной Алке, которая разливала по чашкам чай. Да, чай по – домашнему разливала Алка! Не больно, уже не больно…

Ах, какие славные глаза у Ольги Сергеевны! Разве можно на нее обижаться? Она ведь поверила троллю с бритой головой, потому что сама не умела лгать. «Не было другого мужчины, дорогая Ольга Сергеевна, не было аборта. Просто грипп, – тихо сказала Ирина, – вы со мной обошлись жестоко, а я не умела за себя постоять. Хотя это уже неважно. Вы ведь не слышите».

И тогда не слышала. Не слушала! Закрыла ладонями уши. Холодно кивнула на дверь: «Иди, Ира! Не о чем говорить, а мы ведь тебя любили». Она и пошла. Поплелась! Алка отвернулась к окну. Не защитила. Никита проводил до остановки. Молча. Слез не было, но почему – то сильно и больно пульсировало в желудке. Скорчилась, ухватилась за его руку.

– Не уходи! Люблю тебя. Не верь никому. Давай поговорим.

Он поправил на ней шапку, смахнул снежинки со щеки.

– Мне надо подумать, Ира. Хотелось бы не верить. Я позвоню.

Не позвонил. И больше не виделась ни с ним, ни с Ольгой Сегреевной.

– Кто? – кричала на Алку, – ты должна знать. Почему они сразу поверили?

Алка трясла бритой головой. Мелькал розовый язычок:

– Не знаю, не знаю. Не знаю! Позавидовали, оболгали. Подлых людей много, а ты рохля. Истеришь, вместо того, чтобы бороться за своего парня.

– Как бороться – то, Алка, как? Унижаться не буду. Не виновата. Ты почему промолчала?

Заалели Алкины щеки, захлопали длинные, мохнатые ресницы.

– Растерялась! И не надо обо мне, не надо… Сами разбирайтесь.

Мать перед отъездом сказала: «Наивная ты у меня. Гони эту девку». Не задумалась, не поняла, а через три года узнала, что Алка и позавидовала, и придумала историю с любовником, абортом. Все разрушила, разметала. Тролль! Тот самый, которого боялась. Простила. Не потому, что Алка рыдала, ползала перед ней на коленях. Не потому! Предала, но и спасла тогда от депрессии. Теплой была, родной. Заставляла есть, забиралась в постель и баюкала, как ребенка, провожала в институт, покупала билеты в театр. Одна бы не выдержала.

И Никиту простила. Не сразу, а когда острая боль отпустила, когда поняла, что значит и не любил. И все было иллюзией. Выперло не мужицкое, надежное, а безвольное, слабое, но еще долго помнились теплые подмышки, сильные ладони, запах острого пота, ласковое: «Иришка». Не вернуть!

С кладбища шла, не оглядываясь. Не заметила, как высокий, большой мужчина вышел из машины, радостно шагнул навстречу и остановился, достал носовой платок, вытер вспотевший лоб.

Все в прошлом! Ее любовь, прекрасная, доверчивая Ольга Сергеевна, бритоголовый тролль. На секунду стало не по себе. Неужели надо было отпустить прошлое у могилы, чтобы ощутить освобождение? Странно, непонятно, но легко. Легко же! Или и это иллюзия? Влетит Алка, растревожит душу, напомнит о тихом, уютном доме, о чем – то нерассказанном. О чем? Наверное, спала с Никитой, играла узкими бедрами, сладким розовым языком. Спала! А раньше не приходило в голову. Тролль. Пусть живет без нее. Лишь бы хватило воли не открывать дверь.

***

Ирина уложила спать сыновей. Легла под одеяло к мужу, обняла. Хотела сказать, что завтра она уедет. Дня на три. Может, на неделю. Возьмет отгулы, а он пусть попросит родителей присмотреть за мальчишками. Хотела и не успела. Уверенная рука легла на живот, набухли соски. Сказала утром, собрала сумку, вызвала такси. В аэропорту достала письмо, перечитала, порвала вдруг. И не поехала… Иногда мелькало знакомое: зареванная девица с фиолетовым ртом и бритой головой. Птица, тролль? Но это уже не имело значения. Просто мелькало.

И запах ванили

Обычный был вечер – со спицами, нитками, чтобы довязать домашнюю шаль, уютную, большую, сочного зеленого цвета. Похожую на ту, в которую она куталась, встречая своих мужчин, мужа и сына. С рыбалки или из леса. Тогда. Давно! Обнимала шалью, как крыльями сказочной птицы… И было блаженство. Было!

Вечер обычный. И необычный – день рождения сына. Вечер со смятением, горечью и крохотной надеждой на чудо. Память словно сошла с ума. И мелькали, мелькали полотна из прошлого, ярко, вспышками… Высокая трава шальными волнами. Красивая женщина у плетня, с сигаретой, загадочным взглядом. Чуть поодаль сосны, деревянный дом. Накрытый на улице стол. Ветер, срывающий белую скатерть. Капли дождя по стеклу. Маленький русоволосый мальчик.

Нет, это не из ее жизни. Это из когда – то нашумевшего фильма. Фильма без сюжета. О детстве, юности, звонких прикосновениях к миру, которые являлись главному герою в воспоминаниях и снах. Через магическое колдовство символов, теней, полутонов, штрихов… Повзрослевшего мальчика на экране нет. Только голос его за кадром, мягкий, притягательный и отталкивающий одновременно. Только мелькнувшая однажды благородная рука. Не из ее жизни, но захотелось вдруг увидеть и дом, и красивую женщину, и мальчика еще раз. Окунуться в этот чужой и странноватый мир, как в глубокую воду. А вынырнув, избавиться, наконец, от страха. Может быть, избавиться.

Понимала, гениальный режиссер накрутил свое, вытащил из подсознания сокровенное, счастливое и одновременно больное. Снял в необычной манере фильм о ностальгии по своему детству. По своему! Но как точно она совпала с ее болью, рванула душу, не давала покоя. Прошлась по судьбе ее русоволосого мальчика… Никогда не забывала ни этот голос, ни эту руку. Как знак греха, который вошел в судьбу еще до фильма.

Она отложила спицы и нитки, нашла в интернете фильм. А устроилась не на диване, удобном и мягком. Не поставила на журнальный стол кофейник и чашку. Не закурила любимую сигарету. Села на жесткий стул, выпрямив спину. Положила на колени телефон. Лицо напряглось. Среди высоких сосен мелькала белая рубашка. Красивая женщина задумчиво и тревожно смотрела в зеркало – мать, похожая на Джоконду. В это же зеркало будет смотреть, спустя годы, жена главного героя. Мальчик ведь вырастет, полюбит, женится. И так же, как отец, оставит сына, будет страдать от потерь, от того, что родные люди все дальше и дальше. Но все это потом. Потом! А пока вот он, безмятежный, любопытный, любимый и любящий.

Она улыбнулась невольно… Тридцать лет назад! А кажется вчера муж купил в кондитерской горячие плюшки с изюмом и они уплетали их, пока ехали на трамвае. В какой – то небольшой кинотеатр, чуть ли не на окраине города. На ней было платье в черную и белую клетку. Просторное, легкое. Волосы она заплела в косу и уложила в причудливый узел. Ему нравилось. Обнимались, смеялись.

– Натка, – сказал он вдруг, – а, может, вернемся? Фильм не простой, много музыки. Тебе сейчас страсти Баха совсем ни к чему. Расплачешься, устанешь.

– И не мечтай, – она слизнула маленькую крошку с его губ, – это шедевр. Все говорят. Когда я его потом посмотрю?

Сидели на жестких приставных стульях. Она выпрямила спину, расставила колени, положила на живот руку. Малыш легонько толкался.

– Дима, и ты свою положи, – попросила она, – ему так будет уютней.

Немногое она тогда поняла в этом фильме. Все фрагментами, штрихами. Тревожно и неожиданно. Не нить из детства, а сюрреалистичные переплетения. Главный герой за кадром страдал. Переживал какой – то кризис. И в снах искал среди сосен дом, любимый в детстве, находил и не мог открыть дверь. Маленький, в невинной простенькой рубашке.

– Никто, никогда не сможет открыть дверь в счастливое детство, – прошептал кто – то в соседнем ряду, – никого оно не спасет. И все чаще будет появляться раздражение на мать.

– Почему на мать? – удивилась Ната и обернулась. Мужчина лет сорока грустно улыбнулся:

– Самая сильная любовь материнская и она же иногда разрушительная!

Решила, что мужик с приветом, отвернулась, хотя он еще что – то шептал. Погладила живот… На экране в зеркало пытливо смотрел мальчик. Долго! Что он там видел? И сон это был или воспоминание? Голос за кадром дрогнул. А музыка взвилась болью, тоской, словно просила о чем – то. О чем? И кого? Малыш под сердцем напрягся, забился.

– Что? – испугался муж, – я же тебе говорил. Дрожишь! Поедем домой.

– Подожди. Мальчик обязательно вернется к двери. Он должен ее открыть.

И дверь открылась, но он этого уже не видел, уходил. У матери, похожей на Джоконду, печально дрогнули губы. Ната заплакала. И медленно, оберегая живот, вышла из зала.

– Дурацкий, дурацкий фильм! Зачем ты меня на него повел? Шизофрения какая – то. Страшно и холодно!

Они не взяли с собой зонтов, а на город обрушился ливень. Машины не останавливались, до трамвая было далеко. Муж нес ее на руках, а она все всхлипывала и без конца повторяла: «Страшно!» Сын родился через неделю, раньше срока. Со светлыми волосиками, пухлыми губами. Беспокойный. Он так часто кричал, что ходили даже к знахарке. Плохо ел. Однажды крохотным ноготочком поцарапал грудь возле самого соска. Образовался нарыв, который сильно болел. Скорую вызывать не стали. Дима позвонил знакомому хирургу. Шрам возле соска остался на всю жизнь.

Она нервничала, мерзла. Боялась за малыша. И просыпалась от снов, в которых он, уже подросший, сероглазый, с аккуратной челкой, искал в лесу деревянный дом и стучался в дверь. Как тот, из фильма! Просыпалась в поту, брала из кроватки и укладывала себе на живот, под ватное одеяло. И в два месяца, и в пять, и в десять… Была счастливой в эти минуты. Сын спал спокойно, умиротворенно. В мокром тепле подгузников и пеленок. У груди, в которой так много было молока. Однажды, уже взрослый, он осторожно признался, что иногда его преследует тонкий, нежный, особенный запах. Не духов, не вина! И кажется, что это аромат блаженства, которого он не испытывал. Она улыбнется. Чуть грустно, но не скажет, что это блаженство уже в прошлом. Так пахло ее молоко. Яблоками, ванилью, мелиссой, витаминами…

Было блаженство. Было! Они ведь построили дом на берегу реки. Рядом с сосновым бором. Вечерами отец и сын уходили на рыбалку, держась за руки. Она смотрела вслед. У обоих были немного кривые ноги, русые волосы, звонкий смех. От нежности замирало сердце.

– Эй, – кричала она, – я вас очень люблю.

Сын оборачивался, бросал удочку и, раскинув руки, бежал к ней. По тропинке в высокой траве. Обнимал, прижимался к животу. И шептал: «Ты не расстраивайся. Мы всего часа на три. Так папа сказал».

– Ладно, ладно, – улыбалась она, – иди уж и постарайся поймать золотую рыбку. Для меня!

Сколько ему тогда было? Четыре. Блестели серые глаза в пушистых ресницах, когда выкладывал с гордостью свой улов. Чаще сорожку, ершей. Рассказывал, как уплыла хитрая золотая рыбка, но он ее обязательно поймает. Обязательно! Удивлялась радости, с которой он всерьез принимал эту фантазию. И думала, что в душе непременно должно быть место, пахнущее ванилью, сказками, подарками от Деда Мороза, поцелуями. Верой в то, что он самый лучший. Благословенный уголок, оберег. За волшебной дверью. Главное, чтобы ее можно было открыть. И казалось, она – то уж сумеет защитить ее от всего дурного и неожиданного. А сны – это всего лишь сны.

В шесть он носился по берегу с соседской девочкой Олей. Рвал для нее ромашки, колокольчики, незабудки… «Джентльмен растет, – весело говорил муж. А ее вдруг пронзали боль и тоска, взывающие, молящие, как в фильме. И она едва сдерживалась, чтобы не закричать: «Никому не отдам. Никому!» Муж не понимал. Сын послушный, здоровый, озорной. Пусть носится, возвращается домой чумазый, голодный, с поцарапанными коленками. И взахлеб рассказывает о том, что все мальчишки влюблены в Олю, а цветы она берет только у него.

– Что ты хмуришься? – сердился Дмитрий на жену, – не удержишь у юбки. Вырастет – улетит! Так радуйся, пока рядом.

Радовалась, но боялась. И вспоминала, как тревожно он бился под сердцем в кинотеатре на окраине города. Реагировал на нее, потому что от голоса за кадром по спине бежали мурашки. Разве забудешь?

Фильм давно закончился, а она сидела, зажав телефон в руке, и думала, что ничего особенного этот гениальный мастер не накрутил. Талантливое, умное кино. Но знак был! Прошлого она тогда испугалась. Прошлого! Вспомнила человека, который зарывался в ее колени большой головой, горячо дышал, а она гладила густые волосы и говорила, говорила:

– Не унижайся! Ты замечательный, но я не хочу замуж. И не люблю. Ни тебя, ни кого – то другого. Просто желание.

– Наташка, нам так хорошо с тобой. И не ври, что не любишь. Выпендражка!

Раздражалась. Какой замуж? Ей восемнадцать. Все впереди. Ему пятьдесят, почти старик. Никакого будущего! Да, было хорошо. Первый мужчина, сладость ощущений. Но ведь не любовь! Голова в коленях. Рука на бедре. Голос мягкий, теплый… Жаль его, доброго и нежного, крупного и еще красивого. Но как надоел! И о том, что беременна ни за что не скажет. Сколько еще романов будет. Не рожать же от каждого. И не родила. Аборт был без наркоза. И она простонала: «Не надо! Оставьте. Я передумала». Врач разозлился: «Лежи и терпи. Рука устала! Ты сегодня двадцатая. Дуры, блин!»

Мужчина с крупной головой так и не узнал, что от его мальчика или девочки она избавилась. Не состоялось у него это чудо. Не состоялась семья с ней, легкой, румяной, с ямочкой на круглом подбородке. У нее появился другой. А он все не верил и тогда прозвучало жестокое: «Ненавижу. Пошел вон!» Крупными хлопьями падал снег, на нее, на него. Стояли молча. Полчаса, может, час. Почему – то не решалась уйти первой. «Будь счастлива, – вот что он сказал наконец и пошел. Большой, еще красивый. И одинокий! С тех пор не виделись. Недавно узнала, что ослеп. От старости, поняла она, и жить осталось, возможно, недолго. Надо просить прощения.

Сразу бы, но тогда о нем и об аборте забыла. Закрутилась в вихре нового романа. Выкинула прошлое из головы. Мало ли что в жизни бывает! И только когда вышла замуж, когда беременная сидела на жестком стуле в кинотеатре, накатила ледяная волна. И представила вдруг тот беззащитный сгусток плоти. Ничто ведь не исчезает бесследно. Превратился во что – то. Во что? В одинокую, мертвую точку, которая затерялась во вселенной? Как посмела? Господь дал, а она выбросила. И показалось на миг, что голос за кадром знаком. Упрекает ее, страдает из – за нее. Наваждение, иллюзия, но стало страшно за того, что под сердцем. Есть грех, значит есть и возмездие. Отнимут, не простят… Не отняли! Было у него золотое блаженство, несмотря на ее страхи. Было! Пока не подрос. Пока не исполнилось четырнадцать.

Она подошла к зеркалу. Ухоженная шатенка с растерянным взглядом. С едва заметным шрамом на щеке. Подумала, что надо выпить кофе покрепче. Вечер еще длинный. Никто не придет, не позвонит. И нечего сжимать в руке телефон. Номер человека с большой головой наберет позднее. Только бы хватило смелости! С мужем расстались давно. Сказал, как отрезал: «Устал от тебя!» И ушел. Любовника нет, хотя всего пятьдесят. Сын? Русоволосый мальчик, зайка, детка, солнышко… Как же редко они видятся, а она любит, тоскует, ждет. И все так же боится, чтобы не отняли.

Кофе! Надо выпить кофе и немного вина. Еще раз посмотреть фильм, а звук выключить, чтобы не слышать ни музыки, ни мягкого, страдающего мужского голоса. Только видеть… Сосны, деревянный дом, мальчика. И немного поплакать, когда он не сумеет открыть дверь. И сын не сумеет, потому что сама все испортила. Тогда, в четырнадцать, когда жизнь сверкнула новой, блистающей гранью и от книг, оловянных солдатиков он убегал куда – то с гитарой. А она бесилась и искала его по дворам. Находила по голосу. Как он пел! Только не вслушивалась, потому что рядом всегда сидела девчонка с ярко накрашенным ртом, Оля, которую она невзлюбила. Возвращалась домой, кричала на мужа:

– Иди за ним. И ремня, ремня!

– Натка, ты сошла с ума. Не надо его унижать. Пусть поет. Пусть будет Оля. Такой уж это возраст.

Раздраженно думала, что ничего он не понимает, потому что не знает о том аборте. И не надо! Но она – то помнит и знает, что могут отнять. Любимого, русоволосого за… того, которого не пощадила. «Бред, – убеждала себя, – все проще, – бред, бред. Ненормальная. Истеричка детдомовская!» Сын приходил счастливый, с пятном красной помады на щеке или на шее. Весело спрашивал: «Все дома?»

– Все, все, – тоже весело отвечал отец, – ужин горячий. Мать старалась, ты поешь.

Она обнимала худую мальчишескую шею и, всхлипывая, успокаивалась.

– Ты чего, ма?

– Ничего, родной. Просто разволновалась. Пел красиво. Талант у тебя. Нам споешь?

Пел. Азартно, со страстью. Она сохранила кассету, иногда слушает. Слушает иногда! Да! А он с четырнадцати гитару в руки не брал. И ни мамулей не называл, ни коротким, ласковым «ма». Дядька из кинотеатра был прав, любовь бывает и разрушительной. Испортила все. Сама! В июне, в белую теплую ночь… Бежала в домашних тапках через весь город. В кафе, куда он уехал на дискотеку. С Олей! Конечно, с ней. Бежала, потому что не вернулся к полуночи, как обещал. Муж не удерживал, не успокаивал. Только горько усмехался, когда она, словно в горячке, бормотала: «Дискотеки, эта крашеная сука, поцелуи. Долго ли до вина, наркотиков… Не отдам!» Тонкие пальцы складывала в фигу: «Не отдам».

Бежала, запиналась, упала лицом на асфальт. И не почувствовала, что из раны на щеке течет кровь. Случайные прохожие отходили в сторону. Мало ли! Они шли навстречу. Ее мальчик с гитарой и Оля. Смеялись, держались за руки. Если бы тогда взглянуть на небо. На глубокое небо с неяркими, предрассветными звездами… Оно бы напомнило юность, первую любовь. Подсказало бы, как это романтично, красиво и чисто. Оно бы остановило ее ладони. Не было бы агрессивных пощечин, жестоких слов. Оля плакала, закрывала лицо, а взгляд ее мальчика из недоуменного стал вдруг странно бессмысленным. Она и закричала:

– Что ты стоишь, как тупой? Никогда больше! Ни дискотек, ни девиц.

– У тебя кровь, – сказал он, заикаясь, – никогда больше! Я понял.

Положил гитару на тротуар и пошел… И сидел вечерами за письменным столом, перебирая оловянных солдатиков, или уткнувшись в книгу. Она подходила, обнимала за плечи, пыталась шутить. Он убирал ее руки.

– Не надо. Не бойся, я никуда не уйду.

Только после рыбалки с отцом в глазах появлялся блеск. Ненадолго! В доме было тихо. Не звонила и не приходила Оля. Никто не приходил. Радовалась: «Дома. Это главное». Через год он уехал в другой город. Поступил в колледж, а через три женился на Оле. Как они там живут, не знает. Иногда он ненадолго приезжает с детьми к отцу. На час – другой приводит дочек к ней. Девочки смешливые, ласковые. Душа наполняется нежностью. Но к нему она прикоснуться не смеет. Ни о чем не спрашивает. Больше молчат, но кажется, что вот – вот он заговорит, как тот герой за кадром и вспомнит о том, что лучше забыть. Чужой мужчина с родным лицом – вот кто теперь для нее русоволосый, веселый мальчик. Не отняли! Наказали страхом, который оборвал счастливую мелодию любви. И словно молнией в дерево, разрушил семью.

А если бы не пошла тогда в кино, не услышала мистический голос за кадром? Если бы не мальчик в белой рубашке, трогательный, почему – то родной? Если бы не вспомнила мужчину с большой, красивой головой, аборт? Может, и не было бы никакого страха, не думала бы о возмездии, о наказании. Жила бы в ладу с душой. «Не жила бы! Жизнь не прощает ошибок. Был бы другой знак, другое кино. Театр, книга, болезнь, да что угодно, – сказала она вслух, – надо звонить и каяться». Впрочем, о том, что был аборт, не признается. Попросит прощения за жестокие те слова. Как же он любил ее и жалел. Бедный! К телефону не подходил долго, а у нее вдруг перехватило дыхание и не сразу произнесла: