Читать книгу "Однажды в Коктебеле. сборник"

Три желания

У него были три желания. Всегда три! В семь лет он мечтал о службе в армии, о металлическом зубе и охотничьем ружье. Когда мать спрашивала, зачем ему такой дурацкий зуб, он озорно улыбался.

– Красиво!

Из ружья он хотел убить большую рыжую лису и подарить однокласснице Катьке. На шапку. Катька ходила в платках и ему это очень не нравилось.

– Кулема, кулема, – дразнили Катьку дети. Он сжимал кулаки и дрался… Мать смазывала йодом царапины, прикладывала лед к багровым синякам и вздыхала.

– Не переживай, – утешал он, – вот пойду в армию, стану сильным и женюсь на Катьке.

Мать старалась быть серьезной.

– Я думала в армии служат для того, чтобы долг отдать Родине.

Он удивлялся.

– Не понимаешь разве, что Катька тоже родина?

Из армии он пришел с коронкой на резце. Почему – то это было красиво. Зубы белоснежные, ровные и вдруг наивный, веселый блеск. Словно привет из детства. Катька иногда просила: «Улыбнись!» Он смеялся: «Тебе мало? Я же улыбаюсь все время. От счастья».

Каждый вечер он уходил в соседнюю деревню. В копне свежего сена ласкал Катьку до блаженства, которому и названия найти не мог. Оно обволакивало душу, уносило так далеко, что он даже немного боялся. Это было больше его любви. Что – то высокое, из вечности. Он понимал! Голенькая, маленькая Катька шептала иногда простое, обыденное: «Писать хочу». Но и это было особенным. Катька же! Его женщина, его девочка, с короткой стрижечкой. Черные волосы, зеленые глаза. Тонюсенькая талия, крошечная грудь. А он высокий, плечистый. Светловолосый и кареглазый.

– Женись, – сказала мать, приводи в дом. Ходишь, как блаженный.

Женитьба на Катьке желанием не была. И так знал, что станет его женой. Знал, сколько будет детей. Дочка, потом сын. Видел, где построит дом. Рядом с полем, рекой, лесом. Собаки обязательно, овчарка и лайка. Баня, беседка. Земля ухоженная. Праздники, друзья… Вот научится класть печи, разбираться в каминах, будут деньги. Долго ли научиться? А пока поживут у матери.

Не было ружья, не убил для Катьки рыжую лису. К ружью прибавились еще два желания. Шляпа и машина.

– Машина понятно, – сказала мать, – но шляпа… Куда ты в ней будешь ходить? И к курткам она не подходит, а пальто ты не носишь.

Он погладил материнскую руку.

– Хочется, мам!

Через пять лет он купил ружье, убил рыжую лису. Принес Катьке. Гордый, азартный!

– Я же не люблю рыжее, – сморщилась она, – хочу шубу. Из голубой норки. Ты обещал, а это отдай сестре. Ей понравится.

Он смотрел на маленькую, располневшую Катьку, на дочку и думал, что он очень счастливый человек. Скоро появится сын. И дом уже строится. У поля. И сердце переполняет радость, когда он гладит Катькин живот. Не сердится, когда она легонько отталкивает его. Но жаль! Там, в родном тепле, внутри Катьки, он чувствует то же блаженство, которое выше любви. Выше любви только жизнь. Он понимал. Значит Катька и есть его жизнь!

– Ты подкаблучник, – подкалывали друзья, – а если бросит?

Ни разу не приходила в голову такая мысль. Как она может бросить, если они одно целое, половинки, которые еще в детстве нашли друг друга? Она не может.

– Не слушай никого, – рассердилась мать, – мало ли глупостей говорят люди.

Он успокоился. Машина, шляпа. И чтобы Катька его не бросила. Три желания! Последнее самое важное.

– Брось ты с этими желаниями, – сказал армейский друг, который иногда приезжал в гости, – лучше ничего не желать. Просто работать, любить, воспитывать детей, ходить на охоту, рыбалку, дышать и радоваться.

– Что я и делаю, – ответил он, – но есть вот такая слабость, загадывать. На звезды в детстве смотрел много.

Он построил все, что хотел, купил машину. Шляпы не было. Мерял, платил и возвращал. Все, что выбирал, дома казалось скучным, нелепым, пошлым. В магазине смотрелось иначе. Мать, похоже, была права. Надо с пальто! И чуть не купил. Черное, стильное. Оно ему шло. Но куда в нем? Печи, камины, хозяйство… Курток хватало на выход и на работу. А главное, Катьке не понравилось: «Дорого и смешно. Как дурачок!» Не обиделся, но затосковал. По матери! Ее уже не было. Горевал сдержанно. Иногда выпивал. И все чаще думал, что она понимала его лучше, чем кто – либо. Умела успокоить, положив ладонь на плечо. Он ведь уставал. Катька маленькая, хрупкая, с детьми. Берег!

Три желания, три! Шляпа. И чтобы Катька его не бросила. Чтобы Катька его не бросила! Все реже ощущал он ее тепло. Все чаще ревновал. Маленькую женщину, у которой лицо было Катькино, а душа стала другой. Чужой!

– Не дергайся, – успокаивал армейский друг, самый верный из всех, – сорок лет, кризис, гормоны. Все женщины через это проходят. Это тебя надо ревновать. Мужик!

Он все понимал, кроме одного, как гормоны связаны с душой, с тем, что назначено было судьбой? Можно наскучить друг другу, ссориться, потом сладко мириться под одним одеялом. Можно что – то не понимать, раздражаться, но при этом не презирать. Катька его презирала! Сильного, красивого… Его, который виду не подавал, если был чем – то расстроен, который так нежно любил детей. И пахал для семьи. Пахал! Презрение было в глазах. Он его видел.

– Надоело все, – говорила она и смотрела на него холодно, равнодушно.

Его это Катька, его! Растопит холод, только бы не бросила, не ушла.

Три желания! Он уже не хотел шляпу. Зачем она, если не нравится ей? «Только бы не бросила!» – трижды!

***

Торопился домой. Почему – то торопился, но человек у дороги махнул рукой и он остановил машину. Старый приятель. Давно не виделись.

– Не спеши, – усмехнулся приятель, – пройди вон к тому полю. Там твоя. В копне… Развлекается!

– Вот люди, – ответил он, – не могут без зависти. Дома моя. Понял?

А из машины вышел. В сторону поля не посмотрел. Домой не шел, бежал!

– Дурной, – расстроился приятель, – машину оставил. Чего бежать? Нет ее дома. Давно с другим.

Три желания были всегда. Ни одного не осталось. Он ведь понял, что это правда. В родное тепло заходит другой. То, что было выше любви, больше не существует. Нет его!

Постоял у порога дома, большого, просторного. Поле, река, лес, за лесом мать похоронена. Навещал недавно, поклонился, цветы поставил.

Позвонил сыну и дочке. Дочка кормила малыша. Сказал: «Целую вас и люблю». Сыну коротко произнес: «Прощай, родной!» К дому бежала Катька… Не успела! Он выстрелил в сердце из охотничьего ружья. Из того самого, которое было когда – то одним из желаний. Плакала Катька долго, но замуж через два года вышла.

Сын иногда думает, что надо бы купить шляпу. Пусть она будет в родительском доме. Отец же мечтал о ней. Думает. Ищет… И не покупает. Нужна особенная, с изюминкой, которую только отец и знал. Может, однажды, случайно… Главное понять, почему это простенькое желание было для него таким важным. И не исполнилось!

Не сразу поймешь, что то отчаянное заслонило собой другие, что из – за него не появились новые. А ведь маленькие радости и ожидания это, как хрустальные капли росы. Набрал в ладонь, прикоснулся губами, потому что хочется. Просто хочется! Оберег от большого, отчаянного… Оберег.

Падший ангел

Она выпила традиционный новогодний бокал шампанского, накинула дубленку и вышла на улицу, села на скамейку у высокой березы. Звезды сияли. Не падали, не подмигивали, но так вольготно раскинулись на небе, так сказочно, что сердце замерло от востога. Как в детстве… Только хотеть нечего. Все исполнилось. Все, что было задумано! И к восторгу примешивалась чуть слышная, противная мелодия. «Да, ну ее, – успокоила себя, – это от усталости. Гости, суета. Бывает». К березе кто – то подошел. В длинном пальто с капюшоном. Мужчина, женщина – сразу не поймешь.

– Сидишь? – спросил мягкий мужской голос.

– Летаю, – съязвила она, – как Баба Яга, на метле. Не видишь разве?

– Уж лучше, как Маргарита, – засмеялся незнакомец.

– Начитанный, – улыбнулась и она, – идите к гостям. Пейте, закусывайте, а мне не мешайте. Идите. Идите!

– Красивая! – прошептал он, – мне бы такую. Да хоть на час.

– Идите, идите! Не обольщайте… Не получится!

Незнакомец сказал что – то невнятное, склонился над ее лицом. Она увидела большие орлиные, шальные глаза и замерла в восхищении. Поцелуй был неожиданным, томительно сочным, долгим.

– Ты кто? – спросила она изумленно и расстегнула пуговицы на его пальто.

– Падший ангел, – снова прошептал он и прикусил мочку ее уха.

– Не ври, – сказала она, – падший ангел это сатана, а ты такой сладкий.

– Когда сатана искушает, он неотразим, – незнакомец взял ее руку в свою и перецеловал пальцы, легкие, в жемчуге и серебре.

Страха не было. Подумаешь, незнакомец. Подумаешь про сатану плетет. Так она и поверила. Чудо новогоднее. Странное, конечно, но ведь чудо. Может, его и не хватало?

– Еще, – попросила она и капюшоны скрыли лица. И снова губы, руки, пальцы. Сладкая судорога в спине. И смех… Почему – то смех. Так вот как бывает! У нее замечательный, любящий муж. Только судороги такой никогда не было. Да и ладно! И не изменяет она, нет. Просто так случилось. Почему бы не пошалить?

Возле дороги остановилась машина.

– Поедем кататься. Будет еще лучше, – весело пообещал он.

Мелькнуло призрачное, слабое «нет». Только мелькнуло… В машине сидели мужчины. Пахло парфюмом, спиртным, чем – то приторным.

– Маргарита, – представил незнакомец. Мужчины хохотнули.

– А ты мастер?

Машина летела стремительно. Ей наливали вина, шампанского, пива. Кружилась голова. И было все – равно, зачем и куда.

– Классно, – говорила она, не узнавая свой голос, – падший, кажется, я люблю тебя. И знаю давным давно.

– Что мы с ней делать – то будем? – спросил вдруг водитель, – ты поклялся найти молодую, красивую, кровь с молоком, а этой за сорок. Сердце не выдержит. Сбрось возле вон той дачи. Баб не могли найти заранее, придурки!

– Ангел, они ведь шутят? – пыталась сказать она, – прогони их всех.

Он погладил ее колени, поцеловал в щеку.

– Мы сейчас с тобой выйдем. Только ты ничему не удивляйся.

– И целоваться будем?

– Будем, будем…

Он помог ей выйти из машины. Донес до дома, в котором светились окна. Посадил на скамейку у калитки. Погладил руки.

– Все! Нам ведь славно с тобой было, да? Сейчас у меня дела.

– Останься, – протянула она руку вслед уходящему незнакомцу и равнодушно заметила, что колец на пальцах почему – то нет.

В нарядном новогоднем доме чужие люди снимали с нее обувь, растирали замерзшие ноги, вызывали Скорую, поили горячим чаем. Удивлялись, что зовет какого – то ангела падшего, смеется и плачет.

– Перебрала, – сказал кто – то, – а, может, наркотики.

Утром из больницы позвонила мужу.

– Ты где? – тихо спросил он, – только не молчи.

– Хорошо, что не кричит, – подумала она. Хотелось домой, его дыхания рядом. Сказала тоже тихо:

– Кольца потеряла.

И вдруг вспомнила, как незнакомец поглаживал руки. Снял значит незаметно… С высокой температурой лежала почти неделю. Вздрагивала от озноба и вспоминала, как сидела на скамейке, смотрела на звезды, тосковала о чем – то. Незнакомца не осуждала. Сама виновата. Да и было ли это на самом деле? Может, померещилось в бреду болезни? Муж ни о чем не спрашивал. Не упрекал. Бред. Сон! Однажды, уже выздоровев, разбирала зимние вещи и в кармане дубленки нашла визитку. Чья, не вспомнила. Из любопытства позвонила и услышала голос, который сразу узнала.

– Ангел?

Он положил трубку, а она от волнения сжала руки. Значит не бред, не сон. Греховный мед… Не чудо новогоднее. Дотосковалась! Напросилась на искушение! Молиться надо, просить прощения у высших сил. Иначе беда с ней или с детьми, с мужем.

…И снова была праздничная новогодняя суета. Муж и друзья предупредили, что глаз с нее не спустят, но она все – таки вышла на улицу, прислонилась к березе. На душе было тихо, спокойно, радостно. Все забылось…

Он подошел так же, как и год назад, незаметно. Взял в ладони ее лицо.

– Не бойся. Я один.

– Кольца мои ты украл? Я бы тогда все сама отдала.

– Так я же падший, – засмеялся незнакомец.

– Ты не приходи больше, – сказала она, – не искушай, а это возьми. Откупаюсь.

Сняла с пальца кольцо с бриллиантом. Он взял. Весело сощурил глаза.

– И все – таки зови. Я ведь сладкий.

Смотрела на сияющие праздничные звезды и вдруг показалось, что в мерцающем небе промелькнуло что – то стремительное, черное.

– Опять сбежала, – раздался встревоженный голос мужа. Как же мне тебя уберечь?

Она положила голову на его плечо.

– Не знаю. Как – нибудь. Да и куда мне бежать от тебя?

Он погладил белый ствол березы – чистый, благостный. Поцеловал волосы жены и подумал, что бежать всегда есть куда, а жить хочется чисто. Она держала его за руку, боясь взглянуть на небо. И торопила: «Домой… Домой!»