Читать книгу "Однажды в Коктебеле. сборник"

Иркин черный кон

Памяти двоюродной сестры Ирины.

– Ирка, – кричу я испуганно, – дурочка, дурочка. Он тебя сбросит. Он тебя убъет!

Конь летит стремительно, а вместе с ним Ирка, вцепившись в черную гриву. Летят ее пшеничные волосы – тоже грива. Летит звонкий смех. Конь большой, Ирка маленькая. Девять лет. Никого из взрослых нет, только конюх. Я закрываю глаза. Мне страшно… Страшно! Конь гоняет по полю не меньше часа. Ирка уже не смеется. Она почти лежит на черной гриве. Смешалось пшеничное и черное. Тонюсенькие ее ноги устало болтаются.

– Зараза такая, – орет она вдруг и конь замедляет бег. Мы бежим навстречу. Я ее обнимаю, целую. Она снова смеется, а на ладонях кровь. Моя мама вечером скажет: «Супарень ты, Ирка». Ирка тряхнет волосами, а через минуту убежит на улицу играть с мальчишками в городки. И, конечно, всех обыграет. Она моя двоюродная сестра и приезжает в гости. Для меня Ирка счастье, для мамы и бабушки страхи и хлопоты.

Не забыто, не забыто, ведь Ирка часть моей жизни, моих радостей и печалей. Пишу, а перед глазами тот черный конь, зеленый луг. Сколько раз судьба бешено несла ее, но был рядом Ангел хранитель, был! И не всегда на ладонях оставалась кровь, а на сердце рубцы. Не всегда.

…Пройдет время. Пролетит: тик – так, тик – так, тик – так! Мы живем с Иркой в одном городе. Работаем. Она в библиотеке, но мечта другая. В артистки, в актрисы! «Послушай монолог Катерины из „Грозы“, – просит она, – на этот раз они не посмеют меня не принять. Что ты хохочешь?» Я смеюсь, потому что буду слушать это в сотый, наверное, раз. Не Катерина. Нет!

Она стоит на коленях. Волосы водопадом в пол, трагические ноты в голосе. Глазищи синие сияют. И хлопают наивно длинные, пушистые ресницы. Не Катерина… Девчонка, которую переполняет радость жизни. Театр так – для куража, для имиджа. Четвертый раз в Щуку – с ума сошла! Но она несется, вцепившись в гриву невидимого коня. И я ругаю себя за смех. Может, и не кураж.

Не поступает, но приезжает счастливая. Известный актер из приемной комиссии прошептал, что готов позаниматься и приедет в наш город на днях. Только ради нее, Ирки.

– Ты хоть понимаешь, что он не просто так приедет? – спрашиваю я.

– Я заплачу, – серьезно говорит она, – у меня есть заначка, целых пятьдесят рублей.

– Ненормальная, – кричу я, – ты никуда не пойдешь!

Как же, удержишь Ирку! Она снова несется. Как тогда, в детстве. Как тогда. И возвращается потрясенная: «Он предложил мне секс. Я читала монолог Катерины, ты понимаешь? А он о сексе».

Я представила Ирку на коленях, с пшеничным водопадом в пол. Кто бы устоял? Устояла Ирка, наивно проговорив: «Вы же, как мой папа, старый. Вам должно быть стыдно». И он убрал руки от роскошной Иркиной груди. Убрал…

– Господи, о чем ты пишешь? – возмутилась бы мама, – зачем людям о сраме читать?

– Мамочка, – ответила бы я, – Ирка была очень чистым человеком. Доверчивым и наивным. Я – то знаю. А вот конь был привередливым.

– Какой конь? – удивилась бы мама, – никогда головой не думала.

Думала, думала. Под водопадом волос роились хорошие, добрые мысли, а сердце хотело любви. Ирка была создана для любви и роскоши. Для цветов, бриллиантов, ягуаров, а она гоняла на черном коне, с голыми пятками, в дешевом платьице.

Просто Иркой она еще будет долго, хотя на работе, конечно, Ириной Борисовной. И все будет рваться куда – то. В красивые отношения, азартные авантюры, в дружбу, но ее, такую ослепительную, не станут принимать всерьез. Фейерверк наивности, ярко вспыхнув, ослепит, изумит и разочарует. Но однажды… Однажды ее увидит «Маугли». Как это было? Это было красиво. Сначала он подойдет ко мне и попросит показать город. Кто бы не согласился? Черные глаза, волны упругих волос по спине. И шуба… Из благородного богатого меха. Прохожие откровенно рассматривают. Экзотика, красавчик! Я слегка кокетничаю. Почему, нет? Свободна. Прошу подождать подругу. И вдруг вижу в его взгляде восхищение, а смотрит он не на меня. В сапожках из заменителя, в холодном пальтишке бежит Ирка. Гололед и она смешно взмахивает руками, волосы летят по ветру. Он протягивает руки: «Сюда, малыш, сюда». И снимает шубу: «Грейся!» Синие глаза, черные глаза. Его холеная смуглая рука, ее крепенькая, без маникюра. «Маугли, – смеется она, – ты похож на Маугли. Здравствуй!»

И я понимаю, Ирка уже вцепилась в гриву своего черного коня. Он уже несет ее. Не остановить. А, может, и не надо? Может, он примчит ее в теплый, волшебный замок любви. Так я думаю. Так! Мама бы сказала: «Дочка, думать надо о реальном. Кто он и кто Ирка? Бросит. И будет плакать. Она! А ты станешь утешать. Как это можно в шубу к первому встречному?»

Я знаю, что можно. Можно! Но маме бы я ответила другое: «Ты права, мамочка, ты права». А сама представила бы, как легко и прекрасно Ирке в этом полете. Сияли же глаза. Не упадет. Не сбросит ретивый конь. В смуглых ласковых руках Ирка станет женщиной и поймет, как сладки объятия мужчины. И поплачет, когда он уедет в столицу. Сын дипломата. Золотой мальчик. Поплачет, но не полюбит. Он еще долго будет звонить, в письмах называть Белоснежкой, приглашать в гости и присылать цветы.

– Что не так? – не пойму я.

– Маугли! – улыбнется она, – хороший такой. Первый мужчина. Только тоски по нему нет.

Черный Иркин конь спокойно щиплет траву на зеленом лугу, она загадочно улыбается, треплет его гриву. У них все еще впереди. Впереди…

Однажды я вижу ее с красивым смуглым парнем, чем – то похожим на Маугли, но без столичного лоска, без экзотики. Уверенный, с добродушной, чуть хитроватой улыбкой, он держит Ирку за руку, а в глазах ее поволока, нега, туман.

Любовь! Со свадьбой, уютным домом, веселыми детскими голосами. Я буду забегать в этот рай пошептаться с Иркой, поиграть с детьми, поспорить о политике с Валерочкой. Только так будет Ирка называть своего мужа. Только так. А еще она забавно растолстеет. Какой конь? И был ли он? Ирка плывет по светлой, веселой воде. Пшеничная грива замотана в узел. Мягкий блеск во взгляде. Теплая улыбка на ярких губах, руки ухожены. Все другое, другое! Ягуара и роскошных украшений нет, но любовь – то есть… Есть! Плывет безмятежно и защищенно. Плывет и не знает, что однажды пойдут ливни, река выйдет из берегов. И их раскидает. Ее, детей, Валерочку.

В памяти пронзительный детский плач, Иркины крики… Как давно это было, ведь дети уже выросли. Нет, я не раскрою тайну. Не расскажу, почему Ирка, очнувшись на берегу, побредет разыскивать черного своего коня. Я и сама об этом узнаю не сразу и ничем не смогу помочь. Конь будет носить ее не по зеленому лугу, а по ухабам, рытвинам, перелескам.

– Пишешь, так пиши по – человечески, правду, – отругала бы мама, – какие ухабы и перелески? Водка!

Водка – это не тайна. Об этом знали все. И помнят все. Тайна появится до нее. И все перевернет в Иркиной душе. И жизнь заплачет ливнями… Ливнями!

Конь летит! Я, как в детстве ору: «Дурочка, дурочка, он убьет тебя». Но Ирка не слышит. Кого бы она тогда послушала? Иногда уставший конь делает передышку, останавливается возле окон ее дома. И она тихо поднимается к двери. Закрывает лицо спутанными пшеничными прядями. Все еще пшеничными. И неслышно ходит по комнатам, где запустение и холод, а Валерочка слегка пьян и растерян. Он прощает. В который раз! И по дому плывут божественные запахи борща, блинов, пирогов. Вычищен до блеска дом. И возвращаются от тетки дочки. И прибегаю я. Мы говорим, говорим! Она клянет и свою тайну, и водку. Я прижимаю ее к себе, такую родную и слышу растерянное: «Как я могла? Самое большое счастье дом и дети».

А черный конь уже нетерпеливо фыркает. Ждет. Эту отчаянную, азартную! Эту наивную с горькой ее тайной. Эту красивую! И она рванет, забудет, что счастье – дом, и сольются в одну две гривы, пшеничная и черная. Ирка, дурочка, дурочка! Пустое. Не остановить. Сбросит он ее морозной серебряной ночью. Может, ее ладони не выдержат. Может, ему надоест. Исчезнет, как и не было. Она будет лежать на скамейке у родных окон в рваной батистовой сорочке. И почти замерзнет, но подберут и уже не отпустят мрачные, грязные люди. Правда, я с ней еще увижусь. И не узнаю. «Ты передай всем, – скажет она, – чтобы меня простили. Не получилось детей воспитать. Глупая была».

– Теперь умная? – спрошу я, сдерживая слезы.

– Теперь умная, – ответит она, – только изменить ничего нельзя. Не суди. Через ад прошла.

Снимет темные очки и я увижу тусклые старые глаза. На секунду в них мелькнет крохотная искорка тепла, дрогнут в знакомой улыбке когда – то веселые, яркие губы. И все исчезнет. Исчезнет! Не Ирка, нет… Что же ты сотворил с ней, черный конь?

– Каждый сам выбирает, как ему жить, – сказала бы мама, – и у нее был выбор. Был. Она и выбрала строптивого, безумного коня, и гоняла, не разбирая дороги или, может, он ее выбрал тогда на зеленом лугу. Разве поймешь?

Валерочка уйдет рано. Пил много и тихо. Девочек вырастят тетки. И не все у них сразу сложится. Но сложится! Старшая назовет дочку красивым именем Дарина, чтобы принесла в дом счастье, которое, как волной, смыло бы все слухи и сплетни, живущие так долго. Черный конь был Иркин, но наследил, напутал, растревожил. У Дарининой мамы Иркино лицо, ее интонации, жесты, голос. У младшей все это Валерочкино. Мать она почти не помнит. Все у них хорошо, все ладно. Только однажды старшей приснится, что черный конь стоит у ее окна, а на дороге Ирка машет руками и кричит: Гони его, гони!» Спросит у меня: «Она когда – нибудь ездила на лошадях?»

– Гоняла, – отвечу я, – а тебе не надо. Не надо!

Она засмеется совсем, как Ирка: «Ты чего перепугалась? У меня мазда. Это удобней». Конечно, удобней, но ведь приходил черный конь. Не просто так Ирка кричала: Гони его!» Не просто так.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросила бы мама, – подумаешь, сон.

Я бы ничего не ответила. Просто мне показалось, что в азартных глазах Иркиной дочки все – таки был испуг. Зачем – то он стоял у домашних уютных окон…

Под огромной луной

Невыносимо болят зубы. Надо принять таблетку. Он сейчас это сделает, только еще раз позвонит ненормальной, которая сорвалась и уехала в столицу. Работать. Бред какой – то! Вылизывал, как кошка вылизывает котят. Особенно зимой, когда у нее начиналась депрессия. А, может, не депрессия, просто тоска. Открывала дверь, входила. Пышные белые волосы. Крашеные, конечно. Очень яркие голубые глаза. С линзами. Маленький детский рот. Белые плотные зубы. Румяные щеки. Бедра, грудь зрелой женщины. Зрелой и была.

– Я посижу, – объявляла она, скинув дубленку, – просто посижу. Депрессняк! Ты не волнуйся.

И грустила, грустила в уютном кресле, прикрыв глаза. Не хотела ни есть, ни пить. Сердито морщила лоб, когда он ставил диск с ласковым блюзом.

– Чего же ты хочешь, Маринка?

– Большую, большую луну. Тебе не понять.

Он снимал с нее обувь, брюки, теплые колготки, джемпер. Приносил халат. Целовал шрамы на плече и ворчал. Как не ворчать? Подавай ей луну и крупные, словно рисованные звезды. Подавай королевство Непал и магическую гору Аннапурну. Четыре раза на нее поднималась. Четыре лета подряд забывала о их общих планах, летала, порхала.

– Маринка, – говорил он, – была уже. Падала, от группы отставала, визжала от страха на хлипком мосту. Чудо спасло. Унес бы горный поток.

– Не понять тебе, Витя!

Как это злило! Не дурак же он. Мечты должны исполняться, но пятый раз в Гималаи это уж слишком.

– Там каждый шаг наполнен смыслом. Там очищается душа, иначе думаешь. И хочется любить, как впервые.

Что скажешь, если горят глаза? Он и молчал, провожал, тосковал, встречал. Лечил ступни. Вылизывал… А нынче не дал денег на тур. Не дал и все! И она рванула в Москву. Зарабатывать! Где, что, как, не сказала. Случайно узнал. Что она там заработает с незаконченным высшим? Кому нужна в сорок девять лет? Пусть взбирается на свою Аннапурну. Даст он деньги, лишь бы ответила на звонок. Молчит. Как будто не знает, что болит душа за нее. Как будто не помнит, что ему нельзя волноваться.

Надо принять таблетку или почистить зубы пастой, которая уменьшает боль. Вот только еще раз позвонить! Боль и Маринка. С той жестокой войны в Чечне. Срослось. Не забыть!

– Мальчик, миленький, ожил! – голос издалека, тихо. Перед глазами смутное, светлое пятно, женщина. Это не мать. Где он?

Где он? Спросить не может, губы не слушаются, уши заложило. И тело болит. Голова болит. Вспомнить не может. Уколы, капельницы и теплая женская рука, вытирающая слезы.

– Нельзя плакать, миленький. Нельзя волноваться. Две операции выдержал. Теперь держись, потом вспоминать будем, кто ты?

Вспомнил на пятый день… Радость от того, что отвоевались, через пятнадцать минут в дорогу, в часть. Радость, потому что уцелели в этом аду. Три месяца отчаяния, страха и бесстрашия… Уцелели! Война не кончилась, но они свое отпахали, на смену идут другие. Дай им Бог! И вдруг нарастающий свист. И тьма… На пятый же день стал видеть лица.

– Выхаживать тебя надо, мальчик, – сказала медсестра, – родных бы надо, а кто ты? Так бывает. На войне бывает.

Он уже знал, кто, откуда, как зовут мать и отца, какую школу закончил, с кем дружил, в кого влюбился перед армией. Сказать не мог. Контузия, тяжелое ранение в голову. Забинтованный с головы до ног. Места живого на теле не было. Миленьким называла медсестра из реанимации. Приходила, когда в палату перевели. Он потом спрашивал, почему? Почему к нему?

– Глаза у тебя были особенные. Беззащитные, зовущие. Все вы там были, как дети, но звал ты.

Не помнил, чтобы звал, но руку ее ждал. Появлялась надежда, что образуется все, не закончилась жизнь, а боль он потерпит. Потерпит! Она и написала однажды на листке: «Может, это тебя разыскивают родные. Город в бреду называл, еще до операции. Смотрела на карте. Есть такой. Они оттуда. Читай и мигни, если «да». Он увидел свое имя, фамилию, город, название улицы, номер квартиры, номер части, в которой служил. Не моргнул, прохрипел: «Да!»

Прилетели отец, мать, сестра. Увидел, как у матери мелко, мелко задергались веки. Наклонилась, припала к бинтам… Позднее рассказали, как в открытое окно залетел голубь и они разволновались. К вести! От него ведь не было писем. Последнее пришло из Грозного несколько месяцев назад, одна строка: «Нас перевели сюда. Ненадолго. Не волнуйтесь. Целую». Никакой информации в военкомате. Никакой на «горячей линии». Никакой в части. Думали, ошибка. Какой Грозный? Он ведь служил на севере. Мальчишка. Какая война?

Голубь залетел, побился о стены… Не прогоняли, замерли! Мать в тот день с трудом пробилась на телефон очередного госпиталя. «Может быть, это ваш, устало ответил врач, – город совпадает. Вы приезжайте!» Мать и попросила показать солдату листок с адресом.

Через месяц его отправили в госпиталь другого южного города. Операция! Еще операция… Он бы не выдержал, но кроме материнских и отцовских рук была та теплая, нежная, осторожно ласкающая. Были глаза. Голубые! Они так многое обещали.

– Полюбила тебя, – сказала она, – вот и приехала сюда. Медсестры нужны везде.

Он не поверил. Видел себя в зеркало. Не богатырь с румяными щеками, каким прежде был. Исхудавший парнишка с запавшими глазами, на костылях. Не поверил, а когда вернулся домой, затосковал. И все – равно не верил, ни ей, ни себе. Какая любовь, если инвалид на всю жизнь? Но письма писал, а через год поехал в тот самый госпиталь, где она осталась работать. Не хватало ее руки. Не хватало! Марина, Маринка… Лучшая из всех, кого встречал. Она его не узнала. Высокого, плечистого, возмужавшего, а он смотрел на нее и счастливо улыбался.

– Я за тобой. День на сборы хватит?

– Как это за мной? – смутилась она, – я ничего не обещала.

– Обещала. Жизнь! В ней должна быть ты.

Не было у него женщин после ранения, а до армии случайные, наивные, как и он. Эта ласкала опытно, осторожно. Все – таки ранение, операции. Он забыл обо всем. Забыл. Только почему – то ломило зубы. Здоровые. Потом она сказала, что от волнения это, а, может, нерв задет. Посоветовала пасту… Ехать отказалась.

– Привыкли к тому, что я прихожу, говорю, улыбаюсь. Многие не знают, кто они, откуда, как не знал ты. Ты уже сильный, они слабые. Не обижайся. Я приеду. Потом…

– Ты здесь не единственная. Может, без тебя, Марин?

Она обцеловала все его шрамы. Прижалась горячо, мягко.

– Потом, Витя, потом. Ты жди!

Он и ждал. Часто болела голова, ломило зубы, но поступил в институт на ветеринарный. Учился, лечился. И ждал! Приехала через два года, уставшая, подурневшая.

– Я еще и не молодуха, – усмехнулась она, – старше на двенадцать лет.

– Для меня молодая. Еще детей нарожаем.

Не нарожали. Был когда – то неудачный аборт. Для него ребенком стала она. Как оказалось, в себе не очень уверенная, чуть взбалмошная, но очень добрая. И любимая. Любимая! Годы летели, а он их не замечал. Чего их считать, если все хорошо? Маринка рядом. Счастье в сердце. Чего желать?

Тридцать семь ему. Давно позади институт. Своя ветклиника, клиенты. Есть квартира для Маринки, есть для себя. Так решила она несколько лет назад. Он обиделся, не понял.

– Одной иногда побыть хочется. Старею, видимо.

– Так давай на острова. Выбирай. Впечатления нужны. Жаль, что мне нельзя.

– Думаешь, от этого станет легче? Рвануть бы в горы…

И рванула! И бредит теперь Аннапурной, Непалом, как будто нет на свете других мест. Ему бы спокойней было. Голова болит редко. Может, организм приспособился. Может, последняя операция прошла успешней, чем те, сразу после ранения. Спасли и слава Богу. Не одного его надо было спасать. Последнюю делал в Германии. А зубы ломит. Маринка же сказала, от волнения. Вот где она сейчас? Надо еще раз подруге звонить.

– В ресторан устроилась, помощником администратора? Чушь какая – то. Какой из нее организатор?

– Но ты же не дал денег, – съязвила подруга, – заработает и махнет на свою Аннапурну.

– Детский сад, – рассердился он, – объяснила бы по – человечески, зачем она ей нужна. Звезды, луна… Не семнадцать же лет и даже не тридцать.

– В тридцать она в аду была. Видеть вас, безруких, безногих, безносых, тяжело было. Я бы не выдержала.

– Это она тебе сама сказала?

– Это я так думаю. Разве не знаешь, что до сих пор снятся эти ребята? И тоска начинается, а в горах все уходит. Приняла ее Аннапурна, понимаешь? Не океаны, не моря. Гора!

Он не знал. Думал, капризы женские, кризис. Поделиться могла. Родной человек. Война значит Маринке снится. Солдаты изуродованные. И ему иногда тоже! Но дела, дела, к вечеру едва ноги держат. А у нее секретарская работа. В медсестры больше не захотела. Дома ни детей, ни особых забот. Значит плывут воспоминания, не дают покоя. Маринка, Мариночка… Что же делать – то?

– Хочешь совет дам? – спросила подруга.

– Не хочу! Позвони ей. Скажи, чтобы расторгла контракт и возвращалась домой. Вместе полетим в Непал. Вместе поднимемся на эту гору. Может, пойму то, что до меня не доходит. Срочно звони.

– Тебе же нельзя, Витя.

– Не знаю уже, что нельзя, а что можно. Звони!

Как же ломит зубы. Где эта чертова паста, где таблетки? Может, и нельзя, может, там, на Маринкиной волшебной горе, закончится его жизнь, но он попробует. Происходит то, что должно произойти. Он попробует. Ради теплой женской руки, которой стало одиноко рядом с ним. В самом сердце Высоких Гималаев он ее поцелует, как в первый раз. Под огромной луной!

Как тогда в парке возле госпиталя. Пахло лекарством, не было луны, очень сильно болела голова, но он так хотел маленькие Маринкины губы и говорил что – то волшебное про звезды. Забылось про звезды – то. Забылось…

Ключ

Детектив был скучный, но Нина читала. Такой и выбирала, без страстей и крутых интриг, чтобы душа слегка онемела. И не крутились бы мысли о мужчине, который уехал, не оставив даже записки. Случайный человек в ее жизни. Конечно, случайный. Вечер и ночь, всего – то! Жесткие губы, шершавые ладони. Забудутся! Он ведь предупреждал, что уедет. Подумаешь, тело сходит с ума! Вот дочитает книгу, выспится, наплавается в бассейне… Работа, деловая поездка в Сербию. Забудется!

– Не спишь? – это подруга, тоже сова, полуночница.

– Чай пью, с мятой. Читаю.

– И звонка ждешь, от ненормального, который звонит и молчит. Неосторожная ты, подруга.

– Аська, я ключ нашла.

– И открыла?

– Открыла.

– Кому? Рассказывай.

– Не по телефону же. Ты приезжай. Шарлотку сегодня пекла, а есть некому. Выбросить, что ли, этот ключ? Навсегда!

– Только посмей! Я уже одеваюсь. Жди.

Кому еще рассказывать, как не Аське? Только психологу, к которому она ходит на сеансы. Не пошла бы, но замучила тоска. Сама не справилась. Психолог и спросил однажды, а где ключ от любви? Выбросила или спрятала? Ответить надо было, не думая. Как она растерялась! И неожиданно выпалила: «В сумке, наверное, среди всякого хлама». Не могла выбросить, потому что пробивалась мелодия любви. Иногда! Заполняла душу светом. И казалось, что вот завтра, непременно завтра, она обнимет за теплую шею родного мужчину. И уйдет одиночество. Не было теплой шеи. Не было мужчины. А ключ где – то в большой сумке. Да! Ключ, которым можно открыть себя. Она ведь захлопнула дверь в юности и ни разу с тех пор не открывала.

– Ключ надо найти, – сказал психолог, – иначе никогда не избавитесь от одиночества. Кстати, а почему среди хлама?

Нина пожала плечами:

– Не знаю. Может, потому, что перестала себя ценить.

Ох уж эти ассоциации! У каждого есть сумка негативных эмоций. У нее большая. Чего там только нет? Копаться противно, но она попробует. И нашла. И открыла этому, то ли тоже сове, то ли беспокойному жаворонку. Наивная!

Наивная, как белокурая девчонка из юности, шелковистый цветок… Любила! У него была большая родинка на бедре. И маленькая на животе. Боялась, что их можно случайно содрать, повредить. Он смеялся. Густые усы и губы накрывали ее горячий рот. И мир превращался в пылающую точку, которая неслась куда – то. Куда? Может быть, в самую сердцевину неба, чтобы взорваться ворохом сверкающих звезд.

– Кузина, – говорил он потом, – я тебя обожаю.

Какие запреты, если любовь? Как бабочка на огонь, как бабочка… Два жарких лета. Он приезжал с севера к морю, в их дом. К ней! Наивная. Приезжал к морю. Поняла, когда женился и написал: «Ничего не было. Просто глупости. Просто шалили. Забудь!» Разве забудешь? В одной точке сошлось другое: обида, тоска, одиночество. И вдруг этот Юрий из ночных телефонных звонков. Он тоже хотел только тело. Сама ключ достала, некого винить.

…Юрий приехал домой только к вечеру. Позади остались длинная дорога, чужой город, красивая, застенчивая женщина. Уехал, не оставив записки. Не прикоснулся тихим поцелуем, не разбудил. Она так и не узнала о нем ничего. Да и он о ней тоже. Зачем? Было любопытство, вот и поехал за тысячу верст, а там ничего особенного. Ужин, постель, всхлипы. Почему – то всхлипы. Он растерялся и был неловок. Ни к чему такие приключения.

Принял ванну, сварил кофе, заказал ужин из ресторана. Все, как обычно после того, как к другому ушла жена. Все, как обычно уже несколько лет. Работа, дом, иногда женщины. Обязательно дорога, скорость и риск, которые примиряли с жизнью, и она уже не казалась серой. И еще телефонные звонки. В полночь! В трубке уютно и романтично звучал женский голос, а он улыбался и молчал. Уже и не вспомнить, чей он номер искал полгода назад в записной книжке, какие цифры перепутал. Женщина повторяла, как мантру:

– Слышишь, не звони, а если звонишь, не молчи. Скажи что – нибудь.

Могла бы просто отключить телефон. И он бы мог не звонить, но забавляло. Чудачка! Конечно, чудачка, а душе становилось теплей.

– Открой окно, посмотри на небо. Даже если тучи, за ними звезды. И одна из них твоя. Попроси у нее удачи. У своей звезды просить не стыдно. Смотри, проси и благодари, слышишь?

Слышал и молчал, не знал, что ответить.

– Ты сова или беспокойный жаворонок, которому почему – то грустно… Понимаю, но лучше не звони! Я люблю свою полночь, чай с мятой и медом, сонаты Бетховена. Это мой час, слышишь? А ты все портишь.

Представлял ее хрупкой блондинкой, большеглазой, мечтательной, романтичной. Молчал иногда долго, закрыв глаза.

– Слышишь, я сейчас приоткрою шторы и сама попрошу за тебя у неба.

Однажды он все – таки сказал:

– Мне нравится вас слушать. Со мной никто так не разговаривал. Вот и звоню. Вы же не отключаете телефон.

Она помолчала и смущенно ответила:

– Не отключаю. Привычка с юности. Как вас зовут?

У него дрогнуло сердце. Словно поманила, пообещала чудо, которое не случилось. Не случилось, увы! И он рванул в дорогу, домой от нее спящей… Вот ест на ночь мясо и ничего не ждет. Она, должно быть, пьет свой чай, телефон все – таки отключила. И славно. Взрослые люди. Пошутили и хватит.

Ася смотрела на подругу и жалела. Красивых таких поискать, а открыла себя какому – то психу. Стоило искать ключ? Тридцать лет не возраст, все еще впереди.

– Аська, он не псих. Я плакала, разочаровала его, потому и уехал.

– Ты рассказала ему о кузене?

– Ну, что ты! Было хорошо, понимаешь? Родной такой, ласковый, страстный. Слезы сами… Текли и текли.

– Что ты смотришь на телефон? Звони ему. Молчи, если не сможешь говорить. Он же молчал. Ох уж эти комплексы!

– Не буду. Я просто труха в тридцать лет. Кому это надо?

– Убила бы твоего кузена.

– Аська, я же все тогда понимала. Знала, что расстанемся, но такая вот была любовь. И не говори мне о нем. Больно! Давай съедим шарлотку и спать.

Утром она проводила Асю. Вымыла полы, бросила в стирку белье, вычистила пепельницу. Открыла окна, чтобы морозный ветер пробежался по комнатам. Неожиданно разозлилась. Где этот символический ключ? Выбросить его к черту. Не будет его и не надо. К психологу больше ни ногой. Заведет белую кошку с голубыми глазами, разведет цветы. Живут же люди спокойно, без тоски и любви. И она, наверное, сможет. Или не сможет?

Юрий ложился спать рано, а к полуночи просыпался. Вспоминал тревожное: «Ты слышишь?» и думал, что это была не забава. Она волновалась за незнакомого человека, который искал тепло. И он не шутил. Голос радовал, волновал. Его не посылали к черту, не кричали, что мешает спать. Молчание слушать трудно. Она слушала. Почему же было скучно при встрече? Может, потому, что ворвался торопливо, бесцеремонно и она застеснялась. И плакала. Плакала – то почему? Иногда пытался звонить. В черной ночи раздавалось холодное, чужое: «Номер не обслуживается». Не обслуживается! Что там с ней случилось? Надо ехать.

Дорогу переметал снег, быстро темнело. Представил, как она улыбнется, затеребит белокурые волосы, смутится. Ничего, он везет ей ворох цветов. Разных, потому что не знает, какие любит. А тогда о цветах не подумал. Ни о чем не подумал, кретин! Просто переспал, как со случайной женщиной. И даже не помнит, какая у нее грудь. Наверное, маленькая, уютная. И губы не помнит. Только голос, волосы и всхлипы.

Он уснул за рулем, недалеко от ее города. Водитель Скорой поднял с дороги мобильник, который непрерывно звонил. Женщина взволновано говорила, что выбросила очень важный ключ, а точно такой же только у него. И она ждет, скучает. Что ей ответить? Он всего лишь водитель, врачам не до звонков. Лучше пока промолчать.

– Слышишь меня? Мы так мало с тобой говорили, ничего не поняли друг о друге. Может, в полночь к нам приходила судьба? Не молчи.

Водитель отключил телефон. Не жена. Какая – то заполошная. Разберутся потом, если выживет. Ему – то какое дело?

– Аська, – переживала она, – я почти призналась в любви, а он ни слова. Отключился. Это так унизительно.

– В какой любви, Нина? Ты же ключ выбросила. Было и было. Нечего страдать. Дама, а ведешь себя, как подросток.

– Знаешь, я поняла, что для женщины ключ не так уж и важен. Рано или поздно найдется мужчина, который откроет дверь своим. Он нашелся. И что?

– Ой, подруга, только не жди его. Пустое! И вообще выбрось эти ключи из головы. Мало ли что советуют психологи. Профессия у них такая. А я тебе просто подыгрывала.

– Знаю, из жалости. И все – равно, спасибо. Что бы я без тебя делала? Кому бы в жилетку плакалась? Знаешь, а полночь стала такой пустой. Все, все, молчу!

Он в полночь и позвонил, через месяц:

– Слышишь меня? Я в твоем городе. В больнице, но уже почти все нормально. Торопился к тебе и не доехал. Вот как бывает. Что ты молчишь?

– Не молчу. Просто думаю. Если звонишь, значит твой ключ точь в точь такой, как мой. Придешь и откроешь дверь.

– Не понял, о чем ты. Если потеряла ключ, смени замок, вызови поскорей мастера. Я еще нескоро приду, да и ключ, конечно, другой.

– Не другой. Я тебе рада, слышишь? Завтра приеду, жди.

Опять ничего не понял, кроме того, что приедет и рада. Позвонил бы раньше, но не мог ходить. И раздражался бы, а кому это надо? Женщины не любят слабых. И был благодарен за то, что не ахает, не восклицает: «Если бы я знала!» Как сложилось, так и сложилось. И вдруг пронзила догадка. Это же от нее были фрукты, соки, бульоны каждый день. От кого же еще? Друзья и родные приезжали нечасто. Ее рука смачивала водой пересохшие от наркоза губы. И значит не снилось тихое: «Ты меня слышишь?» Не будет спрашивать. Сегодня не будет. Полночь это время совсем для других слов. Что она сказала про ключ? Не понял, а это же так просто!

– Не знаю, какие ты любишь цветы. Но догадываюсь, белые розы.

Она промолчала. Конечно, белые. Только такие никто не дарил. Кузен приходил с бордовыми. И каждый раз она умудрялась уколоться. Он брал ее ладони в свои, дул на них и смеялся: «Какой же ты у меня ребенок!» Ей и было семнадцать. Зачем только вспомнила? Было так хорошо и счастливо.

– Я приду с белыми розами, открою дверь своим ключом. Своим!

– Замолчи, замолчи. Не надо никаких роз. Я их боюсь. И белых тоже. Шипы, кровь… Не хочу!

– Ладно, – сказал он с грустью, – я приду, а там будет видно. Отключай телефон. И спи.

Представил ее у окна с отдернутыми шторами, с чашкой чая. Одну в ночи. Думал, чудачка, а она кем – то ранена. Бедная! Он умел жалеть, но никогда не любил. Это она уверена, что ключ точь в точь, а если нет?